Хуана
Хуана до сих пор помнила последние слова своей дочери.
После её исчезновения им с мужем только один раз удалось услышать голос дочери.
-Ты всё поймёшь, когда забудешь обо мне, - услышала Хуана голос своей девочки, и подумала почему-то о свете давно погасших звезд.
Гектор выхватил из её рук трубку, но оттуда доносились лишь короткие гудки.
Хуана внезапно вспомнила все вышитые подушки в их доме. Минерва любила вышивать ящерок. Почти прозрачными нитями, — уже тогда её дочь училась ускользать ото всех в свой таинственный мир.
«Ты всё поймёшь, когда забудешь обо мне».
И она старалась. Бог свидетель, старалась.
По ночам она прислушивалась к дыханию Гектора. Он считал её плохой матерью, но продолжал любить её. Она же продолжала заваривать ему самый крепкий мате на побережье и снимать прохладными пальцами боль с висков. Иногда её ладонь ложилась на его горячие веки. Его руки сжимали её запястья. Акт любви, застывший в вечности под крики ночных птиц. Гобелен, сотканный из горечи, нежности и одиночества вдвоём. Потом вставало солнце или всходила луна.
Солнце согревало камни, но не людей. Луна освещала лики маленьких спящих детей, похожие на лики древних богов. Её свет был холоден и сиротлив, как может быть сиротливо и безжизненно горе матери, не желающей оплакивать свою единственную дочь. Эту невидимую горечь не могли постичь даже мотыльки-однодневки, исчезающие с последними лучами заходящего солнца.
Хуана помнила: когда-то на её земле росли деревья и даже теперь их невидимые ветви продолжали шуметь на просторах бескрайних равнин, а корни гнали по небу облака. Вот почему люди перестали вешать колокольчики над дверьми — сквозняки и призраки были слишком частыми гостями в этих краях.
Хуана знала, что её дочь, подобно всем детям, родившимся в Маале, родилась с душой слишком старой, чтобы смотреть на мир без тоски. Её трёхлетняя дочь мыла синие чашки и никогда не пела песен. Её шестилетняя дочь вдевала нитку в иголку и никогда не поднимала глаз на стук в дверь. Её десятилетняя дочь принимала роды у коров и никогда не смотрела вдаль. Её шестнадцатилетняя дочь ушла из дома, ничего из него не взяв.
Хуана слушала гул равнин. Через двадцать лет она всё ещё смотрела вдаль и каждую неделю навещала Гектора, оставляя на его могиле свежие розы. Её дом наводнили ящерицы. Они напоминали ей о чём-то, но о чём, она уже не помнила. В один из таких дней Хуана Де Касиус-Машеда заперла свой дом и, аккуратно повесив ключ на вбитый около двери гвоздь, вышла из калитки. Достигнув городских окраин, Хуана Де Касиус-Машеда навсегда растворилась в лучах утреннего солнца, став частью вечного гула равнин и собственного спасительного забвения.
