Сталь и асфальт
Я пахну креозотом. Им пропитаны шпалы, по которым я бегал с ранних лет, моя одежда, и, кажется, вся моя плоть. Может, и молоко, которое наши младенцы сосут из материнских грудей, имеет его привкус? Теперь мне кажется, что креозот вездесущ, он с нами от рождения и до смертного ложа. Но мы настолько привыкаем к нему, что не ощущаем его запаха и вкуса. Так и я до определенного момента я не знал, чем пахну. Пока не упал на асфальт.
Рельсы растут сами по себе – куда захотят. Бывает, ляжешь спать – а утром среди твоего двора уже проросла железная дорога. Рельсы не спрашивают нас – у них своя жизнь. А мы строим поезда, чтобы ездить по рельсам и воевать.
Интересно, а у соседей как? То есть, у врагов? Асфальтовые дороги тоже появляются где угодно и когда их не ждут? Впрочем, задавать такие вопросы не следует. Если возникает такой вопрос – прими таблетку, и станет легче.
Когда я был двенадцатилетним мальчишкой, мне пришло письмо от старшего брата. Он служил в артиллерии и писал с фронта. Я открыл конверт и прочел: «Здравствуй, малой! У меня все хорошо. Кормят здесь отлично – каши, супы, компот. Я набрал пять кило. Надеюсь, что и ты там не голодаешь. Напиши, что ты там ешь? Тетя хорошо тебя кормит? Я часто вспоминаю мамины пироги. Иногда даже ночью снятся. И она мне тоже снится. Жаль, что я ее больше не увижу.
За меня не переживай. Мы стреляем по автомобилистам (боевикам и др.) Еще год, и я вернусь домой.
А ты пиши мне чаще. Письма из дома – радость для нас.
До скорого!»
Брат сдержал обещание и вернулся через год. Правда, иногда по ночам он громко кричал во сне. До войны такого с ним не было. Я пытался расспросить брата, что ему снится, но он молчал.
Когда пришло мое время встать на защиту железной дороги, меня определили в стрелки. Я хорошо помню тот день, когда мы поехали патрулировать границу вдоль нейтральной зоны. Это была обычная поездка. Но вдруг рельсы, по которым мы ехали, изогнулись и стали прорастать в нейтральную. Наш бронепоезд смиренно катился по ним, а у команды нарастала паника – не безосновательная. Мы приближались к ИХ земле. Внезапно раздался свист, за ним – громкий хлопок, от которого зазвенело в голове, и на мгновение я выпал из реальности. Потом возникла мысль, состоящая из одного слова: «Лечу». Я и правда летел, отброшенный взрывной волной.
И вот, упав на асфальт, еще не открыв глаза, я втянул воздух, и понял – здесь все иначе. Здесь асфальтово – другого слова я подобрать не мог, хотя и не нюхал асфальта ранее – но почему-то сразу узнал его. Я знал, что воздух может может быть иным, не креозотовым, но представить этого не мог. Точнее, я пытался понять, каким может быть другой запах, но, если ты его никогда не нюхал, помыслить это невозможно.
В момент, когда я почувствовал аромат асфальта и бензина, я был готов умереть – настолько чуждым и непригодным для дыхания мне показался этот воздух. Я вдыхал судорожно, будто пытался дышать под водой. Но вскоре осознал, что, к счастью или к сожалению, мои легкие вполне успешно справляются с непривычной смесью. По уставу нужно было воспользоваться брекером, но я струсил. А может, и не струсил, а понадеялся на спасение. Просто не достал капсулу из нагрудного кармана. Или я так себя оправдываю? Так или иначе, но я остался среди живых. А через пару минут случилось то, чего я никак не мог ожидать. Но о таком у нас не рассказывают, не надо об этом.
Смутно помню, как меня подобрали свои, вытащили, привезли в штаб и весьма жестко допросили. Потом был лазарет, где юная докторесса с печальными серыми глазами сказала, что я еду домой, и дала мне таблетки. Наказала – принимать их надо каждый день. Медикаменты сотрут из памяти запах бензина и асфальта и вернут меня в норму. Иногда я пытаюсь вспомнить эту медицинскую деву, но в памяти не всплывает ничего, кроме ее печальных серых глаз.
О том, что произошло после моего падения на асфальт, я молчал. Если спрашивали – говорил, что не помню. Об этом не стоит рассказывать кому попало – последствия не заставят себя ждать, и такого даже автомобилисту не пожелаешь.
Но сейчас, к счастью, это позади, и я уже далеко от границы.
Сейчас я иду через тихий двор, застроенный старыми деревянными двухэтажками. Здесь спокойно. Креозотом не пахнет – доносится лишь слабый химический ветерок от литейной мастерской, стоящей в соседнем дворе. Меж домов трое мелких ребятишек играют в войнушку – один изображает автомобилиста, двое других – наших, железнодорожников – нападают на него с кривыми ветками. Никакой жестокости – для них это пока лишь игра.
Я подхожу к дому, захожу в подъезд, делаю шаг за шагом вверх по деревянным ступеням, сработанным из списанных шпал. Они скрипят и продавливаются под начищенными берцами. На мне дембельская форма – новенькая, со свежими нашивками, но без аксельбантов – они всегда казались мне глупым выпендрежем. Тем более, что я не вполне дембель – меня комиссовали, хоть и с почетом. Все-таки, я выдержал допрос. Впрочем, служивые, встреть они меня, сразу бы поняли, что со мной не так – возле нагрудного кармана гимнастерки отсутствовал футляр для брекера. Это сразу говорило не то чтобы о моей неблагонадежности – скорее, о том, что я надышался парами бензина. А это уже вызывает подозрения.
Поднимаюсь по скрипучей лестнице. Это старинный дом, и запах креозота тут почти выветрился. Шпалы, из которых сработаны и стены, и перекрытия, и лестницы, пахнут старыми людьми – поколениями, что жили здесь. Это запах увядания, ветхой одежды, рассыпающихся тряпок и тлена, вкупе с запахами домашней еды. Для меня это запах уюта. Но, хоть и чуть-чуть, креозотный аромат я ощущаю. Пытаюсь выкинуть его из головы, но не выходит. Тут всего два этажа, и вот я на втором. На площадке четыре двери, и я точно знаю, какая нужна мне. Как же сладко здесь пахнет старостью! Обитая потертым и в нескольких местах порезанным бурым дерматином, с блеклым медным номером четырнадцать и коричневым, в потеках краски звонком слева.
Дзынь-дзынь-дзынь! Сердце замирает. Я почти дома!
Слышу глухие шаги, поворот замка, и дверь открывается, издавая звук, напоминающий одновременно шуршание и скрип. За порогом – грузная тетя Миранда в выцветшем голубом халате в цветочек и с пучком на голове. Я широко улыбаюсь ей.
«Ой, ой, Грегор, заходи, не ждала тебя, радость-то какая, заходи скорее, тапки бери, вот сюда проходи, я бы приготовила что-нибудь, а у меня и нет ничего, суп скоро сварится, будешь?»
Буду, тетушка, конечно, буду.
Я мою руки в ванной, прохожу на кухню и застываю. За столом с чашкой чая сидит девушка. Она поднимает на меня глаза, улыбается, и говорит: «Здравствуйте. Я Лика». «Грегор», – выдавливаю я из себя.
Не то чтобы я не видел девушек раньше… Но она… Сказать, что она была особенной? Вовсе нет, она была вполне обыкновенной – обычная стройная фигура, русая коса, ни татуировок, ни пирсинга, ни яркой косметики. Ничего такого, чем сегодня выделяются девушки, живущие среди рельс. Получается, она все-таки была необыкновенной?
«Вы уже познакомились?» – тетя Миранда вошлепала в кухню. – «Грегор, садись, что ты стоишь?»
Я сел за стол напротив Лики. Она пристально посмотрела на меня и спросила: «А ты… а вы были ТАМ?»
«Где там?», –- спросил я. «Ну… Вы нюхали бензин?» – спросила она.
Ясно. Теперь все знают, что значит отсутствие футляра для брекера на живом человеке. Я тяжело вздохнул.
«Ой, простите, я не хотела… Если вам не хочется говорит об этом, то не нужно… А у нас знаете, что произошло? У нас рельсы выросли рядом с домом, мы все перепугались, а через неделю они ушли и отправились расти в кукурузное поле. Бывает же такое! А мой младший брат хочет стать машинистом и водить паровоз по рельсам, возить военных!»
Лика говорила и говорила. Ее отец был стрелком на поезде, его убили в приграничье из проезжающего мимо автомобиля. А сама она хотела устанавливать семафоры, но помешал дальтонизм – Лика не различала синий и зеленый цвета.
Тетя Миранда налила мне чай. Я смотрел в чашку, опустив глаза. Не хотелось встречаться взглядом с Ликой. Девушка все рассказывала и рассказывала о членах ее семьи, либо уже отдавших жизнь за железную дорогу, либо намеревающихся сделать это. А я сидел, опустив взгляд, рассматривая чай в чашке. «Грегор! С тобой все в порядке?», – потрясла меня за плечо тетя. Я улыбнулся через силу: «Да, я же дома!» Она подошла к плите, обхватила кухонным полотенцем ручки кастрюли, и сняла ее с огня. «Вот и суп готов, ребята!» Тут я нашел в себе силы улыбнуться Лике. Вовсе не плохой она человек – просто не видела ничего, кроме рельс и шпал. Обычный человек.
Мы ели суп, и тут мне на секунду показалось, что он пахнет бензином. Может, принять таблетку? Я застыл с ложкой в руке.
«Лика, а ты где живешь? Проводить тебя?» – Спросил я ее, когда мы доели суп и допили чай. «Возле четвертого депо. Не забоишься пойти туда?» – Спросила она с улыбкой.
С того разговора прошло уже полгода. Мы с Ликой купили домик в отдалении от железной дороги. Здесь слышен шум проходящих где-то составов, но самих поездов не видно. Рельсы сюда не дотянулись, и хочется верить, что они и дальше продолжат обходить стороной наш мирок. Но кто знает, что у этих железяк на уме? Пока я доволен – тут почти не ощущается запах креозота.
Иногда Лика заводит разговор о том, что случилось после того, как я упал на асфальт. В эти моменты мне начинает казаться, что она со мной только из-за того, чтобы выяснить, что я могу рассказать о том событии. Я гоню от себя эти мысли.
Скоро у нас ожидается пополнение в семье. Мы хотим, чтобы это была девочка – женщин не призывают на войну. В общем, все в моей жизни хорошо.
Правда, иногда Лика будит меня среди ночи.
Потому что я кричу во сне.
