Кто на озере рыбу крестит

Давно то дело было. Года уж не упомню, да и к чему память цифрами сушить? А вот перед глазами до сих пор всё стоит. До единой веточки.

Зима тогда привалила разом, без спросу. Вроде только вчера лощину у ручья утренней росой серебрило, бабье лето паутину по воздуху мотало, а солнце — рыжее, сытое — лениво плавилось в синеве. Чистый тебе мед. Поди и солнце то, и тепло это запоздалое думали, что так теперь и будет до веку. Решили, что бога за бороду поймали.

Ан нет, шалишь! И рыжим не всё масленица, как исстари велось. Мороз влупил, как обухом по голове. Все живое закрыл от бела света белесой пеленой, сковал и враз придушил. Укуталась вся деревня белым колючим инеем. И такая тишина навалилась — аж в ушах звенело.

Даже Борька, хозяйский котяра — наглый, сукин сын, который сроду никого в доме за хозяина не считал, и тот сразу сник, скукожился. Умостил свою тушу на пол подоконника и бестолково зыркал то в окно, на морозные узоры, то на мои сборы. Не нравилось ему, что я в тайгу намылился. В другой раз этот бандит мигом бы дурной свой норов проявил! Уж он-то в мои унты всеми когтями бы вцепился. Сущий зверюга. А тут притих. Только хвостом своим рыжим нервно подергивает.
— Что, рыжемордый? — усмехнулся я. — И тебе, стало быть, не всегда масленица?
Шапку я на уши нахлобучил, полушубок запахнул, и так мне приспичило щелкнуть его по наглому носу! Да куда там. Видать нутром почуял мой задор, зверюга. Подобрался весь. Зрачки узкими щелками сделались.
— Ладно тебе, недотрога. Живи пока.
Так и ушел ни с чем. Отворил я дверь и шагнул за порог.
Эх, до чего же это любо, выкатиться на мороз, когда ты укутан справно, по-зимнему. Щеки огнем горят, ноздри от стужи слипаются, а тебе хоть бы хны. Тепло-то, в овчинке.
С морозцами этими, первыми, завсегда так — будто в душе полы моют. Чище как-то становится, покойно. И уж топать по лесу в такую звень – одно наслаждение.

И ход легок, и дышится легко. Бывает же так, вроде и осень кончилась как-то наспех, скоропостижно, а на душе хорошо. Земля наша, она ведь как чужая баба: то сердится, то вдруг повернется такой невиданной красотой, что только стоишь да рот разеваешь.

Вот с этой самой радостью в суматошной башке я и шагал березовым леском туда, где сосновый бор темнел. Вон он, прямо по курсу. Под унтами весело, со звоном хрустальным ломалась замерзшая трава. Где-то далеко, надрываясь, каркала ворона, а я, старый дурак, нет-нет да и норовил прокатиться с разбегу по промерзшим проселочным лужицам. Мальчишество, конечно, да поди, удержись

Хаживал ведь я здесь. Годика три-четыре назад. Помнил, что взбиралась на косогор от опушки стайка молоденьких березок. Да и не березки вовсе, так, жидкая, путаная поросль. Но ведь когда все то было? А глянул сейчас — матушка ты моя! Поднялись березки, вымахали, сбились кучками, будто в хоровод девки встали, в престольный праздник. Шушукаются о своем, о девичьем. Станы белые, чистые — аж глазам больно.

Да только зима-то их, лесных красавиц, аккурат врасплох застала. Налетел мороз без предупреждения и давай раздевать, да золотую листву шелушить. Стоят они, бедные, подвоха такого никак не ждали. И будто стыдятся наготы своей — румянцем горят багряным на фоне елок хмурых, инеем припорошенных. А лист сухой всё падает с тихим шелестом, и падает.

Ладно, нечего сопли распускать, не из плаксивых. Грусть эта — она так, заглянула на минуту и смылась. Жизнь-то кругом шла своим чередом. Как и тыщу лет назад. И я радовался этому делу, как пацан малолетний.

За этими мыслями я и не заметил, как отмахал пару верст, оставил позади бор и вывалился прямо к озеру. Ради него, собственно, и тащился в такую даль.

Озерцо-то — смех один, воробью по колено. Одна радость, что глухое. Оттого и теплилась надежда в самой глубине души моей охотничьей: а ну как не зря пришел?

Достал из чехла бинокль, навел.
Ну, точно! Так и есть.
Озерцо только-только ледком прихватило, а уже через весь этот зыбкий глянец по утренней пороше цепочка лисья потянулась — переход рыжая наладила.

Тут ведь надо понимать, какая цена тогда на лису стояла. Хорошая, справная шуба из рыжей, если за нее мастер с умом брался, сумасшедших денег стоила. Каждая городская барышня о такой бредила. Так что редкий охотник не мечтал в те годы добыть за зиму десяток-другой ценных шкур. Дело-то прибыльное, да и сама охота из засидки — штука особенная, и до крайности азартная. Не каждому она дается. Тут терпение нужно иметь адское. И пустой отсюда уйти можешь запросто. Но я на свою планиду не жаловался. Удачливый был.

Подфартило мне, что и говорить. Тут и небо с доброй надеждой начало тучки подкапливать. Домой я возвращался, прямо скажу, в душе имея полный порядок. И предчувствие не обмануло: и часа не прошло, как посыпался пушистый снег. Вначале лениво, словно нехотя. А потом раскочегарило. Повалил хлопьями, пушистым одеялом укрывал землю. Сердце радовалось — хоть песни пой!

* * *

Дома, уже к вечеру, под строгим присмотром котяры, я собрался на ночное бдение. Снарядился, и двинул в путь по первому снежку. К озеру поспел аккурат вместе с сумерками.

Местечко это облюбовал я загодя. К самому обрывистому бережку тут глухой стеной подступал кустарник. В этой чащобе я отыскал лаз, через который до ледостава хаживала к озерцу на водопой всякая животина.

Первым делом я швырнул на лед приманку. Поближе к лисьему переходу, ту самую ворону, что подстрелил по дороге. А после взялся ладить в кустах засидку.

Работа нехитрая, если тебя, конечно, знающие мужики этому делу обучили. Главный секрет тут простой: садись так, чтобы тебе всё видать было, а сам при этом невидимым оставайся. Да только окрестности портить нельзя, упаси бог! Всё вокруг должно остаться ровно так, как до тебя было. И кусты, и бугор, и лед на озере. Никакого следа присутствия твоего остаться не должно. Лиса — тварь хитрая, вмиг почует неладное. Поминай тогда, как звали.

Короче, просочился я сквозь чащобу переплетенных веток вовнутрь, притоптал под ногами пятачок снега, и умостился на раскладном стульчике. Прислушался. Накинул капюшон, ружье на сгибе локтя пристроил и замер.

Сумерки совсем упали, обложили кругом. Морозец заметно прижал, пошел в гору. Но в густых кустах, куда ветер не прорывался, мне было глухо и уютно. Как медведю в берлоге. Да и сходство с косолапым я имел немалое — меховой комбинезон, те же унты.

Сижу, дышу в воротник. Время потянулось медленно, густо.

И вспомнился мне вдруг Серега Безменов. Был у нас в деревне такой охотник, царство ему небесное. Мужик безобидный, но такую загогулину мог завернуть, что хоть стой, хоть падай. Что умел, то умел. Всю жизнь мужики над ним в кузнице хохотали.

Рассказывал Серега, будто аккурат на этом самом озере, лет десять назад, сел он вот так же в кусты. Ясно — на лису. Сидит, караулит. И вдруг из тумана выходит…. Нет, не лис, не баран, и не волк.

Выходит хромой старик в драном треухе. Садится у проруби на корточки, достает из кармана деревянную ложку, и начинает ею лед колотить. Спокойно так, методично. Тук-тук, тук-тук. Серега обомлел, ружье выронил. А старик повернулся, погрозил ему ложкой, и говорит:

— Ты бы, Серега, шел отсюда. Мы тут рыбу крестим, не пугай плотву.

И пропал. Растаял, как есть, в тумане.

Серега после того случая пить бросил. Подчистую. И ружье на гвоздь повесил. А мы-то, понятно, ржали до колик.

— Сапоги, — кричим, — Серега, у тебя не той системы были, вот черти и привиделись!

Я над ним больше всех подтрунивал. Надо же, взрослый мужик, десятилетку закончил, а в такую сказку поверил. Тайга соплей не любит. Выследил, прицелился, бабахнул — вот тебе и весь сказ. Чего тут огород городить?

Вспоминал я ту историю. И так, и сяк. И так меня эти думы убаюкали, что в какой-то миг, грешным делом, я совсем бдительность потерял. Обмяк. Прикорнул малость.
Выдернуло меня из этого состояния что-то чужое, тревожное.

Нет, не ветка под лапой хрустнула и не сыч в бору ухнул. Случилось нечто такое, что и умом-то не сразу обнимешь. Помню только, в башке будто набатом мысль бьется: «Обернись! Да обернись же ты, дуб лопоухий!»

А как обернуться?

Не поверите, такой удушливый, поганый страх накатил — с роду со мной такого не бывало! Будто парализовало всего. Страх этот сыпанул ледяной струей по позвоночнику,

холодом разлился по спине, а шея одеревенела, точно не моя.

Тут уж не до шуток стало.

Всей шкурой своей я чуял: беда караулит меня позади, у лаза. Лаз-то этот на чистину выходил, откуда лиса ну никак появиться не могла. Потому я его и прикрывать не стал. А сейчас всем нутром, до печенок понимал — там кто-то есть. И смотрит мне в затылок.

В груди все сдавило. Сердце колотилось так, думал — ребра переломает. Напряжение в воздухе — тронь пальцем, лопнет. Когда в висках уже совсем дурно зашумело, я прямо-таки с мясом выдрал себя из этого ступора. С хрустом, но повернул голову. Чуть шею себе не свернул, право слово.

Он стоял шагах в десяти.

Место там ровное, голое. На белом свежевыпавшем снегу он казался чистым призраком — весь искрился, горел под луной.

И пока я глазами хлопал, пытаясь сообразить, что к чему, мы столкнулись взглядами.

Это был лисовин. Только ни в тайге, ни на картинках я таких отродясь не видывал.

Крупный, огненно-рыжий кобель с широченной белой грудью — ростом с добрую лайку. Он сидел аккурат против меня, упершись в снег передними лапами в черных носочках.

Я сколько жил, ни разу не слыхивал, чтоб лиса, пускай даже бешеная, сама на человека перла. Но руки на автомате, по-охотничьи, дернулись к двухстволке. Вернее, это в жилах что-то дернулось. А руки — будто к коленям присохли, не оторвать. Задеревенело — и привет.

Лисовин этот обставил меня. Лишил воли с такой легкостью, что я враз, до последней косточки понял, чего чувствует зверь за секунду до выстрела. Дело было дрянь. Воздух вокруг кустов сделался густым, пахучим. Как перед грозой, когда молния вот-вот влупит в соседнюю сосну.

Я попытался хоть как-то увернуться, качнуться со стулом вбок, чтоб сбить его бросок. Куда там! Тело опять не послушалось.

А лис сидел. Спокойный, неподвижный, словно из камня вытесанный. И плевать ему было на мое ружье, и на всю мою охотничью злость. Он вперился в меня глазами, в которых натурально горел живой огонь. И то, что со мной тогда делалось, никакими словами не опишешь.

Я ведь шкурой чувствовал, что он меня насквозь видит. Голый я перед ним сидел, как на исповеди. Все мои думы, всё, что на сердце накипело — всё перед ним открылось. Так, поди, пацан малый перед мамкой стоит.

И тут меня словно прошибло. Понял я вдруг, что никогда, ни при каких делах ружье на этого зверя не подниму. И ладно бы только это. Истошное желание появилось, чтоб он меня понял и простил. Ведь не с голодухи же, не ради куска хлеба для ребятишек я его сородичей по лесам гонял. Из-за баловства, ради шуб бабьих да корысти поганой. И ведь бил, без жалости бил!

И тут в груди у меня всё перевернулось, Томление прошло. Так легко сделалось, будто сто лет скинул! Я вздохнул полной грудью — спина распрямилась. Руки ожили. Перехватил я оружие, прижался к холодному дереву приклада, чувствую — ружье мое боевое, верное мне. Хоть сейчас готово любую цель ссадить. В одну секунду.
Я поднял глаза на зверя.
Лис сидел неподвижно, как сидел. И смотрел, не мигая.
Сам не понимая, чего творю, я взял да и швырнул ружье в сугроб.

В тот же миг в мой локоть шибанула такая лютая боль, что аж в дугу согнуло. В башке будто петарда рванула! Я сжался, стал лихорадочно тереть руку, пытаясь унять этот проклятый прострел. А когда мал-мала отошло и я вспомнил про лисовина.

Место, где он сидел, было пусто.

Я оторопело зыркал по сторонам — ни души, хоть кричи.

Гляжу — ружье-то на коленях лежит, целехонькое. А справа от меня еще покачивается тонкая осинка. Это об ее ствол я сослепу и заехал локтем. И тишина. Только кровь в висках стучит, словно дятел. И никакого тебе призрачного лиса. Будто и не было ничего.

Я поднялся на ноги. В кустах глухо. Луна светит ярко, как прожектор в клубе, всё озеро на версту видать. И ворона моя, загодя битая, чернеет на заснеженном льду. Вон она, лежит на прежнем месте.

Совсем ошарашенный, я давай в уме по полочкам раскладывать всё, что только что пережил. И тут до меня дошло: батюшки-светы, да я же попросту уснул!

Тут на меня такая волна накатила — и смех, и грех, и стыдоба перед самим собой. Минуты две в груди аж бурлило от такой несуразицы. А после вздохнул глубоко, во все легкие, и подумал: «Эк тебя, паря, разобрало. Нет, никакой сон душу настоящего охотника не перешибет. Был я им, навеки и останусь».

Понятное дело, сейчас ловить тут больше нечего. Я здесь такой шум на всю округу поднял, что всякая живка за версту разбежалась.

Плюнул я на это дело, и полез в рюкзак за термосом. Стал опять этот сон в башке крутить, примериваться к нему.

Да куда там! Огненный образ лисовина растаял, ушел как вода в песок, никак вспомнить не могу. А жаль, черт дери! О таком трофее только мечтать. Ну да ладно, может, это примета хорошая перед завтрашней охотой?

Сделал пару глотков. Горячий ароматный чаек пошел по жилам. И сразу всё на свои места встало. Порядок.

Засобирался я до дому. Вспомнил про теплую постель. И так сладко стало, что я громко, по-мужицки зевнул на весь лес. Потом еще разок пошире разинул рот... и замер.

В груди опять раздался тот самый, частый, колотящий под ребра перестук.

Луна к тому времени как раз выплыла из-за тучки, белым светом ударила прямо по заснеженной полянке. А я так и застыл — во все глаза уставившись на это место.

Сколько это тянулось — бог весть. Может, секунды какие, а может, и минуты.

Только когда я совладал с занемевшими губами, то сразу, как был, ломанулся напрямик через кусты.

Выскочил наружу. Глянул под ноги — матушка ты моя….

Лисовин-то и впрямь оказался огромным. Отпечатки лап в ровной сдвоенной цепочке по размеру были точь-в-точь как от хорошей, матерелой собаки. Но дело-то было совсем не в размерах.

Самое главное, от чего у меня опять спина похолодела: следы эти шли не мимо. Они тянулись из глубины леса прямо к моей засидке. И обрывались в десяти шагах.

А вот и то самое место, где он сидел. Снег под ним протаял до самой жухлой травы.