Баба Яга против!

— И хтой-та такой храбрый взялся тут грядки мне топтать? А ну-ка, избушка, вниз!

Две мощные, покрытые чешуйками, птичьи лапы покрепче ухватились за грунт и резко опустились на землю, отчего избушка опасно накренилась.

— Ты чаво это, окаянная? Аккуратней надобно.

Дверь избушки открылась, и по волшебству от порога к земле развернулись три покосившиеся от времени ступеньки. Из домика показалась старушка. Сама бледная, нос крючком, на одну ногу хромает, подволакивая её. Спустилась, кряхтя, и носом так и водит по ветру, принюхивается.

Аккурат перед избушкой грядки: травки-муравки, крапива, морковка, капустка, свеколка, да целая грядка золотистых, налившихся силой тыкв. Это только языки бескостные разносят, мол нечистая сила добра молодцев да красна девиц употребляет в пищу. На кой ей те молодцы, да девицы, когда полно солений и варений, трав душистых сборы, грибов вязанки сушёные, мёда крынки полные? Да до реки молочной с кисельными берегами один перелёт в ступе. Но если бы хоть на минутку люди призадумались, чем старушка всех дурачков потчевала, откуда щи, каша, пирожки, то может и не разносили бы молву чёрную. Всякое молва разносит, да вот что правда, а что навет никто разбираться не торопится.

Жёлтый блин луны разогнал робкие лапки тумана и чётко высветил нарушителя, который барахтался среди пузатых тыквин. Добрый молодец, хотя добрый ли, если пришёл ограбить пожилого человека, пытался подняться, но вязкая земля, набухшая после щедрых дождей, не отпускала. Яркая красная дутая куртка почти гармонично смотрелась среди пожелтевшей бахчи и налившихся охрой плодов, да вот брань, доносившаяся оттуда, совсем была не к месту.

Баба Яга постояла, понаблюдала за нелепыми попытками незваного гостя выпутаться, да и щёлкнула пальцами, и вмиг плети и усики травяные скрутили молодца. Тот замер, как испуганный заяц, разве что уши не прижал, хотя лопоух был, или это наросты какие на голове чудные мигали огоньками Яге не понятно было. Повинуясь движениям пальцев старухи, спеленатый вор предстал пред ведьмой. Смотрит, трясётся, слова сказать от страха не может. А старуха так носом и втягивает воздух, словно гнильцу вынюхивает.

— Не тот русский дух нынче, не тот. Шиша, Мара! — позвала Яга.

Из леса высунулись две мелкие зелёные девчушки. Глазки блестят, носы острые, сами невысокие, словно чурки берёзовые полосатые, совсем ещё юные. И смотрят на ведьму преданно.

— Какой давеча был день?

— Так последний день листопадня, бабушка, — хором отвечают юные кикиморы.

— От оно что! За тыквой, значит явился, окаянный. Будет тебе тыква, милок, или ты тыквам.

Щёлкнула Баба Яга ещё раз пальцами, и тут же плети тыквенные туже скрутили воришку, усики со всех сторон потянулись к нему и стали постепенно утягивать барахтающееся, словно птица в силках, тело обратно к тыквам, да погружать его в землю сыру. Постепенно на комьях земляных остались лежать только вещи: куртка красная, «уши», мигающие огоньками, штаны синие, обувка с разноцветными полосками, да светящаяся прямоугольная коробочка.

— Бабушка, а почему вещицы то остались? — спрашивает Мара.

— А зачем ему тыква? — вторит ей Шиша.

Принюхалась Яга, поморщилась.

— Мало настоящего в них. Ишкусственные. Вот землица и не прибрала их.

Она пожевала губами, пошатала свой нижний жёлтый зуб пальцами, вроде держится ещё. Подняла голову к ночному небу, задумавшись. Лунный блин, словно испугавшись, нырнул за ближайшее облако. А робкие туманные щупальца прокрались обратно в огород, скрывая место преступления. Кикиморки ждали продолжения. Все знали, что тыквы то у ведьмы лесной не простые. Не зря ведь даже феи к ней за ними прилетали, выменивали на пыльцу. Вот только, что они дальше с ними делали, то ли у незамужних девиц на что выменивали, то ли испытания им с ними устраивала. А может и транспорт какой мастерили, Баба Яга не вникала в причуды дивного народца, да и не упомнит уже за давностью лет. Да и давно их не видать что-то, закупорились в своих холмах. А старуха всё равно растит свои тыквы каждый год. Радуют они её своими яркими красками в их бледном царстве. Но вот повадились последние годы разорять огород ходуны да спорщики всякие. Житья от них не стало.

— Поветрие, тьфу ты, поверье у них, значится, такое есть, если вынуть у тыквы нутро, засунуть тудыть свечку, то нас пужать будет.

— Почему?

— Так знамо чаво, время истончение грани меж мирами пришло. Из Нави в Явь попасть можно на переломе шо наземь плюнуть. Но раньше смертные нас боялися, уважали. Задабривали всячески. И рядились, чтоб в день энтот мы не могли их распознать, раз свободно могли проникнуть в живой мир. Люди всегда пытались свои страхи побороть, энтого у них не отнять, — тут Яга уважительно причмокнула, — и посему празднества справляли: Самхейн или Сауин, не упомню ужо, Велесова ночь в тутошних краях звалось. На Купалу, помнится, мы знатно порезвиться могли — ведьма мечтательно прикрыла веки. — В общем, чтоб не пужаться, значит, нас устраивали всякое: то бабу соломенную сожгут, то через костёр сигают, а то маски натягивают, чтоб мы, значится, не распознали в них смертных. Но это я ужо говорила. Так, друиды, там, всякие свои обряды справляли. Шаманы песнопения затягивали, да в бубны били, по всему лесу такой шум стоял. Как вспомню, так голова гудить, аки улей потревоженный. Потом эти христи пришли со своими порядками, да только вот сложно выкорчевать, то, что веками проросло. Так они своих святых приплели, много их наплодилося то. Вот всех и поминали разом. Время идёть, люди забывают, что к чему. Перемешалося всё в них. В церквы эти свои ходють. А веры то нет. Здания токмо и остались. Всё потеряли: знания, память, богов. А главное страх! Хеллоины у них теперь всякие. Рядются без понимания, пужают друг дружку за сласти. Тыквы воруют у честных ведьм! Тьфу.

Яга гневно потрясала кулаком в сторону Калинова моста. Сплюнула, ещё раз, да как зыркнет на кикимор.

— Совсем заболтали меня, трещотки. А ну-ка, вещицы выкиньте на ту сторону. Нечаво тут у нас экхологию загрязнять.

Шиша и Мара подхватили оставшиеся от вора вещи и понеслись в сторону реки Смородинки. Ведьма смотрела им вслед. Шустрые, управятся быстро. Развернулась в сторону лысой горы, что виднелась за тёмной стеной леса, сунула два пальца в рот да, как свистнет, что ближайшие деревья так и пригнулись к земле.

Минут через десять над избушкой, раскинув широкие крылья, скользнула тень. Перед крыльцом приземлился Змей Горыныч.

— Ну, чего тебе, старая? — спросила средняя голова.

— Чего не спится? — зевнула правая.

— Опять без нас никак? — съехидничала левая.

— А ты, я смотрю, балакать много стал, да? Видать зелья мои тебе больше без надобности?

— Не, ну а что сразу зелья, то? Я же пошутил.

— Ты пошутил, я — посмеялася. Знаешь чаво, касатик, слетай-ка к Калинову мосту, поверни-ка евой.

— На кой? — удивился Горыныч.

— Многоть любителей тыкв развелось последнее время. Шастають, тута, грядки мои топчут и топчут.

В руках Яги из кармашка появилась склянка волшебного стекла, а ней искрилось золотинками зелье, что делало шкуру Змея Горыныча прочной, сверкающей, а главное чистой от вредителей да паразитов всяких.

— Ой, ну подумаешь шастают. Ну погоняем их маленько. Тебе что, жалко?

А у самого глаза так и косят на пузырёк. Левая голова даже облизнуться успела. От старухи это не укрылось, и склянка исчезла опять в кармашке. Баба Яга, кряхтя, поднялась по ступенькам, которые тут же исчезли, стоило ей только переступить порог.

— Баба Яга против! — и захлопнула за собой дверь.

Избушка тут же поднялась на ножках и повернулась задом к Змею. Тот потоптался ещё какое-то время, да и полетел в сторону реки Смородины.

Старушка сидела у окна и наглаживала кота. Тот довольно ластился и урчал. Вдалеке послышался скрип разворачиваемого моста. Застонали стражи. Испуганно всколыхнулся туман, да все и затихло. Баба Яга достала склянку и протянула её коту.

— Баюшка, снеси Горынычу.

Кот недовольно сверкнул глазами, но всё же взял зелье и выскочил в оконце. Ведь что бы про Бабу Ягу не говорили, обещанное она всегда выполняла.