Светотени

– Давай-давай, растирай усерднее пигменты! И нечего здесь кривиться... Ты, недоучка, даже не понимаешь, несколько тебе повезло, что ты лишь в младенчестве видел электрический свет. Незамутнённый взгляд! Я бы полжизни за такое отдал! В моё-то время почему нормальные художники перевелись? Потому что искусственный свет начисто живописный взгляд убивает. И не бубни!

Старый учитель хрустко распрямил спину, вскидывая сухое морщинистое лицо к овалу окна. Там, за пыльным стеклом, отгорала осень, уже превратившаяся из рыжей беззаботной девчушки в скрюченную бурую старуху, по прихоти погоды освещённую слишком ярким светом. Солнце, дарующее жизнь и, главное для старого живописца, освещение всех предметов, стало жёстче к несчастным людям уже много лет назад. Мастер же был этому только рад. Мог ли он думать тогда, будучи сопливым подростком, тратящим по полдня на глупые видосики и бесцельные игры, что цивилизация, оставшись без электричества, только выиграет от этого? Да он бы пришёл в ужас! Даже тогда, когда он подрос и с головой окунулся в живопись, сколько информации, сколько нужных связей, сколько бытовых удобств было связано с интернетом, уж не говоря об обычных вещах вроде лампочек, электроприборов, транспорта и прочего. Это сейчас ему кажется, что он что-то предчувствовал, практически предвидел... На самом деле ничего он не предчувствовал, жил как все. А на заявление одного из преподов, что у современных художников другая палитра насмотренности из-за повсеместного электрического света, лишь мысленно усмехнулся: «Что же теперь, электростанции взрывать?»

Но взрывать ничего не понадобилось. Просто случилось то, что в долгой истории родной планеты случалось не раз. Помните шутку, мол, никогда такого не было и вот опять? Так вот это не совсем шутка. Это объяснение, насколько различны восприятия событий в рамках существования человека и человечества. Сколько раз на солнце происходили геомагнитные бури? Да бессчётное количество! Кто на них обращал внимание, кроме вечно охающих старушек и рафинированных дамочек? Ну, а событие Кэррингтона? Вот это была действительно веха! Да только случилась та мощная буря на вечном Солнце в забытом 1859 году. Подумаешь, забарахлил телеграф... Много ли проку было большей части населения от телеграфа? Сколько тогда выставили баллов по шкале из пяти показателей – G5? Максимум! Да только не первая эта была буря. И не последняя... Учёные и сами не знают, насколько сильнее события Кэррингтона было событие Мияке в 774 году н.э. И уж тем более не ждали нечто подобного в настоящем. А оно – бах! – и случилось. Событие Куокканиэми. 11,5 G, на минуточку.

Вот и выходит: никогда такого не было и вот опять.

Ох, что началось тогда, вспомнить страшно! Обвал экономики, массовая смертность в больницах, падающие самолёты, сходящие с рельс поезда... Люди с такой готовностью ухнули в пучину деградации, будто все предыдущие заслуги цивилизации – минутный сон. Тут уж стало не до искусства, не до культуры, лишь бы выжить. Сколько лет никто и не помышлял о прекрасном, о возвышенном? Лет десять?

Хотя нет, меньше, значительно меньше. В любом обществе кроме тупой и агрессивной пены, поднимающейся в критические моменты истории, есть фанатики от альтруизма, есть блаженные мечтатели. Пока одни устраивали беспредел, другие пытались спасти человечество. Кто-то изо всех сил старался восстановить электричество, но потерпел фиаско: даже абсолютно новые приборы, только что собранные аккумуляторы, не знавшие ожога геомагнитной вакханалии, не желали работать. Кто-то поднимал из руин угольную и торфяную добычу, чтобы обеспечить людей хотя бы теплом. Кто-то агитировал белоручек возродить навыки землепашества и сам подавал пример. Короче, новых Средних веков не случилось, люди взяли себя в руки, вспомнили про пар, про рычаги, про шестерёнки... А уж потом вспомнили и про искусство. И вот тут оказалось (да-да, снова!), что художники не просто востребованы, а жизненно необходимы. Куда там вашим дагерротипам и плёночными камерам! Это так, пшик, игрушка! А живопись вечна. Сие – и искусство душеспасительное, и ремесло массовое. То-то.

Так думал старик, щурясь на жёсткое предзимнее солнце, то самое, которое подарило ему призвание. А молодой ученик в то же самое время думал, что старики преувеличивают значение электричества, ведь если бы оно действительно дарило столько благ, его бы уже вернули, что-то придумали, а не охали, не глотали угольную пыль, не боялись повсеместных пожаров, да не платили бы такие шкуродёрные налоги на содержание пожарной службы.

Впрочем, юноша просто не знал, что многие его сверстники баловались и катушкой Тесла, и картофельными батарейками, и ловушками молний... Не знал, да и не мог знать он, рождённый за пару месяцев до энергетического коллапса, скольких благ лишилось человеческое общество, сколько мучительно созданных и продвинутых открытий обернулось крахом, сколько жизней прервалось, сколько гениальных произведений искусства потерялось и испортилось. Электричество казалось ему сказкой сродни волшебству.

– Незамутнённый взгляд, – передразнивал он старика-учителя. – Было б чем гордиться, на что рассчитывать. Сижу тут краски растираю днями напролёт, а этюды пишут другие. Вон Эрик уже к натуре приступил.

Эрик, конопатый дебелый сын зампрефекта восточного округа столицы, хвастался всему потоку, что начинает писать с натуры, и естественно, натурой будут утончённые барышни с курса каллиграфии, чье отделение располагается в соседнем корпусе. Он, конечно, врал – ученики начинали знакомиться на практике с анатомией человека со стариков и старух, помнящих не только электричество, но и рождение интернета как явления. Впрочем, это не важно... Так или иначе ясно одно: жизнь берёт верх при любых сценариях. Рождаются дети, принимающие окружающую действительность как данность, вспоминаются инстинкты размножения и выживания, создаются новые законы и традиции, обязательства и табу. Новые Эрики врут о своих победах на зависть менее наглым и удачливым друзьям. Старики ностальгируют и пестуют молодых, уповая на то, что новое поколение наконец-то сможет открыть секрет счастья. Земля крутится, не такая уже светлая, не такая самоуверенная, загрязнённая угольной пылью не меньше, чем раньше пластиком, но всё же продолжает свой бег под лучами равнодушного солнца.

И снова на ней среди массы землепашцев и рудокопов, чиновников и ремесленников, торговцев и священников появляются те, чей росчерк пера или кисти способен затронуть струны внезапно пробудившейся души, сотворить или развенчать миф, заставить посмотреть на мир другими глазами... Это жизнь. Она не зависит от того, что вы бросаете в топку прогресса: хворост, уголь, нефть или человеческие судьбы. Счастье, если есть призвание, если есть вера и надежда. Тогда и умереть не страшно. Но лучше, конечно, в свой час, в глубокой старости, в окружении верных учеников...

– Да, в свой час, – вслух заметил старик.

– Всё? Конец? – с надеждой спросил ученик и отложил пестик.

За окном пробило четыре часа, время полдника. И только тогда учитель вспомнил, что не обедал, а ученик – что даже не завтракал.

***

Аглая сидела на краю кровати не в силах до конца раздеться. Наполовину расстёгнутая блузка и спущенные до колен штаны не вызвали бы никаких игривых мыслей даже у отчаянных ловеласов. Во всей славной девичьей фигуре читалась лишь вселенская усталость. Наконец, взбрыкнув, как лошадь в конке, она сбросила джинсы, которые так назывались лишь по привычке, ведь никто не станет заморачиваться с двойным швом при домашнем пошиве. В блузке уже можно было бы завалиться на кровать, но Аглая вспомнила, что это шёлк, мечта и зависть всех курсисток с её потока, и аккуратно сняла обновку. Хорошо, что рядом с кроватью стоял стул, каждые пару дней превращавшийся в Эверест из вещей, вот на эту вершину девушка и водрузила ценный предмет гардероба. И только потом рухнула ничком в постель и медленно, как червяк, стала двигаться к подушке.

Это был очень долгий день. Зачем она согласилась поработать натурщицей? Нет, конечно, Аглая прекрасно знала ответ на этот вопрос. Во-первых, естественно, деньги. С тех пор, как она приехала в столицу, их катастрофически не хватает. Родители посылают ей весьма приличные суммы, но лишь по меркам их города, не так давно вошедшего в состав этой благословенной страны. Вообще событие Куокканиэми, вернее, его последствия перекроили мировую карту похлеще революций и войн. Так, например, бывшая родина Аглаи, огромная страна с многовековой историей, распластавшаяся на стыке Европы и Азии, в годину ужаса и паникёрства почти разломилась пополам и лишь каким-то чудом удержалась от участи империй, духовной наследницей которых она себя величала. Нынче в этой стране две равнозначные столицы (на востоке и на западе) и сильно изъеденные края, от которых во время смуты отпочковались пограничные области, кто в порыве примкнуть к соседям, кто в агонии независимости. Та область, в которой родилась и Аглая, и её родители, и её бабушки-дедушки, под всеобщий геополитический шумок переметнулась к соседнему государству, всегда делавшему ставку на сельское хозяйство, а потому быстро поднявшему свою экономику из руин. Ведь еда важнее одежды, лекарств и прочих благ цивилизации. Она – основа основ, особенно, если климат уверенно потеплел, продлевая сельскохозяйственный сезон в полтора раза.

Впрочем, в столице, всегда довольно неспешной и добродушной, были возможности для многих заделий. Вот и Аглая решила попытать судьбу именно там. Легко поступила она на Высшие курсы каллиграфии, получила койку в студенческом городке и стала считать себя столичной барышней. Только цены здесь кусались. В мире без электричества, без потребительской агонии, без нескончаемой гонки развлечений всё равно главенствовала индивидуальность, которую в современных условиях проявлять стало ох как легко. Когда Аглая на свою удачу (ну, и беду, естественно) забрела на неработающий завод в поисках уценённых продуктов и нашла лавочку эксклюзивной одежды, которая открывалась лишь раз в неделю и строго по рекомендации, курсистка потеряла голову. «Я от Яна», – наугад ляпнула она, надеясь на чудо. Почти в каждой компании был свой Ян, и она ни разу не видела, чтобы он был плохо одет. Девушка за стойкой изучающе стрельнула глазками по всему облику Аглаи, отчего та похолодела, будто от данной минуты зависела её жизнь. Ах, молодость! Пора нехитрых желаний... Ну, подумаешь, шмоточка. Что она даст? Любовь, кров, понимание? Ан вот вынь да положь юным особам нечто этакое, заковыристое, чтобы окружение охнуло и обдало благоговейной завистью. Когда продавец доброжелательно кивнула на рекомендацию, Аглая обрадовалась больше, чем пятёрке за экзамен, хотя от отметки зависела стипендия, то есть получение денег, а модная одежда не решала ничего, лишь умножала траты. И вот теперь каллиграфистка щеголяет в аквамариновой шёлковой блузе, а сама вынуждена подрабатывать.

Впрочем, если быть до конца честной, то в согласии быть натурщицей таилась ещё одна причина, вполне очевидная для юной девушки – доказательство своей привлекательности. Аглая оценивала себя трезво: упругая кожа, ясные глазки и стройная фигура говорили лишь о её молодости и не создавали ничего сногсшибательного. Обычная юная миловидность, которая исчезнет с годами. Пройдёт несколько лет, и на лице проступят морщины, не ярко выраженная талия окончательно сотрется, кожа станет грубее от бесконечного угольного смога большого города, на ногах проступят вены, все округлости, столь задорно-аппетитные сейчас, познают силу гравитации... Словом, не самая радужная картина, а посему надо наслаждаться юностью по максимуму. Но как понять, насколько котируется твоя внешность? Вот тут-то и пришло на помощь соседство художественной школы. Школяры – ребята по большей части зашуганные, полуголодные, жадные до молчаливого лицезрения. Хотя попадаются среди них и наглые типчики, вроде Эрика, то ли сына зампрефекта, то ли брата префекта... Аглая не запомнила. Такие могут продвинуть любые нарушения сложившихся традиций. Давно известно, что второй курс приступает к написанию человека с натуры посредством изображения стариков и старух. Это их хлеб, честный и заслуженный. Но Эрику захотелось попытать счастья с курсистками. Не раз и не два подкатывал он к стайкам девушек, маня частными сеансами, и всякий раз ретировался под громкий смех и колкости, щедро рассыпаемые каллиграфистками. Чистота репутации блюлась в стенах Высших курсов каллиграфии, словно в монастыре. Эрику бы сходить за три квартала от Художки к машинисткам, этим хватким плечистым девчонкам, ловко бухающим по клавишам печатных машинок. Уж они бы точно не отказались от подобного предложения, может, и денег бы даже не взяли. Но курсистки – иная каста, элита! А тут рябой Эрик с сальной улыбкой.

Но он был бы не он, если бы своего не добился – пошёл к директору и уговорил устроить взаимное шефство: каллиграфистки позируют для школяров (естественно, одетые. А как иначе? Как можно было подумать по-другому, господин директор?), а школяры, в свою очередь, покажут секретные техники отрисовки виньеток. Эта идея наглого выскочки почила бы в бозе, если бы ни спущенное недавно распоряжении об установке межкультурных связей. Вот и смекнул директор, что малой кровью (ну, какие там секреты в этих виньетках-то?) можно отрапортовать об успехах внедрения новых формаций чуть ли не первыми. А там, глядишь, и при распределении грантов его фамилия окажется во главе списка. Директор тут же приказал секретарю отправить кого-то с запиской аббатиссе, тьфу ты, директрисе Высших курсов каллиграфии. И ведь не зря оговорился директор Художественной школы: было что-то в ясноглазой, величавой главе Высших курсов от церковной блюстительницы морали.

Секретарь выцепил юношу с голодным взором и разноцветными пальцами (явно, растирал пигменты для старого зануды Яцыла) и всучил конверт, а потом подумал и выудил из кармана один из подаренных рулетиков яблочной пастилы, щедро подсовываемых посетителями в надежде на удачный исход посещения директора. Можно подумать, от мнения секретаря что-то зависело! Не сказать, что секретарь вообще любил пастилу, но от презентов не отказывался, относил их младшим сестрёнкам. А тут пожалел юношу, выдал ему «плату» за доставку. Еда не еда, а хоть немного голод утолит.

Евсей аж оторопел от презента. Он вообще побаивался начальства, к которым мысленно относил и секретаря, а тут такая щедрость.

– Эй, балбес, любовное письмецо состряпал? – заржали рядом.

Это были дружки Эрика, тоже непростые детки непростых родителей, отчего-то вдруг решивших, что наличие творческого образования у их отпрысков улучшит их собственное реноме.

– Болваны, это моя именная стипендия! – презрительно огрызнулся Евсей (уж перед однокурсниками он никогда не тушевался) и, пока парни обалдевали от информации, метнулся на улицу.

Евсей был расторопным малым, к тому же ещё и обаятельным, хоть и не подозревал об этом. Прочитав письмо, директриса скривилась – не о таком сотрудничестве она мечтала, но взглянув на посланника, с детским упоением рассматривающего оригинал Ван Эйка на стене, железная леди дрогнула. Тут же постановила обязательно оформлять позирование как оплачиваемую практику, естественно, из фондов Художки, с возможностью отбора натуры куратором школяров и при добровольном согласии выбранных курсисток.

Так вопрос был решён. Так не только Эрик, но и другие второкурсники, включая Евсея, приобщились к молодой девичьей красоте. И именно так Аглая была выбрана одной из моделей.

Сегодня был первый день позирования, и это оказалось очень сложным делом. Отсидев три пары на курсах, Аглая метнулась в общагу переодеться (шёлковая аквамариновая блуза казалась идеальной для портрета) и, окрылённая, полетела на свой первый сеанс.

Удивительно, но яркий образ модели пришёлся куратору не по душе.

– Хорошо, что сегодня карандашный этюд, – бубнил он. – Не вздумайте даже надевать этот блузон на масло! Синий пигмент слишком дорог, не напасёшься на всю ораву.

Зато школяры смотрели на Аглаю с нескрываемым восхищением. Тугие локоны, накрученные с ночи на папильотки, за утро успели развиться и легли на плечи пушистой каштановой волной. Украдкой скосив взгляд, Аглая увидела в отражении окон свою застывшую фигуру. Неужели это она, такая грациозная и эффектная? Первые полчаса пролетели незаметно. Но затем девушка стала уставать, руки и ноги затекли, телу захотелось движения. Аглая стала шевелиться и тут же навлекла на себя гнев куратора:

– Сидите смирно, а то практика вам не зачтётся, – осадил он девушку.

Три долгих часа просидела она истуканом, проклиная и свою самонадеянность, и транжирство, и тщеславие.

«Никогда больше», – думала девушка, мучительно считая минуты. Ни сальный взгляд рябого Эрика, явно забирающегося мысленно под тонкий шёлк кофточки, ни боготворящий взор Евсея, ни сосредоточенное рассматривание прочих школяров уже не волновало Аглаю, она впала в некий ступор, стала мебелью, вазой, гипсовым изваянием... Она вздрогнула, лишь когда куратор окликнул её.

– Ну вот, можете, когда хотите! Замечательно отработали. Приходите ещё.

Он выдал ей чек на оплату, но Аглая лишь вымученно улыбнулась и деревянной походкой пошла в бухгалтерию, даже не взглянув, во что ей стала сегодняшняя мука. У кассы, как всегда, толпился народ, толкались старосты, мяли в руках справки на дотации малоимущие, смущались первокурсники и вклинивались без очереди старшаки. Аглаю давили и задевали со всех сторон, и тело, мучительно вспоминая движения, отзывалось гулом на каждый толчок. Кто-то уронил бумаги, что-то перепуталось, кому-то не додали денег...

– Ну что ты тут стоишь? – сердито спросил вконец затюканную девушку высокий веснушчатый парень, обдав запахом пареной репы и ячменного кофе. – Этак до завтра простоишь. Посторонись!

Последнее слово он прогудел толпе, разгребая людей длинными руками, словно морские волны. Не успела Аглая оглянуться, как оказалась у окошечка, во глубине которого вечно недовольная дама (и почему они всегда такие недовольные?) сурово дёрнула чек из девичьей руки и ещё более сурово отсчитала ей треть стипендии. Аглая охнула и обернулась поблагодарить высокого парня, но того уже не было. Он растворился в людском прибое. Девушка сунула деньги в карман и нащупала там записку. На вырванной из старого учебника страничке были написаны дата, время и пометка «Приходи, если захочешь». Страница была явно из учебника физики, раздел «Электричество», нынче бесполезный и потому превратившийся в макулатуру. Аглая тут же забыла об этом.

Но вечером, обессиленно засыпая, уткнувшись носом в накидку, пахнущую морем (она никак не могла заставить себя постирать эту невесомую рубашечку, которую она таскала две недели на взморье и которая пропиталась йодно-солёным духом), Аглая привычно вспоминала прибой и солнце, каждый вечер обжигающееся о кромку воды, и крики чаек, и ночную грозу далеко в море, доходящую до берега поистине ветхозаветными картинами божьего гнева. И вдруг ей привиделся сегодняшний «пловец», рассекающий толпу, и она за секунду до того, как окончательно заснуть, поняла, что обязательно пойдёт на встречу, и что страница из учебника физики была вырвана не случайно.

***

– Вот, смотри, – вдохновенно вещал Михась, хрустко откусывая от яблока и тыча огрызком в схему (от его пальцев к тому же дразняще пахло луком и селёдкой), – это сюда, а это вот сюда. И оп-ля – электричество!

Аглая ничего не понимала, но кивала. Она пила уже третью кружку густого сытного киселя, а в подвале, где собирались разные студиозусы, было неожиданно уютно и тепло, и девушка чувствовала себя замечательно. Здесь все что-то обсуждали, о чём-то спорили, радостно вскрикивали, когда заходил новый гость, били его по плечам, наливали в гранёные стаканы кисель, лопая половником упругую пенку в большой кастрюле. Если кто-то собирался уходить, он прощался с каждым из присутствующих, прерывая споры или объятия, обходя подвал несколько раз, и иногда так и оставался, зацепившись за новое обсуждение. Аглая, захмелевшая от тепла и сытного питья, с просветлённой улыбкой следила за новыми приятелями. Невероятное ощущение равенства чувствовалось во взаимоотношении этих ребят: юноши и девушки болтали запросто, никто не заигрывал, ни кокетничал, не лапал, ни скабрëзничал.

Михась, тот самый веснушчатый верзила, что помог Аглае у кассы, с такой радостью ввёл её в круг друзей, будто они были знакомы лет десять, съели вместе пуд золы и вытаскивали друг друга из пожара.

– Круто, да? – парень с улыбкой блаженного посмотрел на гостью.

– Круто, – согласилась девушка, имея в виду всю ситуацию в целом, а не только схему.

Вообще электричество было ей до лампочки.

Ну, что с него взять? Она не помнила ни кино, ни телевидение, ни компьютеров. Мама рассказала о бесконечных сериалах, которые люди смотрели в любой удобный момент, о каких-то сетях, где якобы делились фотографиями еды, природы, домашних животных и своими снимками с натянутыми улыбками. Уйма времени уходило на переписку, на чтение чьих-то неавторитетных суждений, на знакомство с какими-то творческими потугами. Правда, отец убеждал, что электричество делало мир удобным, но, когда Аглая или её младший брат просили уточнить, как именно, он бубнил что-то про футбол и про онлайн-казино, а потом начинал сердиться и фырчать про постапокалипсис. Тогда мать разрешала ему сходить к дяде Пете в гараж и выпить дядипетиного пива. Отец тут же забывал про прошлую катастрофу, ведь такого пива, как у соседа, по авторитетному мнению всего микрорайона Королёвка, в эпоху массового производства было не сыскать. Так что Аглая, родившаяся за три часа до энергетического коллапса, была равнодушна к поискам сего Грааля. Но сейчас, в это благословенную минуту, спрашивать, зачем человечеству электричество, было глупо. Тем более, что от схемок на старых страницах учебника физики до реальных экспериментов – такая же пропасть, как от первой прописи до госэкзамена по каллиграфии.

***

На следующий сеанс Аглая надела форменный сарафан, и куратор был в восторге.

– Какая фактура! А матовая поверхность! И эти чернильные пятнышки...

Девушка вспыхнула: какие пятнышки? – на курсах берегли руки учениц и регулярно выдавали талоны на услуги прачек. Но зоркий взгляд опытного живописца увидел то, что не заметила ни прачка, ни курсистка.

Сперва Аглая всё стремилась прикрыть запятнанное место на подоле рукой, а потом бросила эту затею и стала думать об электричестве. Почему люди так зациклены на его поиске? Ведь и так неплохо живётся.

Вчера, придя после встречи в подвале, она заглянула к подруге. Милана приехала из Европы, говорила с акцентом, вечно чему-то удивлялась и рассказывала невероятные вещи.

– Скажи, Милка, если бы электричество вернулось, ты б обрадовалась?

Подруга оторвалась от примуса, который никак не могла победить, и выпалила:

– Naturellement oui! Конечно! Я хотеть пить хог'оший café. Oh mon Dieu! Я скучать...

– А при чём тут это? – не поняла Аглая.

– Ваг'ить café есть искусство. Не все уметь. Но я знать, что до La Grande Tragédie быть много-много кофейня. Любой мочь пить вкусный café.

Аглая отстранила Милану и ловко разожгла примус, в который раз удивляясь неприспособленности подруги. Милана была, конечно, постарше неё, но вряд ли помнила жизнь до «La Grande Tragédie», то есть Великой трагедии (Ну, и пафосное название! Ох, уж эти смешные иностранцы!), и уж тем более не пила в детстве кофе. А значит, это опять мифы, сказочки для взрослых, которые немного утомляли Аглаю.

– Как ты дома-то пила кофе? – фыркнула она.

– Maman готовить.

Аглая извиняюще вздохнула. Мама Миланы погибла в погроме, и отец экстренно отправил дочь в страну, где быть голубоглазой блондинкой с бледной кожей безопасно.

Вообще Европа переживала последствия геомагнитного коллапса труднее восточных стран. Быстрее всего адаптировались иммигранты, никогда не тянувшиеся к культуре тех городов, которые приняли их когда-то. И хотя именно они первыми вышли на митинги, когда соцвыплаты «сгорели» в солнечных протуберанцах, они не стали возвращаться на родину, а взяли власть в свои руки. Вернее, безвластие. Наглые, сильные, наделённые почти первобытной моралью, иммигранты легко потеснили рафинированных европейцев. Во всяком случае, так рассказывала Милана. Аглая верила ей. В первую очередь, из-за обстоятельств гибели мамы Миланы, во вторую, потому что на территории бывшей родины самой Аглаи тоже именно иммигранты возглавили анархические группировки, с которыми на просторах необъятной страны ещё борются до сих пор. Ну, а в третью и последнюю очередь, это подтверждала пропаганда, которой искони верили с оговорками. Если уж где-то и был постапокалипсис, о котором порой твердил отец Аглаи, то он был западнее. Что же творилось в Америке, обычные люди не знали, да и знать не хотели. Кому вообще была нужна территория, где едят фасоль и пьют кактусы?

Аглая засиделась у подруги за полночь, но поскольку следующий день по расписанию считался днём самоподготовки, она выспалась, и сегодняшнее позирование не было ей в тягость. Она стала припоминать детали, от которых отмахивалась по праву интеллекта и таланта. Мир, построенный по принципу «всё лучшее – для культуры», вполне устраивал её. Чем действительно привлекала новая родина, так это тем, что, будучи аграрной страной, она старалась обеспечить всех своих жителей возможностями культурного досуга. Это считалось наградой чуть ли не более значимой, чем деньги. В каждом городке, селе и совхозе были дома культуры, театральные студии, художественные секции, библиотеки, стенгазеты, литературные кружки, музотделы. Всё то, что едва выживало в эпоху цифровизации, сейчас процветало и не давало людям скучать. Правда, Аглая не думала, сколько ещё стран последовало примеру её новой родины, и уж тем более не сомневалась в обоснованности иерархии, в которой занимала далеко не самое последнее место. Но сегодня она вдруг вспомнила красные, натруженные руки прачки. Такие руки были у мамы после стирки постельного белья. Эта процедура занимала весь день: бельё замочи, потом прокипяти, в ванне побултыхай, щёткой пройдись, выполощи, выжми, развесь... После такого марафона мама густо мазала руки маслом и надевала перчатки. Хорошо, что это было раз в месяц, прочие же вещи стирались в «маслобойке», как шутливо называли машинку-малютку с ручным приводом. А прачки так надрываются каждый день... Но, с другой стороны, есть же и федеральные прачечные, а в них свои «маслобойки», огромные такие, работающие на пару, просто бельё из них возвращают посеревшее, огрубевшее. Это тоже выбор каждого – становиться прачкой или оператором в прачечной, учиться на машинистку или каллиграфистку... И почему Аглае должно быть стыдно? Что за глупость! Девушка даже встряхнулась, отгоняя ненужное, непонятное чувство.

– Что за лошадиные взбрыки? – удивился куратор.

– Привожу в тонус мышцы. Нас так учат, – соврала Аглая.

– А, ну ладно, – присмирел художник, с недоумением глядя на курсистку.

Вечером Аглая опять пошла в подвал. Среди ребят он, оказывается, величался «Приютом счастливой крысы». Ну, а коротко говорили просто: «Идёшь к крысе?», «Сегодня я у крысы». Девушка несколько раз слышала подобные вопросы и предложения в толпе молодёжи, но раньше не знала, о чём речь. Ещё и удивлялась, у кого это такое пренебрежительное прозвище.

Нынче был поэтический вечер. Посреди подвала на импровизированной сцене стояли два парня, один играл на варгане, второй распевно декламировал свои стихи:

«К чему иные песнопенья

Нам дарят сладостный обман?

Мы верим в свет в конце туннеля,

Мы ждём затягиванья ран.

Иных конец нам дарит прозу,

Иных – страданья до конца.

Но мир как встал в смешную позу,

Так принял облик подлеца.»

– Нравится? – рядом с Аглаей возник Михась.

– Нет. Бред какой-то. И претензия на патетику, – честно ответила девушка.

Михась согласно хмыкнул.

– Заумь, – резюмировал он.

Аглая хотела сказать, что ума тут не замечает, но вдруг различила в толпе знакомое лицо – одного из второкурсников, всегда рисующего её с таким трепетом во взоре, будто видит перед собой Мадонну.

– Я думала, здесь только старшаки, – она кивнула в сторону юноши.

– Ты про Евсеюшку? Он не любитель местной тусы, но иногда забредает за киселём. Он под моим крылом. Евсей, иди сюда. Знаешь Аглаю?

– Да, знаю... Здрасьте. Она у нас... Ну, это... модель... Но я не представлен... То есть.... Кхе... Словом, Евсей, – сумбурно ответив, представился юноша.

– Как там старый зануда Яцыл? Всё ещё прославляет день исчезновения электричества?

Евсей снисходительно усмехнулся, но тут выступающий затянул очередную ерунду, и собеседники синхронно скривились. Они, не сговариваясь, устремились к выходу.

На улице уже сгущались сиреневые сумерки, но до комендантского часа было ещё долго. Троица забралась на самый верх голубятни и несколько минут молча смотрела на город, окутанный смогом.

– И всё же я не понимаю, чего так носятся с этим электричеством, – вздохнула Аглая.

– Я тоже, – подхватил Евсей.

– Ну, ты сейчас, брат, что угодно подтвердишь, лишь бы этой красотке угодить, – засмеялся Михась, кивая в сторону Аглаи.

Евсей смутился, но возразил:

– А вот и нет! Я не разделяю восторгов мастера Яцыла, но и делать из электричества панацею тоже не собираюсь. Люди живут так, как им удобно. Мы, например, хорошо живём.

– Сказал вечно голодный художник, – поддел приятеля Михась.

– Художник должен быть голодным, – напомнил древнее правило Евсей.

– Эх, вы, дети городов! Ничего-то вы не видели! Ведь электричество – это урожаи, это заводы, это лекарства, это больницы! – поучительно загудел Михась.

– Ты правда в это веришь? – снисходительно уточнила Аглая.

– Пойдёмте, я вам кое-что покажу!

***

В поезде было душно днём и холодно по ночам, но ребята не роптали. Не волновало их и то, что зимние каникулы они потратят не на поездку к родным, а на путешествие в никуда. Михась, понемногу открывая глаза друзьям, убедил их не ограничиться столицей, которую они облазили за полтора месяца сверху и до самых низин. Жизнь простого люда без электричества хоть и не была мучительна благодаря радению государства, но всё же была тяжела, очень тяжела. Вопрос не заключался в эксплуатации или негуманности – нет, эти определения давно канули в Лету, но паровая тяга отнимала слишком много сил и здоровья. Когда кончились аргументы и примеры, Михась предложил на каникулах проехаться по стране. А чтобы уж наверняка убедить друзей, он уговорил всем вместе отправиться в новые территории. Соседняя страна, долгие годы разрываемая междоусобицами, которые начались ещё до исчезновения электричества, вконец рассыпалась на неравные части, вошедшие в состав то ли трёх, то ли четырёх различных стран, – Михась и сам не знал точно. Но именно так его родина, никогда не имевшая выход к морю, нынче обрела и свою, пусть небольшую, но весьма популярную «Ривьеру». Именно там, к слову, и отдыхала Аглайка, хвастливо фыркнув на предложение приятеля посетить юга. Но Михась осадил курсистку: они поедут по другому маршруту и по иному поводу. Ребята шли за стержневым другом, как крысы за дудочником, хотя и споры об электричестве и его необходимости в слаженной компании никак не утихали.

– Поверьте, я не хочу вернуть всё, как было, – убеждал друзей Михась. – Я собрал много информации, и оказалось, что люди придумали до фига бестолкового и даже вредного. Но на ошибках учатся!

– Блажен, кто верует, – вздохнула Аглая.

– Сегодня что, вечер банальных афоризмов? – хмыкнул Евсей.

Он давно уже перестал смущаться в присутствии Аглаи, мог и подпихнуть её в бок, когда случался смешной момент, мог и приобнять, если того позволяла ситуация. Михась порой замечал, что ребята понимают друг друга лучше, чем его. Но, окрылённый и оглушенный своей идеей, он плыл вперёд, уводя за собой соратников... Возможно, на погибель.

– Вот увидите, моя идея сработает! – убеждал Михась иссиня-чёрный перемёт за окном сидячего купе. И ему казалось, что друзья проникаются, осознают, начинают верить.

Но это было не так. Их волновали приключения, незнакомые места, новые ощущения... Они были снисходительно любезны к фанатизму своего «главаря». Сложности существования людей на недавно присоединённых территориях в понимании Аглаи и Евсея лишь доказывали, что их родина идёт правильным путём, что надо всего лишь подождать и усердно трудиться, и тогда блага безэлектической цивилизации придут и к этим людям. Если человечество единочасно лишилось проводов и переменного тока, зачем нынче цепляться за это, словно за тень? Почему бы не идти дальше?

Но Михась был убеждён в спасительности электричества. Он отправился в новые земли не просто так: он ехал возрождать электрический рай!

Евсей смотрел не в окно (это только так казалось со стороны), а на отражение Аглаи в синем прямоугольнике. Девушка читала при свете керосинки, и иногда краешки её губ подрагивали, видимо, когда в книге встречалось забавное место. Вообще, чего-чего, а художественных книг пока хватало, благо, их некогда печатали в невероятных количествах, правда, качество сохранности печатных изданий имело обратную зависимость от таланта, вложенного в текст. Чем лучше написана книга, чем сложнее её найти в приличном виде, а чем примитивнее произведение, тем больше почти нетронутых экземпляров. Ну, и с учебниками, конечно, была беда.

Впрочем, Михась убеждал, что так только в тех странах, где быстро навели порядок и наладили поставку топлива в дома. Мол, в других государствах, многих из которых называть так можно лишь условно – это скорее территории, неподконтрольные закону, вот там книги пустили на растопку в первую очередь. Евсей не знал, правда ли это, но среди школяров попадались беженцы из некогда развитых стран, так вот они рассказали и не такие дикости.

И всё же не электричество Евсей считал панацеей, а равные возможности для всех. Если Аглая неявно, но вполне заметно для внимательного друга, делила людей на касты по эстетическому и культурному уровню, то Евсей, будучи всего лишь одним из тысячи грядущих художников, этой толпы хоть и востребованных, но многочисленных ремесленников (в отличие от элитных каллиграфисток), мечтал о равенстве в принципе, а не по таланту или функционалу способностей. Но может ли это дать электричество? Да хрен там!

Ну, допустим, оно вернётся вот прям нонеча, буквально завтра. И чего? Сразу жизнь улучшится? Можно подумать, что электричество будет доступно всем слоям. Ох, не смешите голодного художника, с него от смеха последние портки спадут! Опять начнётся разделение, только теперь по новым категориям. Бабушка рассказывала, что и в эпоху блаженной электрификации были разносчики, в любую погоду несущие продукты тем, кому лень выйти из тёплого дома, но вполне комфортно гонять по холоду других людей. Да, кто-то делал покупки по «Тырнету», не вставая с дивана, а кто-то с утра до вечера фасовал эти ненужные товары, без половины которых легко можно обойтись. Рассказывала бабуля и про какие-то «холодные» звонки, доводящие людей до белого каления. Хотя, конечно, Евсею было трудно понять не только про телефон, но и про то, как возможность общаться с людьми без необходимости идти к ним в гости может раздражать? Все эти рассказы рисовали отнюдь не идеальную картину миру, так почему Михась решил, что возвращение электричества улучшит жизнь?

Евсей оторвался от окна, за которым незримо проплывал неидеальный мир, и посмотрел на друзей. Пока школяр рассуждал, Аглая успела задремать, и Михась укрыл её двумя одеялами.

– Ничего ж, не замёрзнем? – подмигнул он Евсею.

Парни сели рядом, прикрыв ноги общим одеялом, и оба с минуту глядели на спящую подругу.

– Ты понимаешь, что её жизнь, тот уклад, к которому она привыкла, исчезнет, если вернётся электричество?

– Напомни, почему ты сирота, – вдруг попросил друг.

– Ну, мама умерла от перитонита, а папе размозжило ногу прессом, и сердце не выдержало... – Евсей сказал это с тем привычным уровнем принятой боли, которая давно не ныла, а просто жила рядом.

– Вот тебе и ответ. Было бы электричество, скорая бы успела...

– Она бы и так успела, если бы мама не тянула, а сходила к врачу! Да и папа сам виноват: потеряв жену, он так пристрастился к бутылке, что плевал на правила безопасности на работе. Естественно, это было вопросом времени, когда его поведёт под пресс или в механизм. Он уже двух пальцев лишился, чуть глаз не проткнул! Директор лично к нам приходил, стыдил, бабушку уговаривал, чтобы повлияла. Говорил: «У тебя сын. Возьми себя в руки!» Он и не выгонял отца только из-за меня, а тот всё мать поминал... Короче, всё трагедией и закончилось. Директор ещё и пенсию производственную для нас с бабушкой выбил. Ой, не думаю, что в эпоху электричества кто-то стал бы нянькаться с пьянчугой. Я, конечно, не знаю, но мне кажется, чем теплее в домах, тем холоднее в сердцах.

Михась с удивлением уставился на приятеля, но возразить не успел – поезд дёрнуло, и он резко остановился, так, что со столиков попадали кружки, с полок – вещи, и даже некоторые пассажиры сместились со своих сидений. Аглая, например, просто соскользнула в мгновенно подставленные руки парней.

«Что там? Что случилось? Почему стоим?» – пронеслось по вагону. Пассажиры, впервые путешествующие по новым территориям, были напуганы и взволнованы. Но те, кто сам был родом из этих мест, спокойно потянулись к бойлеру за кипяточком.

– Опять стадо гонють, чë ли, – предполагал один спросонья.

– Да како стадо? Ополоумел, дед? Зима ж! – смеялась бабонька в выгоревшем, но крепком платке.

– Да, мабуть, снегом намело на рельсы-то, – пытаясь вглядеться в черноту ночи, сказал пухлый хлопчик.

– Али дерево упало...

– Можь, разбойнички шалят? – охнул девичий голосок.

– Да каки разбойнички, дура? Чего с тебя взять, окромя девичества? – гоготнули рядом.

Люди беззлобно перебранивались, сыпали вариантами и, шумно отдуваясь, пили чай из остывающего бойлера. В целом, они просто ждали, когда им всё объяснят. Так вскоре и вышло – по вагонам прошёл сам начальник поезда и, изо всех сил сглатывая мат, объяснил, что недавний сильный ветер наклонил огромное дерево, и так как оно накренилось в противоположную от железки сторону, то вместо экстренного спиливания ответственные службы тянули время, мол, полотну же оно не угрожает. А дерево возьми да и упади, и пусть не на рельсы, зато корни его потянулись за рухнувшим стволом и рывком разворотили дорогу.

– Спасибо доблестным зеленслужбам! – горько съехидничал начальник в конце.

– И чего теперь? Замерзать нам тута? – спросил кто-то.

– Зачем замерзать? Паровоз в порядке, сейчас потихонечку задним ходом вернёмся на предыдущую станцию, – привычно объяснил начальник, видимо, уже не в первый раз.

Пассажиры погудели и окончательно успокоились.

– А что за станция? – спросил Михась.

– Вележки.

– Ну, видно, судьба, – непонятно резюмировал Михась.

В Вележках ребята сошли. Михась даже не уговаривал никого, просто сказал, мол, сходим, и Аглая с Евсеем вышли в студёное утро. Только занимался рассвет, и поезд, утомлённый ночным приключением, мирно спал на запасном пути. А друзья шли куда-то, словно от этого зависела судьба всего мира.

Когда-то давно мама читала Евсею сказку о полурослике с мохнатыми ногами, отправившемся с чародеем и гномами в приключение. Высокий Михась всё больше напоминал того чародея, ведущего свой отряд в неведомые дали. Евсей плохо помнил сюжет, только недоумение, когда в детской, как он думал, сказке, вдруг начали умирать герои, и сейчас он не верил ни в драконов, ни в эльфов (ну, разве что Аглая была для него кем-то неземным), но дух приключений, этот азарт неизведанного волновал. Наверное, если бы Евсею предложили всю жизнь провести в путешествии, где рядом с ним уверенный до зубовного скрежета Михась и прекрасная Аглая, то он бы ни минуты не колебался.

Но Михась как раз жаждал финала, он шёл в определённое место и подгонял собственные шаги.

А что думала Аглая, внезапно выпавшая из привычного круга эстетики и культуры, никто не знал, потому что она и сама не понимала себя. Если бы кто-то остановил её и спросил, куда и, главное, зачем она идёт, она бы честно, без лукавства не знала, что ответить. Ей просто было забавно, словно в книге: два рыцаря и принцесса.

***

То на подводах, то пешком, ночуя в сёлах в обычных домах и при ДК, ребята через неделю добрались до лаборатории, куда и стремился Михась. Помещение выглядело не заброшенным, но запущенным.

– Это Москва для таких, как я, – с гордостью сообщил «вожак».

Впрочем, для популярного места здесь было слишком тихо. На стук вышел дедок, что-то крякнул, вздохнул, ловко цапнул поднесенный табачок и пропустил гостей внутрь.

– Здесь всё и решится! – в глазах Михася блеснуло лёгкое безумие.

– Что решится? – словно очнулась Аглая.

– Как что? Электричество!!!

– Он сейчас похож на того профессора, который создал Франкенштейна, – шепнул Евсей подруге.

– Профессора и звали Франкенштейн, а создал он безымянное чудовище, – поправила Аглая и добавила: – Но мысль верная.

– Думаешь, у него что-то получится? – спросил Евсей.

– Думаю, нет. И он жутко расстроится.

Михась уже копался в проводах и магнитах. Было видно, что он здесь не первый. Энтузиасты приходили сюда в надежде стать новыми Эдисонами и Тесла, но раз за разом нечто более существенное, чем желание людей, не давало экспериментаторам добиться успеха. И всякий новый искатель был уверен в своих силах, он считал свою теорию безупречной. Ровно до того момента, как она разбивалась о практику.

Михась корпел над реализацией своей схемы уже несколько часов. За это время Аглая и Евсей обследовали ангар, нашли запасы еды, воды и керосина. Видимо, здесь было в правилах оставлять для следующих безумцев провиант. Смирившись с неудачей, они принимали единственное верное решение – создать условия для тех, кто придёт следом.

– Почему??! – взревел Михась. – Я ведь всё рассчитал. Не может же электричество исчезнуть! Мы сами его излучаем.

Он стукнул кулаком по столу, и детали брызнули в разные стороны, падая в серую пыль.

– Ну, раз не получается, чего убиваться? – робко спросила Аглая.

Лишь тот факт, что вопрос был задан девушкой, удержало Михася от ярости.

– Ну, как ты не понимаешь, это же следующий шаг развития! Если нет электричества, мы деградируем!

– Кто мы? – уточнил Евсей. – Лично я не чувствую деградации. Даже наоборот...

– Что наоборот? – на приятеля Михась мог позволить себе наорать. – Я кому показывал реальную жизнь?!

– А ты не думал вот о чём: возможно, человечеству был дан шанс вернуться к той точке, где оно свернуло не туда? – спокойно спросила Аглая.

– Куда не туда? – опешил Михась.

– Ну, это была неправильная ветвь развития. Вернее, электричество само по себе являлось благом, но человечество распоряжалось им крайне неразумно. И уж не знаю, было ли в том высшее проведение или просто стечение обстоятельств, но в какой-то момент история обнулилась. И теперь надо найти что-то иное, что облегчит жизнь людей, не теряя культуры и гуманизма.

Михась смотрел на подругу в состоянии абсолютного смятения. Он столько лет потратил на поиски электрического Грааля, он пренебрегал учёбой и лишь каким-то чудом оставался в Художке, проходя каждый курс по второму, а то и третьему разу... И всё для чего? Чтобы, находясь в полушаге от исполнения мечты, получить нерациональную отповедь от курсистки?

Или она права?

Пульс бился в ушах. Мысли расползались пятнами. Идея, такая безумная, такая по-девичьи глупая, вдруг начала оформляться в новый мираж, влекущий дух и разум. Рослый юноша навис над хрупкой девушкой и, осторожно взяв её руки в свои, спросил срывающимся голосом:

– Ты действительно так думаешь?

– Конечно. Это не могло быть бессмысленностью. Для чего-то всё случилось именно так. А значит, надо идти этим путём, но в новый мир.

В клубке упавших проводов загорелась искорка, на мгновение соединив оголённые медные концы. Но Михась этого не заметил. Он смотрел в даль новых свершений.

Аглая, успокаивая старшего друга, словно маленького брата, тоже не видела огонёк. А Евсей видел, но пнул ногой кучу пыли, чтобы серая масса поглотила ненужный атавизм.