Шулма. Степная ведьма
Когда взрослеешь, начинаешь понимать: мир — он не плоский и не чёрно-белый. Он слоёный, как бабушкин пирог, где каждая ушедшая эпоха оставила свою начинку. А в детстве ты ничему не удивляешься, ты просто живёшь и впитываешь. Люди вокруг — они просто люди. Русские, калмыки, казахи — какая разница? С кем двор делишь, с тем и дружишь. Немного странно, конечно, было, что молятся в семьях разным богам. Особенно в эпоху, когда в школе у доски нам твёрдо объясняли: Бога нет вообще, мы строим светлое будущее. А наши бабушки всё равно упрямо шептали свои молитвы.
Но я хорошо помню, как была по-настоящему поражена, сделав для себя это первое открытие: оказывается, мистика у всех народов разная! Не просто имена у нечисти другие, а сама суть иная.
Первой мне об этом рассказала подружка-калмычка в школе. Мы как-то разговорились на переменке о страшных историях, и я спросила:
— А у вас колдуны есть?
Она лишь пренебрежительно махнула рукой:
— Нет. Это у вас, у русских, такое. У нас самый страшный грех — харал (проклятие) на человека в храме поставить. Пожелать зла в святом месте. А если ты по жизни злая, бесчестная, жадина и завистница, тогда после смерти или даже при жизни в шулму превратишься. Степную ведьму. Вот она по-настоящему страшная.
Я слушала её и не могла понять. У русских, судя по рассказам моих прабабушек, чтобы стать колдуньей, нужно было столько всего сделать! Дар от умирающей перенять, учиться годами, целые «учебники» заговоров наизусть зубрить, испытания на перекрёстках проходить, и всё это с оглядкой на церковные праздники да фазы луны. А тут — никакой тебе учёбы, никаких экзаменов! Будь просто подлой и злой, и раз — все магические «плюшки» уже у тебя в кармане! Несправедливо как-то.
Сейчас, конечно, я понимаю, насколько это было по-детски наивно. Но тогда мне казалось: у русских ведьм — это сложная профессия, с экзаменами и стажировкой, почти как в институте. А у калмыцких — серьёзная должность, на которую даже учиться не надо. Заслужила скверным характером магию, и иди себе, людей пугай. И представляла я её: она не зубрит толстые книги в полночь при свечах, не стоит на морозе босиком на кладбище, а просто живёт себе в степи, знает все тайны ветра и песка. Считает колючие звёзды, и всё это — без единого домашнего задания!
Смешные, наивные мысли. Но именно они впервые показали мне: мир — это не одна большая сказка с общими для всех правилами. Это множество разных сказок, и у каждого народа свои тайные тропинки в ту страну, где живут чудеса и ужасы. Свои ключи, свои замки, свои страхи.
И знаете? До сих пор, когда горячий ветер в степи поднимает вихри пыли, крутит их воронками над самой землёй, мне кажется: это не просто непогода. Это кто-то невидимый ведёт свои уроки. Только уже без детских тетрадок, без скучных правил и без звонков на перемену.
***
Потом многие рассказывали о встречах с шулмой. Как она кружила одиноких путников ночами по степи, заставляя ходить по песку кругами до самого рассвета. Как в старину, говорят, младенцев воровала — тех, кого плохо берегли, о ком мало молились. Но самую страшную историю я услышала, когда была уже взрослой.
Мы отмечали у подружки день рождения. Собралось много народу, сидели за большим столом, и разговор как-то сам собой зашёл о мистике — кто что видел, кто что слышал. И один из наших, Виталик, крепкий мужчина в самом расцвете сил (ему тогда под тридцать пять было), решил рассказать свою историю. До этого он всегда помалкивал, а тут вдруг разговорился.
— Это было сразу после армии, — начал он, и голос у него мгновенно стал другим — глуше, тише, будто он боялся, что его услышат за окном. — Решили мы с друзьями отметить мой дембель поездкой на охоту. Баатр взял у отца новенький УАЗ, только с завода пригнали, в салоне ещё свежей обшивкой и краской пахло. Мы с Саналом взяли ружья. Загрузили палатки, патроны, припасы на неделю — машина полная под завязку, даже ногу поставить некуда. Поехали. Настроение бесшабашное, по радио песни поют, мы подпеваем, горячий ветер в открытые окна бьёт.
Едем уже по глубокой степи. Ближайший населённый пункт километров за полтораста позади остался. Кругом одна серая полынь до горизонта, небо выгоревшее, белесое, жарынь невыносимая. И вдруг, откуда ни возьмись, стоит прямо на пыльной дороге старуха-калмычка. Вся в чёрном, две седые косы спрятаны в чёрные чехлы-шиверлыки, в руке узловатая палка. Машет нам рукой — мол, остановитесь, подвезите.
А мы — молодые, глупые, горячие — проехали мимо, даже не притормозили. Ещё и посмеялись вслед, высунувшись из окна:
— Куда тебя, бабка, на патроны, что ли, сажать? У нас места нет, сама видишь!
Проехали мы километров двадцать, и вдруг как грохнет! Вылетает из колеса ступица. Новый УАЗ, отец Баатра его только купил, а тут такое! Откуда? Как? До сих пор не понимаю. К счастью, мимо чудом пылил старенький КАМАЗ в ближайший колхоз. В те времена в колхозах можно было легко договориться: запчасть б/у за бутылку достать, а то и просто за «спасибо», если люди хорошие попались. Меня отправили с шофёром, а друзья остались колесо разбирать, ждать на жаре.
Пока доехал, пока нашёл нужную железяку в гаражах колхозных. Потом договорился, чтобы меня на мотоцикле обратно подбросили... В общем, уже темнеть начало. Солнце за горизонт рухнуло. Приезжаю — Санал с ружьём наперевес у машины стоит, бледный как полотно. А Баатра вообще не видно.
— Не поверишь, Виталик, — говорит мне Санал, и голос у него дрожит, зубы стучат. — Как ты уехал, через полчаса эта бабка появилась. Та самая, в чёрном. Откуда взялась в голой степи — непонятно. И давай вокруг нашей машины бегать. Нет, не бегать — летать! По кругу, по кругу, всё быстрее и быстрее. И говорит что-то на своём, быстро-быстро, и смеётся так, что кровь стынет в жилах. А потом зависла в воздухе прямо перед капотом, смотрит на нас сквозь лобовое стекло и хохочет. Баатр на заднее сиденье забился, трясётся весь, шепчет: «Шулма… шулма это, пропали мы». А мне так страшно стало, что я ружьё схватил и два раза дуплетом в воздух выпалил. Только тогда она исчезла.
Собрали мы колесо кое-как, дотянули в машине до рассвета, вздрагивая от каждого шороха. На охоту, конечно, никто уже не поехал. Развернулись и погнали домой, молча, не сговариваясь.
А через месяц Санал повесился. Ни с того ни с сего. Парень молодой, здоровый, в семье всё прекрасно, а пошёл и повесился в сарае. Чуть позже Баатр попал в страшную аварию — на всю жизнь калекой остался, еле с того света вытащили.
А я… Я перед той злополучной поездкой как раз с Наташей познакомился. Влюбился по уши, всё так хорошо складывалось. Через три недели после степи она разрешила проводить её после танцев. Сидим мы с ней на лавочке у её калитки. Час ночи, тишина, только собаки где-то вдалеке брешут. Вдруг у неё в тёмном дворе — вой. Такой страшный, тягучий, что у меня волосы на затылке зашевелились, ледяной пот по спине побежал. Но я же жених, должен храбриться:
— Да это, наверное, щенок где-то застрял. Пойду посмотрю.
Зашёл я во двор, обошёл дом. Темно, хоть глаз выколи. Достал коробок, взял сразу несколько спичек, чиркнул, чтоб поярче вспыхнуло. Поднимаю голову — а прямо передо мной стоит девочка. Лет шести. В нелепом зелёном пальтишке, в розовых сапожках. Волосы светлые, длинные, до пояса. Красивая такая, кукольная. Если бы не глаза. Глаза — красные, горят в темноте, как у дикого зверя. И вдруг она как завоет прямо мне в лицо! Жутко, протяжно, словно степная волчица!
Я оттуда бежал так, что пятки сверкали. Вылетел за калитку, плюхнулся на лавочку рядом с Наташкой, отдышаться не могу, сердце из груди рвётся. Сказал ей: «Щенка чужого выгнал, всё в порядке». А сам до самого рассвета просидел с ней, анекдоты без остановки травил, лишь бы она не ушла и мне одному домой в темноту не идти. Всё боялся — вдруг эта кукла с красными глазами там, за углом, меня дожидается.
И пошло с тех пор как по писаному. В городе гуляем при свете дня — всё нормально. С родителями её познакомился, она — с моими, к свадьбе дело идёт. Но как только мне к Наташе в дом заходить вечером — сразу жуткий вой за окнами начинается. И в окне её комнаты та самая девочка стоит. Смотрит на меня и красными глазами во тьме светит. Вой этот все слышали: и Наташа, и её родители, а вот девочку в окне — видел только я один.
В общем, не выдержал, рассказал всё своим. И началось. В церковь ходил, на службах стоял, молился. К бабкам-шептуньям ездил — они надо мной шептали, воск выливали, кругами водили, а толку ноль. Девочка не уходит.
Тогда собрали меня родители и отправили в Астраханскую область — там в ту пору единственный действующий буддийский хурул был на всю округу. Монахи меня выслушали внимательно, головами покачали и сказали как отрезали:
— Шулма. Повезло тебе, парень. Если бы не пришёл к нам сейчас — и тебя бы уже не стало, как тех твоих друзей.
Жил я у них при храме почти месяц. Молились с утра до вечера, читали священные мантры, я крутил молитвенные барабаны-кюрде. И отпустило. Ушло. Растаяло, как утренний туман над раскалённой степью.
Как видите, жив, здоров. Наташка вон рядом сидит, двое дочек у нас растут. Но ту кукольную девочку в зелёном пальтишке с волчьими глазами я, наверное, до смертного часа не забуду.
***
Виталик умолк. В комнате стало тихо — так, что слышно было, как громко тикают настенные часы. Мы сидели и молча смотрели друг на друга, и каждому вдруг показалось, что там, за окном, в густой темноте, кто-то мелькнул. То ли ветер качнул ветку старого дерева, то ли это шулма стояла и слушала. То ли сама степь напомнила: «Я здесь. Я живая. Я помню всё. И никуда вам от меня не деться».
Я ехала домой на такси, смотрела в окно на убегающие огни и думала: вот так и живём. Между страхом и надеждой. Между верой и неверием. Между теми, кто ушёл навсегда, и теми, кто пока остался. А степь стоит и смотрит нам вслед своими древними курганами, своими суховеями, своими забытыми могилами.
И кто мы для неё? Прохожие? Неразумные дети? Гости на один короткий час?
А может, мы и есть те самые шулмы для неё? Чужие, непонятные, шумные пришлые, которые строят свои бетонные дома на её костях, распахивают её вековую целину, тревожат её древний сон? Может, это она нас боится? Может, это мы для неё — наваждение, морок, неизбежная беда?
А степь всё так же дышит за окном. Тихо, ровно, как огромный спящий зверь. И никогда не знаешь, что ей приснится в следующую минуту. И кто в этой темноте приснится нам. И проснёмся ли мы вообще. Или так и останемся навсегда там — в её снах, в её сухих ветрах, в её бесконечной, древней, всё помнящей тишине.
