Тезка

Сначала Николка увидел руку. Длинные пальцы неподвижно и страшно чернели на согнутых стеблях пшеницы, выше, на грязном сукне гимнастерки, блестел трехцветный шеврон.

«Беляк! Мертвый! А вдруг... нет?» – Николка вмиг исчез в пшеничном море и замер, чувствуя, как его сердце быстро и жарко заколотилось где-то в затылке.

Несколько мучительных минут он с зажмуренными глазами прислушивался к мирному шелесту колосьев. Далеко на хуторе обиженно замычала Ласочка.

«Мамку зовет, доить», – зачем-то пронеслось в Николкиной голове. Он приоткрыл один глаз и осторожно раздвинул сухие стебли.

Беляк не шевелился.

Николка вспомнил, как утром командир в кожаных ремнях, нервно меряющий глиняный пол хаты тяжелыми сапогами, вдруг рванулся к окну:

– Ну что, нашли?

– Ушел, гад! – крикнули со двора.

Командир выругался.

– А ведь подбили скотину – сам видел! – заорал он кому-то снова. – Возьмите людей – не должен далеко уйти, подбитый-то!..

Николка медленно подполз к неподвижному телу.

«Помер, точно!» – со страхом и любопытством заглядывая в лицо белогвардейца, прошептал он и похолодел: черные от крови пальцы шевельнулись, раненый сдавленно застонал. Перепуганный Николка приник к земле.

Над русой мальчишечьей макушкой тихо переговаривались колосья, выше в знойном небе радовался жаворонок, а еще выше солнце лениво переваливалось за полдень, нестерпимо жаря спину. И никому во всем мире не было дела, что в двух аршинах от Николки хрипел чужой.

«На хутор! Сказать нашим!» – Николка тихонько, на четвереньках, пополз обратно по примятой им же тропке и уже через минуту летел через золото поля к знакомым белеющим вдали хатам.

Во дворе он сразу увидел командира – верхом на вороном жеребце, в ремнях и в шапке-кубанке, заломленной за ухо. Вспомнился отец, точно таким он покинул хутор в августе четырнадцатого.

«Никола – имя знаменито,

Победе тезоименито,

Побеждает агаряны,

Утешает христианы», –

пел отец в последний день. Пел и седлал коня, мягко отстраняя вьющегося рядом Николку.

Вот отец лихо вскакивает в седло, широкой ладонью, как котенка, загребает сына, поднимает высоко-высоко и усаживает впереди себя. Николка с восторгом сжимает в ладонях мягкую черную конскую гриву и вдыхает крепкий запах.

– Береги мамку, слабого и убогого не обижай! – щекочут жесткие усы Николкино ухо. – Не будешь?

– Не…

Отец на мгновение крепко прижимает его к себе, затем спускает на землю и выезжает со двора. Навсегда.

Как марево, как забытый сон мелькает перед глазами прошлое…

– Случилось что, малец? – командир нагнулся и схватил Николку за плечо. – Помидорный какой, на пожар бежал?

- Ласочку… доить… опоздал, – заикаясь проговорил мальчишка и отвернулся.

***

Мешок оттягивал плечо и мешал ползти. Николка остановился, отбросил ношу и перекинулся на спину. Вверху розовело вечернее небо, над головой беззаботно вилась мошкара. «Может, вернуться? – заныло в груди. – Не жилец он все равно».

Со стороны шляха, который бежал в пыли между полями, чуткий вечерний воздух донес звуки приближающихся всадников. Вот сбился ритм скачки, лошади, перебирая копытами, остановились. Бойцы о чем-то заспорили хриплыми злыми голосами, с минуту потоптались на месте и – развернулись обратно. «Гей, гей!» – полетели вдаль крики.

Только когда все стихло, Николка пополз дальше. Сердце его стучало так громко, что, чудилось, было слышно на хуторе.

На прежнем месте беляка не было. Николка вытянул голову и увидел кровавый след, уводящий в сторону. Там, в пшенице, что-то трепыхалось, слышалось глухое мычание. Николка привстал, широко перекрестился и дрожащими руками раздвинул колосья.

***

–…Звать-то тебя как? – с трудом шевеля губами, спросил белогвардеец.

Николка молча обрабатывал рваную рану, щедро поливая ее из большой бутыли. Окровавленная гимнастерка валялась рядом.

– А-а-а! – застонал беляк, когда мальчик стал туго перевязывать его плечо чистыми тряпицами. Утащить их из мамкиного сундука было не так-то и просто. Стянуть самогон, впрочем, было еще сложнее.

– Тихо ты! – прикрикнул Николка на раненого и поднес к его губам бутыль. – Пей, не дотянешь ведь!

Беляк послушно сделал несколько глотков, но тут же закашлялся и снова застонал от боли.

– Вот эту одежу надевай, – скомандовал Николка, когда раненый умолк. – А твою я спрячу, знаю место.

Он достал из мешка рубаху, штаны, пиджак и картуз. Чудо, что никто не попался ему на пути, когда он выносил из дому отцовские вещи.

Николка поднял белогвардейскую гимнастерку, чтобы запихнуть ее в мешок. Раненый, наблюдая за ним, еле слышно проговорил:

– Постой… Дай, там, на груди…

Николка поискал и нашел с внутренней стороны подшитый умелыми стежками карманчик. Он вынул оттуда ладанку и образок святого Николая.

– Я сюда кладу, видишь? – Николка сунул все в карман отцовского пиджака и впервые взглянул беляку в лицо. – Ты Никола что ли? Тоже?

– Что значит тоже? – криво улыбнулся раненый.

Николка не ответил, только сказал:

– Молись ему, опасно пойдем.

…Уже почти стемнело, когда они с великим трудом доползли до посадки на краю поля. Раненый почти терял сознание от боли, и Николка еще раз дал ему глотнуть из бутыли.

В изнеможении прислонился беляк к крайнему дереву и мутным взором скользил по темному небу. Одна за другой там появлялись звезды, как будто прокалывая светом небесную ткань. Вышла луна.

– Зачем тебе это, малой? – наконец произнес раненый и повернул голову к Николке. – Попадешься ведь. Мамка плакать будет.

– Тихо! – прошептал мальчик и прислушался. В посадке начиналась ночная жизнь, шелестели листья под свежим ветерком, постукивали сухие ветки. Совсем рядом, распеваясь, несмело защелкал соловей.

Николка осторожно пошел вглубь посадки и скоро вернулся с толстой сучковатой палкой. Вынув из кармана ножик, он принялся наощупь сбивать с нее сучки.

– Выйдем на дорогу, потом к реке, – спустя пару минут сказал он, повернувшись к раненому.

– Зачем на дорогу?

– По-другому не вырвемся.

Беляк молчал. Николка бросил палку и вынул из мешка смятую белогвардейскую форму. Он подошел к широкому дереву, под которым сидел раненый, схватился за ствол и, ловко работая всем телом, полез наверх. Через минуту мальчишка кинул окровавленную форму в широкое дупло под кроной и быстро скатился на землю.

– Ну, с Богом, пошли.

Шатаясь и кусая губы, раненый с трудом поднялся. С одной стороны он опирался на палку, с другой – на плечи Николки.

***

Через час на черный, освещенный луной шлях вышли двое. Тот, что повыше,еле волочил ноги, с трудом переставляясамодельный посох. Его спутник, худой мальчишка с мешком на плече, поддерживал старшего под руку. Им оставалось саженей десять до поворота на реку, как за их спинами раздался стук копыт.

– Иди спокойно, – процедил беляку сквозь зубы Николка.

Сзади послышались грубые окрики:

– Стой! Кто идет?

– Калиновские, на мельницу, товарищ командир, – звонко ответил Николка, оборачиваясь к дозорным. Белогвардеец почувствовал, как задрожала при этом поддерживающая его мальчишеская рука.

– Ты, штоль, Николка? – спросил один из бойцов и повернулся к напарнику. – Это малец из командирской хаты, свой.

– А второй кто? – хмуро поинтересовался дозорный.

– Это к Михайле-мельнику племянник из города приехал, – так же звонко, даже весело ответил Николка. – Он юродный маленько. Забрел на хутор, а я его обратно на мельницу веду, сам не дойдет.

– А чего не дойдет-то? – знакомый боец поднес к лицу раненого зажженную спичку. – Надрался твой юродный, вот что, самогоном за версту несет. Слышь, дурачок, где надрался, скажи, по нонешним временам шикуешь!

Свесившись с седла, красноармеец пятерней ударил беляка в плечо – в то самое, которое перевязывал Николка.

Раненый замычал от боли.

– Таки юродный, бес его возьми, – сплюнул второй дозорный.

– Зря ты на ночь надумал, Николка, – бросил знакомый красноармеец, уже разворачивая коня. – Назад утром иди, беляк где-то рядом рыщет, опасно.

***

Раненый сидел на холодной прибрежной траве и не отрываясь смотрел на освещенный луной поток, который они с Николкой только что каким-то чудом одолели вброд.

– Дальше сам пойдешь, – наставлял беляка мальчик. – Тропку видишь? Вон, в камышах начинается. К утру, если Никола сохранит, у своих будешь. Мешок возьми, там вода есть, хлеб. И бутыль.

Беляк поднял голову и молча посмотрел в лицо Николки.

– Давай, слышь, скоро светать начнет, – мальчик затормошил раненого, помог ему подняться и сунул в руки мешок.

– А мамке что скажешь, где был? – морщась от боли, спросил белогвардеец.

– Я у нее на ночную рыбалку отпросился, еще успею, – засмеялся Николка, поблескивая зубами.

Раненый вдруг шагнул к мальчишке и прижал его голову к своей груди. У Николки запекло в глазах – от пиджака пахло отцом.

– Век тебя не забуду, тезка, – проговорил раненый. Он неловко – мешало плечо – полез в карман и достал образок святого Николая. – Примешь от меня?..

***

Вечером того же дня, лежа на лавке и ощупывая на груди иконку, Николка слышал, как командир, грязно ругаясь, выговаривал помощнику. Беляк-то как сквозь землю провалился, ушел без следа!