Тихая улица

Чёртов мотив засел в голове.

Ту-дум-ц—ту-дум-ц.

Слова, брошенные поверх электронной бурды и соединённые в подобие музыки…песни…я не знаю, как это назвать. Звуки, рвущиеся наружу из чёрных динамиков, заставляли слушателей танцевать…подпевать…я не знаю, чего они добивались. И как бы старательно я ни контролировал радиоволну, мотив уже давно обосновался в черепушке. Я даже стал хуже слышать всё остальное. Теперь в моих жилах текло тягучее безвкусие — пересолёное, приторное, замораживающее барабанные перепонки и предотвращающее восприятие любого звука извне. Хотя, когда начинала играть та самая — простите за фамильярность — мелодия, я сразу же получал непередаваемый двухсотпроцентный заряд противной реальности. Я, как ребенок, впитывал редкие слова, теряясь в догадках о том, что бы они могли значить. Порой доходило до того, что я произносил их самостоятельно. Никто не заставлял меня этого делать, я просто стал зависим, непереключаем. Я становился тем самым динамиком, из которого выливались ненавистные мне слова. Говорило ли это о чём-то?

Но рассказываю я про этот

Ту-дум-ц—ту-дум-ц

не просто так. Радиоволны, проникшие мне в черепную коробку и бесновавшиеся там, как тараканы под больничными койками, напомнили мне один случай. Случай будничный и даже незаметный для невнимательного горожанина или туриста, но глубоко отложившийся в моей памяти. Полагаю, что именно этот случай и подогрел место в моем теле для

Ту-дум-ц—ту-дум-ц.

Долгое время я не мог думать ни о чём другом. Вероятно потому, что я совершенно не понимал значения случившегося. Тот день всё крутился и крутился где-то в области макушки, как пластинка на ржавом проигрывателе. Игла всё резала и резала яркость картинок и громкость звуков, попавших внутрь меня и запертых только для того, чтобы терять свои оттенки в моём самом сером из серых веществ.

Наконец, воспоминание исчезло. Конечно, не совсем. Осталось что-то фантомное, растворённое в бесцветной дымке, с размытыми хрипящими голосами, как из старых радиопередач. Это не было сном, но и на реальность смахивало, буду честен, с трудом. Я запомнил лишь таинственное ощущение прикосновения к чему-то запретному. Ощущение, закольцевавшее мои мысли на следующие дни. И сейчас зависимость от этой проклятой мелодии стала всё больше напоминать мне тот день. Очертания проступали всё ярче, возвращая мне давно утерянные листы биографии. Тогда и сейчас я стал обладателем того, что мне не должно принадлежать. Сегодня я чувствую ту же печать, коснувшуюся меня без спроса. Я чувствую собственное бессилие, вспоминая тот день.

***

На тихой улице, незаметно встроившейся в городской ландшафт, доживала свой век последняя телефонная будка в городе. На современных картах ни будки, ни улицы было не найти. Улица была крохотная и с годами превращалась скорее в аллею или небольшой сквер.

Редкие прохожие с давних пор считали телефонный аппарат сломанным и каждый раз, замечая одинокую будку, удивлялись, что она остаётся на месте. Горожане, включая меня, сочли её реликвией под открытым небом. Со временем каждый, кто проходил мимо, привык суеверно постукивать по облезшим и заржавевшим стенкам. Кто-то даже знал пугающие истории о дребезжащих звонках на серебряную трубку, ночных гостях и страшных стонах, сокрушающих этот кусочек городской пустоты.

Вокруг будки не было сорняков и прочей растительной рухляди, часто являющейся подобием стаффажа для уличных артефактов. Три железные стенки вырастали из ветхого асфальта, разложившегося настолько, что он напоминал одноцветную мозаику. Бездомные пёсьи морды, обычно осторожно подбирающиеся к железному, красно-прозрачному маяку связи, старались избежать случайного попадания асфальтовой крошки в нос. И, вероятно, лишь будка могла примерно обозначить время настоящих событий для случайного путешественника во времени, попавшего на тихую улицу по причине несчастного случая.

Я тогда жил неподалеку и часто проходил мимо неё, срезая путь до остановки или прогуливаясь от своего дома до единственного приличного бара, где можно было провести выходные. И могу сказать честно, я никогда не видел человека, искренне интересовавшегося старой будкой.

Вспоминая годы в том городе, мне кажется, что они отставали по графику, не успевая оставить какой-либо отпечаток на мне. Не встречая сопротивлений или несогласий с моей стороны, жизнь текла самым бесполезным образом. Дела мои были полны самой выдержанной, самой настоящей, первостепенной печали, которая, как известно, вскоре перетекает в банальную скуку. Уже больше года я только и делал, что отправлял письма своим однокурсникам с предложениями помощи по учёбе. Я предлагал короткие решения и огромные работы, плату взимал разумную и никогда не обижал своих «покупателей» непунктуальностью и прочими отвлекающими от дела факторами.

Такой распорядок дня вскоре довёл меня до полного одиночества. Я и до этого не спешил приобщиться к какой-либо компании, однако с каждым годом я всё больше оставался в тени и сокращал личные контакты, чтобы успешно выполнять свою работу. В конце концов я потерял интерес к жизни.

Тихая улица и мои субботние моционы были для меня простой формальностью. Обычно к выходным я доделывал работу и мог позволить себе подобие светского выхода. В первый год я даже старался ловить взгляды незнакомцев, прислушиваться к разговорам, замечать лица прохожих — одним словом, приобщаться к обществу. Но позже я выяснил, что у меня не хватит духу заговорить с кем-то, а если и хватит, то сказать мне ровным счётом нечего. Моя отрешённость, скромность, задумчивость — всё это только отталкивало потенциальных друзей. Так что я стал опускать голову ниже и ниже, а говорить тише и только официанту или кассиру. Рельеф тротуара тихой улицы значил для меня больше, чем кроны деревьев, заканчивающиеся на соседних переулках. И только одинокая будка, так забавно напоминающая моё же одиночество, вдруг стала приятным другом на еженедельном пути.

Ту-дум-ц—ту-дум-ц.

В тот самый день была суббота, и я привычно срезал путь через тихую улицу, в надежде быстрее добраться до клуба и погасить недельный голод. Высоко поднимая ноги, — так я обычно гуляю, — я высматривал в лужах отражение заходящего солнца. Погода за день менялась десятки раз и решила закончиться разноцветным закатом, разложенным по небу словно наброски испачканных акварелью листов. По тенистым углам прятались кровожадные москиты, заждавшиеся своего часа. С каждым шагом по тихой улице звук вечерней суматохи таял, и уши начинали привыкать к мелодичному шелесту травы. Я двигался сквозь торчащую груду железа — обломки старого забора, — иногда перескакивая на края пустой дороги. Улица принималась распевать привычную закатную песнь, скорее напоминающую забытые друидические ритуальные завывания, чем что-то близкое к сегодняшнему дню. Первобытная естественность касалась крон длинноволосых дубов. Ровно под одним из них, — хотя, невозможно было понять под каким точно, —из цивилизационных трещин вырастала телефонная будка. И в этот час она была не одинока.

Сперва мне показалось, что внутри продлил своё пребывание один из тех редких ночных гостей, что могут найти спальное место даже там, где, казалось бы, нет места, чтобы вытянуть ноги. По ходу приближения мне стала видеться густая, даже твёрдая, тень от пушистых кустов, подозрительно похожая на запоздалый слепок прошлого. Подойдя ближе, я понял, что ошибался. Внутри действительно был человек. С виду не бездомный, но что-то от тени в нём было. Он стоял, бормоча еле слышные мне слова. Казалось, он ведёт диалог.

Его тело занимало почти всю будку, голова упиралась в стык стенки и крыши, а едва заметное лицо постоянно ускользало от моего взора. Ноги диагонально упирались в нижний угол, а правая рука повисла, словно бескостная. Я слышал стук. Он бился головой о железные стены. Это мешало разобрать слова. Может показаться смешным, но старая будка тряслась и, казалось, отвечала своими скрипами и стонами на его удары.

Ту-дум-ц—ту-дум-ц.

Эта чёртова «мелодия» мешала услышать его слова. На нём был длинный, бежевого цвета, пиджак не по размеру, который тянулся чуть ли не до колен; галстук в горошек свисал через плечо. Полосатые носки слегка вытягивались из черных туфель, почти полностью закрытых брюками, до того испачканными, что тяжело было различить их настоящий цвет. В незнакомце всё было криво — наперекосяк, — его стойка, одежда, неясное бормотание, само присутствие здесь привели бы любого завсегдатая тихой улицы в определённую стадию шока, однако меня интересовали только его агрессивные движения, набившие, я уверен, уже немало шишек на его иссохшем лбу. Возможно, лишь красный пропеллер на голове мог сделать картину более сюрреалистичной.

Моё тело, точно рикошетом, приходило в режим необъяснимого беспокойства. Оказалось, что я не мог сдержать свой интерес, резко разбуженный неожиданно подвижной реальностью. Я не мог отвести глаз, а натянутые струной уши заманивали подойти ближе.

Я быстро перешёл на другую сторону дороги и остановился в нескольких метрах от ожившей реликвии. Вдруг, беспокойное чувство охватило меня. Я совершенно не понимал своего новоявленного интереса и не мог совладать со вспененными чувствами, хлынувшими тяжелым потоком и разлившимися по телу. Незнакомец продолжал дёргаться, попутно извлекая из себя неуловимое количество слов. Картина была, мягко говоря, странная. И мне понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя и подкрасться ближе — туда, где можно было разобрать, что он говорит. Иногда он замолкал, и шелест вечерней травы возвращался на улицу. Я остановился со стороны главной стенки, на которой был закреплен сам телефонный аппарат. Отсюда он бы никогда не увидел меня, находясь внутри. И вот, отбившись от парочки жужжащих комаров, падких на вспотевшую от тревоги шею, я стал прислушиваться.

Сперва ничего было не разобрать. Но, кажется, что подслушивание строится на принципе холодной воды в море. Сперва ты осторожно двигаешься вперед, предупреждая каждый свой шаг долей страха. Но если ты собираешься действительно искупаться, то однажды придется нарочно поскользнуться и свалиться носом в воду. Так и здесь: случайно услышанная фраза прохожего о любви пингвинов к солнцезащитным очкам никогда не даёт полного представления о предмете разговора, тем более о личности владельца этой фразы. Здесь стоит сдаться в угоду нового знания, поддаться собственному безумию, расслабить тело и закружиться в слововороте, только тогда можно услышить:

— Я в процессе. Вот только не могу придумать развязку. Знаете…я…я не могу себе объяснить почему именно в этом баре…и почему музыка играла громче обычного…и почему всегда остаётся один свидетель…я придумал образы… простые образы…да они везде, они узнаваемые…наверно поэтому я их изобразил, но объяснить их не могу…и объяснить почему они везде, тоже не могу…как объяснить обыденность не примкнув к чудесному?...знаете…какая-то внутренняя уверенность у меня есть и всё тут… — он продолжал с силой упираться в железные стены и извивался, словно змея перед финальным броском. Мне было страшно, тогда я осознал, что нахожусь на расстоянии не больше локтя от будки, где, как мне казалось, происходит что-то не для моих ушей. Но главное: трубка использовалась! Значит — уходить было нельзя. — Вы правильно говорите, да, я думаю точно так же…конечно, конечно…не знаю смогу ли я…у меня сейчас много семейных забот, вы понимаете…да, конечно, понимаю…хорошо, постараюсь…я не хочу вас подводить, вы же знаете, я вам так обязан…вы, вы…да, правильно…Ева, ее зовут Ева…да, уже три будет через два месяца…ну что вы, мне же только в радость… — во время разговора он продолжал карябать оставшуюся краску, будто желая добраться до какого-то глубинного цвета. — Нет, она вовсе не переживает…да и не спорит она, она же всё понимает, ведь…да, да, вы правы…как раз об этом, всё верно…вам точно понравится, вы любите такое…да, и я видел, что в прошлом году вы выпустили похожую вещь…нет, я не претендую…да, вы правы, да, да, конечно…я стараюсь, да…да…да…что…вы серьёзно сейчас…есть ли…конечно, есть…надо только… — он зашевелился и выронил трубку из левой руки. Теперь я чётко видел весь допотопный механизм, болтающийся из стороны в сторону у его грязных брюк. Его ноги поменяли позицию, казалось, он достаёт что-то из кармана. Лица его так и не было видно. Он нагнулся, и я увидел огромную ладонь жёлтого, больного цвета, на концах которой красовались неровные, обгрызенные ногти. Ладонь выглядела так, словно долгие годы её держали в целлофановом пакете и только сейчас высвободили для предсмертных конвульсий. — Вот, я держу в руках…слышно? да, вот в руках у меня…да, понимаю, я же показывал вам…и…верно, верно…ни в коем случае…да, так и было, в этот раз я старался укоротить, чтобы…ну вы понимаете…да, читатель и…да, да, ваша правда…честно...готов, конечно, готов…а когда? понимаю…это очень щедро… — с каждым словом будка начинала издавать заунывный стон. Он продолжал нервно ёрзать по внутренности забытого артефакта, точно поджидая удачного момента произнести пока ещё неведомую мне финальную речь. — Нет, у меня всё хорошо в этом плане…да, да…однако, если все же будет возмож…да, конечно…нет, я не давлю…что вы…куда мне…слышу, слышу…да, буду…да…записываю…четверть восьмого...да…спросить…как?...всё, записал…ну что, ни в коем случае…на этом да…спасибо ещё раз…да кажется нет…вот…да…а…а может всё же послушаете…ни в коем случае…ничего, я лишь…пустую приносить?…а как же…но я же…вы правы, как всегда…конечно, доверяюсь…всем сердцем…вы же, вы же, вы же, вы же выжевыже, — он ждал момента. — Да, скажу вам, вы же такой, такой ужасный, сил нет описать какой вы противный, ужасный, гнусный, какое вы чудовище, пустую значит приносить? Пустую приносить? Я принесу вам пустую бумажку, не хотите читать, оно и не надо, я же просто вздор пишу, конечно, сам же не знаю, что написал, сам не знаю, что всё это значит. Откуда я взял это, почему придумал? Не смог объяснить, моя вина, конечно, моя, вы же всё знаете, такие как вы всё знают, никто им не указ, а я вот возьму вам и прочту. Что на это скажете? Не надо, молчите, слушайте, только слушайте, а завтра я принесу вам пустую бумажку, или может кто другой принесёт, вы послушайте сейчас, другого шанса не будет.

На секунду он замолчал. У меня не было времени обдумать его слова. В этот момент он расправил бумажку, прижав её к стене правым локтем.

Он прочитал:

«Вечер. В бар заходит человек. Всем плевать. По углам сидят маленькие группки выпивающих. Неоновый свет сливается с яркими лампами над барной стойкой. Десяток сотрудников шатается от стола к столу, опаздывая с заказами. Гости злятся. Липкий пол трещит. Музыка орёт слишком громко, чтобы можно было заметить хоть что-то дальше вытянутой руки. Люди пытаются перекричать друг друга, постоянно теряя нить диалога.

В общем, бар живёт обычной жизнью. Человек, оставивший дверной проход позади, незаметно двигается к центру импровизированного танцпола. По пути стучится локтями об официанток, извиняется и идет дальше. Голая нога прилипает к полу, он отдирает её, на ней остаются следы. Если бы он кричал от боли, никто бы не услышал. Но ему это не важно, он смирно преодолевает все сложности на пути и останавливается в центре зала под серебряным шаром.

Посетители замечают запах бензина, видят полыхающее тело в центре зала и в ужасе встают в очередь на выход. К их счастью, огонь не распространяется, а начинает медленно затухать. Через пару минут всё исчезает. Ни огня, ни тела. Танцпол остался прежним, разве что теперь на нём лежит смятая бумажка.

Посетители покидают здание. Приезжает полиция. Осматривают записку. Один из сотрудников бара получает эту бумажку, раскрывает её, читает вслух:

«Моего имени вы не знаете. Вы не знаете сколько мне лет, какого я роста, во что я был одет сегодня или какого цвета мои волосы. Мы с вами незнакомы. Вероятно, вам интересно. «Зачем ты это сделал?» — спрашиваете вы. Я и сам не прочь узнать, если честно. Оттого ли, что я был не красив, оттого ли, что душа моя попахивала истлевшими угольками. Оттого ли, что удача усердно отворачивалась от меня, оттого ли, что процесс меня доконал. Оттого ли, что я так и не смог придумать развязку, так и не смог объяснить почему именно в этом баре, почему музыка играла громче обычного, и почему всегда остаётся один свидетель?»»

На улицу вернулась естественная тишина. Незнакомец спрятал свою рукопись в карман пиджака и перестал шевелиться. Сумерки приземлились у моих ног. Сколько бы я ни ждал прохожих, чтобы разделить столь удивительное событие — никто так и не появился. Только сытые вечерней прохладой коты чесали свои спины о железобетонные сваи на другой стороне улицы.

Момент тишины резко пробудил меня и вытащил из этой фантастической дрёмы. Я вдруг осознал, что нахожусь в подозрительной близости от будки, а значит — могу быть замечен незнакомцем, который явно не жаждал узнать о том, что весь его разговор был подслушан. Он застыл в странной позе, напоминающей паука, запертого в спичечном коробке. Казалось, он заснул. Воспользовавшись передышкой, я прокрался ближе к толстым стволам деревьев и свернул в сторону перекрёстка. Скоро я спустился в подвальное помещение единственного приличного места в районе и, заняв свободный столик прямо у прохода, заказал «специальное предложение».

Внутри было по субботнему шумно: официанты рвались перекричать друг друга, изредка всплывающие в дверном проёме лица поваров кривились от недосыпа, а посетители охали и ахали, удивляясь количеству выпитого и ещё не выпитого. Вырывающаяся из колонок пародия на джаз рассеивалась в усиленно движущемся воздухе. Неразборчивый шум катался по подвальному заведению, отталкиваясь и отскакивая от стен, а сквозняк смешивал запахи теста из кухни и сигаретного дыма с улицы, которые через несколько мгновений сливались во что-то единое у моего столика: запах сигаретного дыма, смешанного с тестом. Да, в воздухе что-то чувствовалось и никуда из этого воздуха уже не уходило.

Через несколько минут я с разыгравшимся аппетитом поглощал всё, что было выставлено передо мной. С каждым часом за соседними столами вырастали новые фигуры. Помещение быстро заполнялось. По привычке я осматривал каждого посетителя. Простое любопытство…или…я ждал конкретного посетителя? Никто вокруг так и не смог своим видом вытолкнуть из моей головы образ странного незнакомца.

Эта встреча настораживала, по крайней мере теперь я знал, что будка не была сломана. Но можно ли было верить этому? Можно ли было верить ему? Кто он вообще такой? Внешний вид, и путанные, сбивчивые слова не внушали доверия. Конечно, я не думал, что сошёл с ума, и он мне привиделся. Но…кто знает…кого может занести на тихую улицу? Разве в больших городах мало сумасшедших?

Нет.

Но вот будка в городе была одна.

Ту-дум-ц, ту-дум-ц.

Вспоминая тот вечер, я часто спрашиваю себя: «Доверял ли я увиденному? Допускал ли существование потустороннего? Или стал допускать после?». Конечно, легко пририсовать себе прошлому сегодняшние черты, но какой ещё выход у одиночки? Как ещё оценить себя со стороны, если не вглядываться сквозь годы?

Я помню одну мысль, которая родилась где-то между вторым и третьим «специальным предложением». Я понял, что чем меньше думаешь о потустороннем, тем ближе оно к тебе. Этот незнакомец так глубоко засел в моей голове, что мне больше не нужно было рыскать по собственной памяти в поисках того, во что я действительно верю. Тогда я мог отдаться этому чувству и просто принять, что в моей скучной жизни, наконец, появилось что-то другое, что-то не моё.

Тогда я повторил свой заказ. Шпионские игры истощили меня.

Ту-дум-ц, ту-дум-ц.

В заведении становилось темнее, пока я заканчивал ужин. Сквозняк из постоянно открывающейся двери заставлял брать напитки покрепче. Вечерний холод быстрее заполнял подвальное помещение, а люди не переставали прибавляться. Становилось громче. Столики забивались большими компаниями, официанты носились из угла в угол, не успевая запомнить все заказы, спорили, ошибались, теряли равновесие на липком полу, просили закрывать дверь. И пока субботний вечер заполнял пространство, я не уставал думать о сегодняшней встрече.

«И всё же, — рассуждал я, — кто он такой?» Какой-то дёрганый, нервный, извивающийся. Кажется, его тело было специально подобрано под габариты телефонной будки, которая — о, Чудо, — ожила. Я так и не увидел его лица, разве что грубые щёки, на которых отпечаталась внутренняя сторона ладони — не от ударов — от скуки. И всё это вкупе с его глупой историей на бумажке и странным разговором.

Тудум-ц, тудум-ц.

Мне в спину врезался парень. Он извинился и ускорился по направлению к бармену, что-то прокричал ему, и через несколько секунд стало ещё громче. Эпоха джаза резко трансформировалась в современную электронщину, бармен ежесекундно подкручивал ползунок с громкостью. Парень, заказавший песню, возвращался к своему столику, — я это хорошо запомнил, — и прокричал: «Это для тебя, детка, с днём рождения». Я оглянулся и увидел его возлюбленную, улыбающуюся во все тридцать два. Она буквально орала: «С-П-А-С-И-Б-О». Да, в воздухе что-то чувствовалось.

Тудум-ц, тудум-ц.

Сквозняк, который, казалось, скоро вышибет дверь своими порывами, вдруг прекратился. Из-за этого внутри стало ещё громче. Каждый столик старался перекричать соседний. К бармену уже выстроилась очередь. Приглушённый свет сменялся яркими вспышками светомузыки. Весь бар нёсся куда-то с бешеной скоростью, и я был безбилетным пассажиром этой несущейся ракеты. Но я не прятался в тёмном помещении, нет, я был в самом центре зала — изучал, смотрел, подглядывал. Для них я был своим. А они для меня? Кажется…

Тудумц, тудумц.

Вдруг резкая вспышка осветила подвальное помещение, давно надоевшая духота стала просто невыносима, человеческие голоса начали перебивать неровную музыку. Огонь дразнил стены тысячами теней. Крики сменили свой тон и превратились в пугающий шум. Я не успевал следить за всеми передвижениями, но точно видел, как в центре зала что-то горело или…

Тудумц, тудумц.

Пахло бензином. Дым забивался в лёгкие. Мы трясущейся шеренгой выходили на улицу. Я слышал страх. Дребезжание Зубов. Стук локтей. Монотонный стон.

Через два припева все были на улице. Приехала полиция. Один из них зашел внутрь. Вышел. Слегка обалдевший.

Тудум, тудумц

Он развёл руками и начал шептаться с барменом. Они зашли вдвоем. Вышли и развели руки еще шире. Никого внутри не было. Никаких следов пожара, никаких повреждений. Включили свет.

На полу лежала только смятая бумажка.

Тудумц тудумц

Бармен облокотился на высокий стул и готовился прочитать знакомые мне слова. Конечно, я знал, что там написано. Дав ему время на что бы то ни было, я подошел спустя минуту и сказал:

— Он был одет в бежевый костюм. У него были русые волосы. Музыка играла громче обычного потому, что тот парень, — я указал пальцем, —попросил вас поставить любимую песню его девушки. А почему здесь? Не знаю. Может потому, что это единственное приличное место в районе.

После нескольких часов разбирательств посетителей отпустили. В знак извинений дали каждому по купону на скидку. Делать было решительно нечего, и я зашагал в сторону дома. Меня пугала, хотя и необъяснимо влекла идея снова пройтись по тихой улице и новым взглядом посмотреть на будку — на её протёртые прозрачные створки и на опустевшее место внутри. Я не мог объяснить почему, но я даже привык к этому чудаку, хоть и не видел его вблизи, не знал его лица или каких-то черт, что приобщают тебя к человеку, вводят его в твою память.

Перебегая пустой бульвар, в который упирается тихая улица, я думал о том, что знаю его, знаю словно радиоведущего — человека с другой стороны.

Ветер гнал меня в сторону будки. Я пытался сдерживать эмоции, но мне было страшно, страшно терять свой мир, в котором ничего не происходит, и страшно терять новый мир, в котором кто-то прикоснулся ко мне изнутри, а затем сгорел наяву, не оставив следа. Пугающая пластинка закручивалась и начинала хрипеть.

***

Внутри никого не было. Я подошёл ближе и понял, что и сам никогда не заходил внутрь. Потными от страха ладонями я коснулся бесцветной трубки и опустил монету. Она вылетела обратно — ничего не произошло. Вдруг чья-то ладонь дотронулась моей спины. Я вскрикнул и хотел отпрыгнуть, но прыгать было некуда. Не успев развернуться, я услышал чей-то голос:

— Ты что делаешь? Она ведь не работает.

— Знаю, знаю, — ответил я, не шевелясь и уткнувшись застывшими глазами в номерное табло. — Я просто…просто…проверял и ничего больше…я наверно пойду.

Он отошёл, пропуская меня. Опустив глаза, я ступил на мокрый тротуар и несколько брызг попало ему на длинные штанины. Я извинился и, так и не посмотрев на него, пошёл в сторону дома. Как вдруг ненавистная мне пластинка заговорила самостоятельно.

— Стойте.

Он развернулся вместе со своими длинными волосами и загорелой кожей. Я улыбнулся, заметив красный пропеллер на его голове. Картина, наконец, стала сюрреалистичной. Одет он был в розовую рубаху и джинсовые шорты, тело было исхудавшее, лицо осунувшееся, глаза выразительные и глубоко посаженные. Было ощущение, что его очень долго били в зрачки. Он смотрел на мир как бы издалека.

— Стою. — воскликнул он, с улыбкой в голосе.

— Сегодня я видел в будке человека, и он разговаривал по телефону. В смысле, я видел, что трубка работает, точнее не видел, а слышал. Я имею в виду, что он говорил не сам с собой, а с кем-то ещё. Это точно. — заключил я.

— Может, ты и прав, хотя… — он не договорил, а подошёл к будке и взял телефонную трубку. Держа её в руке, он вышел обратно и начал уходить, трубка не была присоединена ни к чему. Она легко поместилась у него в руке и уже пряталась в тени старого дуба. Вскоре они исчезли. А я пошёл до перекрёстка, свернул налево, миновал калитку, зашёл в квартиру и лёг спать не раздевшись.

Ночью мне приснился он: тот, что унёс прочь телефонную трубку. Во сне я просил его остаться, а он не слышал, он шёл всё дальше и дальше. Вскоре и я развернулся и вышел из кадра. Осталась лишь будка. Одинокая будка.

Но я был больше не одинок.