Голоду конец

1.

У меня есть дочь.

Первое, что я помню — свет.

Мамино лицо в ореоле волос— точно царевна из сказки. Или жар-птица.

Я касаюсь её лица. Мама смеётся и ворчит одновременно. Пальцы проваливаются в улыбку. Весь мой мир сосредоточен вокруг этих губ. Чем дальше от центра, тем больше расплывается картина. 

Из окна бьёт утро. Свет мощный и дрожащий, как от прожектора на стадионе. Не разглядеть, где волосы граничат с пляшущими искрами пылинок.

Сощуриваюсь, и пространство обретает форму. 

Я в колыбели маминых рук. За её спиной зелёные обои — полосы из ромбов и цветов. На линии света блёклая дорожка, жёлтая, как старая газета, которую подстилают вместо скатерти.

У окна тонкие вафельные шторы в яблоках и грушах. Хочется укусить и захлебнуться соком. Груши в огороде дикие. Твёрдые и кислые. Размером с мою ладонь. А яблони старые и не дают плодов. 

Диван разложен, он устал и тянется углом к полу, хочет прилечь. На лаке подлокотника щербины с трёхрублёвую монету. У ног деревянная скамеечка, сбитая под мой рост, и горшок с белой эмалью. Под ними пёстрый плетёный половик. 

Из соседней комнаты скрипит иглой «Малиновка». 

Я вновь смотрю на маму и сияю вместе с ней. Растворяюсь в моменте, но время ускоряется. 

В доме мало детских книг, зато есть взрослые, что остались от деда. Я люблю ту, в которой картинки, про советских космонавтов. По ночам листаю плотные глянцевые страницы. Я ещё не умею читать, просто глажу скафандры и улыбающиеся лица, будто пальцами хочу впитать их смелость. 

Мама просыпается поесть хлеба, не может спать.

2.

У меня есть дочь.

Я помню свет. Монитор слепит в полутёмной комнате. Жалюзи опущены. Мама сидит во вращающемся кресле. Струпья обивки отрываются при движении и фланируют на пол под мелодию из колонок.

За подголовником ореол маминых волос, будто солнце льётся прямо из головы. 

Я пробираюсь мимо дивана, задеваю детский стульчик и едва не падаю под кресло. Мама оборачивается, подхватывает меня и усаживает на колени. Она улыбается, внутри трепещет тепло. 

Мама рисует космонавтов. Блестящие шлемы, громоздкие костюмы, извивающиеся трубки. Мы смеёмся — в зимнем комбинезоне я похожа на космонавта. Мама любила их в детстве. Неужели она тоже была маленькой?

А сейчас мама рисует за деньги. Я не знаю, что такое деньги. Мама объясняет, что на них мы покупаем яблоки и груши. Я люблю яблоки, но груши больше, потому что они мягкие, а у меня только шесть зубов. 

Мама много рисует и часто смотрит в телефон. Туда приходят деньги. И тогда она радуется. Приносит домой пакеты или просит телефон прислать их с каким-нибудь дядей. 

Чтобы были груши, мама часто не спит по ночам. 

3.

У меня есть дочь.

Я смотрю на свет. Проницаемость иллюминатора всего пять процентов, но восходящее солнце плавит воздух в каюте — стирает границы рукотворного и бесконечного. Растворяются стены с полосками сочленений и узорами клёпок. И я растворяюсь вместе с ними под птичий перезвон резервной панели.

Здесь нет ни занавесок, ни жалюзи, только слои жидких кристаллов. Блики, размером со старинную монету, пляшут по стенам. Солнце улыбается, и я проваливаюсь в эту улыбку.

Мы отстыковались от заправочной станции в точке Лагранжа и плавно разворачиваемся левым бортом к Солнцу. Мой персональный восход. 

Я хочу разделить его с дочкой, но улетаю всё дальше. Она смеялась, глядя на мои детские фото: «Ты уже тогда была, как космонавт». А потом я ушла, чтобы спасти её мир. 

В нашем трюме семена и саженцы для нового сада, больше никто на Земле не будет голодать.

Однажды я вернусь, встречу свою маленькую повзрослевшую дочь, принесу ей корзину, полную марсианских яблок и груш.

А она скажет: «У меня есть дочь».