Память

Мне два года.

- Пап! Ну, пап! - детский голос состоял напополам из усталости и обиды.
- Ты чего не спишь? - голос взрослого состоял из усталости на все сто процентов.
- Ты скаску обесял! - дети не знают сострадания.
- Сынок, мы с мамой так вымотались… - отец совершил последнюю безнадёжную попытку вернуться к прерванному сну.
- Скаску! Обесял! - сын почувствовал слабину и пошёл в атаку.
- Весь в тебя, - сонно заметила мать. Это означало, что помощи не будет и от сказки не отвертеться.
- Хорошо, про кого? - отец сел у кровати сына, задрапировавшись в простыню как в тогу, взял в руки книгу и включил лампу, подвешенную у изголовья.
- Пло Гелакла! - обрадовался ребёнок.
- Слушай же историю, сын мой, - отец настроился на чтение. - В тот день, когда должен был родиться великий сын Зевса и Алкмены, собрались боги на высоком Олимпе…
- Пап? - перебил чтеца мальчик.
- А?
- Посему богов много? Он зе один? - в свете лампы стало видно, как ребёнок наморщил лоб, словно пытаясь понять что-то очень сложное.
- В Элладе богов было много, - пояснил отец, с подозрением покосившись на уснувшую жену. - Монотеизм позже придумали.
- Сто плидумали? - закономерно не понял сын. Отец только вздохнул.

***

Впереди склон полого холма. Каменистый, покрытый редкой, жесткой травой. Но камни мелкие, сыпятся под ногами. А на гребне холма стоят они, филистимляне. Их шлемы отражают солнечный свет. Они одеты во что-то плотное. У каждого в руке длинное копьё.

У меня только дедовский хопеш. Он короткий. Я оглядываюсь в поисках подходящего камня, но это безнадёжно. Всё, что я могу — взять горсть мелких камешков, чтобы бросить в лицо врага.

Моше обещал! Эта земля наша! Единственный даровал её нам! Мы шли к ней всю мою жизнь. Отец умер, не дойдя. Мои братья рядом. Мы взойдём на этот холм, даже если я останусь здесь навсегда. За нами жёны и сёстры. За нами пустыня. За нами море тростника. За нами Мицрим. За нами смерть. Мы сами — смерть.

Я кричу и слышу крики братьев. Мы бежим вперёд. Я понимаю, что смерть смотрит мне в глаза через прорези шлема филистимлянина и копьём целится в моё сердце. Я умру. Он умрёт. Такова воля Бога.

***

Мне три года.

- Ты видишь, что он делает? - мужчина с удивлением смотрит на сына.
- В кубики играет, - беззаботно отвечает его жена и мать карапуза. - По-моему, он строит замок.
- По-моему, тоже. И это странно, - отец берёт в руки один из кубиков, но сын, увлечёный игрой, не обращает внимания.
- Что странно? - мгновенно насторожилась мать. Судя по её выражению лица, она не могла решить, что срочно нужно делать со своим первенцем. Хватать на руки? Отбирать кубики? Вести к врачу?
- Он делает замок по всем правилам фортификации, - пояснил отец, на что немедленно получил озадаченный взгляд жены.
- Это плохо? - мать с сомнением посмотрела на многоугольный замок, похожий на лабиринт. Сын возится с массивным воротами, зачем-то пытаясь сделать там целую цепочку башенок в изгибах стен.
- Это странно, - отец потёр подбородок. - Откуда трёхлетнему малышу знать, как устроен настоящий замок?
- Я ему «Золушку» вчера читала, - предположила мать. - Там красивый замок нарисован.
- Да? - воскликнул отец, радуясь объяснению. - Значит, с художником повезло.

***

Я сижу в телеге. Это малодушно, но у меня нет сил идти самому. Ладно бы рана, так нет — меня сразила позорная хворь. Хорошо ещё, мой живот сегодня уже удерживает съеденное. Я иду на поправку.

Телегу тащат люди. Такие же измученные и уставшие, как я, но чуть более здоровые. Лошадей и ослов мы съели. Не всех, конечно. Без конницы тут нельзя. Сарацины могут напасть в любой момент. Если не всем своим нечистым войском, то малыми отрядами. Им не сломить Христово воинство, но их дьявольское упорство несомненно.

Упорство… Кто знал в Европе, что сарацины строят такие монументальные крепости? Я видел сотни замков, но такого, как здесь, я не встречал никогда. Лишь Константинополь был величественнее этих огромных стен и башен, возведенных безбожниками. А я здесь не для того, чтобы учиться у них, — нам надо прорваться через любые укрепления, значит, я разрушу их. Надо придумать, как. Ясно, что наши осадные механизмы тут бесполезны. Такие стены можно обстреливать до второго пришествия. Придётся копать. Много копать. Правильно копать. Но эти рвы… С ними будет много проблем.

Крестоносцы поют. Как же прекрасны их голоса. Грубые и мягкие. Глубокие и сиплые. Низкие, высокие и срывающиеся. Я подпеваю, как могу. В этой песне я слышу не просто молитву — в ней слышен голос самого Бога, пославшего нас сюда.

Мы возьмём Иерусалим. Так хочет Бог.

***

Мне четыре года.

- Ты должен выпить это! Ну пожалуйста! - мать в отчаянии пыталась напоить больного сына лекарством, но он зажимал рот обеими руками.
- Не-а, - он мотал головой. Но кашель свёл маленькое тело судорогой. Руки разжажлись.
- Тебе же плохо! - мать метким движением занесла чайную ложку в приоткрывшийся рот ребёнка.
- Уй! Голькая вода! - мальчик пытался выплюнуть микстуру, но мать была готова идти до конца.
- Ну что с тобой такое? - она измотана беспокойством и начала злиться. Температура не падала уже третий день. Она боялась за болезненного сына, в этот раз захворавшего особенно тяжело. - Пей ради Бога!
- Лади Бога? - мальчик широко открыл глаза и немедленно получил ещё одну ложку лекарства.
- Молодец, ещё ложечку, - мать улыбнулась. Она думала, он просто капризничал из-за болезни, а теперь прекратил.
- Голькая вода, - упрямо повторил больной мальчик и с омерзением посмотрел на кружку с микстурой и стоящую рядом тарелку с недоеденной рисовой кашей. - Ненавизу лис.

***

Я ненавижу жёлтых людей. Прости меня, божественная Шаи-Кана, нижайший исполняющий терпит их соседство, только повинуясь твоей воле. Но она не может изменить мои чувства. Я понимаю, как важно порученное мне задание, но радость моя осталась в Исап. Нижайший исполняющий следует к божественному жёлтых людей, чьё непроизносимое имя следует чтить, но его сердце осталось у ног божественной Шаи-Кана.

Лодку нещадно раскачивает, хотя она во много раз больше, чем всё, что когда-либо отправляли в воды Калав дети Хна-Пу. Жёлтые люди прошли через Калав, доказав, что они дети Шбла-Ке, ушедшего божественного брата. Дети Хна-Пу не могут уступить детям Шбла-Ке! Такова воля божественной Шаи-Кана. Что бы ни встало у меня на пути, я доберусь до города, где царствует божественный. Я узнаю всё, что должен узнать. Я вернусь.Путь в страну жёлтых людей труден. Волны встают перед лодкой, как горы. Её крыло, что они называют Чуан-Фан, норовит оторваться, пытаясь поймать штормовой ветер. Я вижу страх моих спутников. Он горек, как та вода, что мы пьём вместо сладких вод Ишибе. Он затхл, как болотное зерно, что мы едим. Я начинаю подозревать, что они не от Шбла-Ке, а самозванцы. Тогда я обречён погибнуть в волнах Калав, как все, кто дерзнул сунуться в них до меня.

Так или иначе, я исполню божественную волю.

***

Мне пять лет.

- Что случилось? - сонная мать обеспокоенно смотрела на напуганного сына. - Кошмар приснился?
- Д-да, - мальчик стоял перед кроватью матери, завернувшись в одеяло. - Можно, я с вами посплю?
- Ты уже взрослый, чтобы спать в своей комнате, - недовольно пробубнил проснувшийся отец.
- Он же боится, - возмутилась мать. - Ложись, сынок.
- Я не боюсь, - в свою очередь возмутился сын.
- Тогда почему не хочешь спать один? - не открывая глаз, логично возразил отец.
- Не хочу снова туда, - неопределённо ответил мальчик. - К ним.
- К кому? - мать уже уложила сына рядом.
- К рыцарям? - неуверенно предположил сын, уже неплохо выговаривающий букву «р», лишь слегка картавя. - Я не знаю.
- Тогда спи, - заключила мать. - Здесь точно нет никаких рыцарей. Все игрушки в твоей комнате.

***

Зал собраний утопает в вечернем полумраке. Огни не рассеивают сумрак, лишь загоняя его в многочисленные углы зала. Он прячется за деревянными столбами, периодически высовывая оттуда тени, похожие на пальцы демонов. Я отмечаю, что моё спокойствие нарушено. Это вызывает у меня большее раздражение, чем сам источник беспокойства.Я не люблю поисков виноватых. Это собрание представляется мне бессмысленным. Виновный сам покажет себя. Срочность хороша на войне, а не при разборе того, куда делись несколько коку риса. Рис не вернуть. Честь не вернуть. Зачем спешить?

Исоидэиру задирает меня. Он полагает, что моё спокойствие — признак вины. Само подозрение уже оскорбительно, но я терпелив. Исоидэ — признак молодости. Это пройдёт. Если я не убью его сегодня, как он напрашивается. Я опытнее. Намного опытнее. Ему следовало быть осмотрительнее, выбирая мишень.

Всё вокруг кажется мне недостойным внимания, лишённым гармонии. Неуклюжие светильники, кривые доски, люди, пахнущие потом… Значит, гармонии лишён я сам. Это удручает. Исоидэиру вызвал меня на дуэль. Приходится принять. Отказаться в таком положении нельзя. Не люблю сражаться в сумраке. В таких схватках нет чувства присутствия божеств. Чудятся подглядывающие демоны. Но желания всегда уступают долгу. Исоидэиру уже в доспехах. Они тёмные и хорошо подходят для ночного сражения. Недостойно думать, что он и есть вор, присвоивший себе общественные коку, но это хорошо объясняет его действия. Если же он не вор, то вызов его глуп. Он лишь затянет поиски недостойного.

Мои доспехи светлы. Не потому, что я люблю дневные сражения, а из-за цветов моего клана. Сражаться при свете солнца я считаю более достойным для воина не из-за цветов клана. Мы оба встаём в позу приветствия, обнажая наши мечи, пока все прочие расступаются к столбам, поддерживающим крышу, чтобы не мешать нам. Исоидэиру пышет энергией. Его стиль — напор. Мой стиль — его нарушенная гармония.

Он размахивает мечом, норовя задеть меня хоть тем, хоть иным образом. Он молод и энергичен. Я медленнее, но мне и не нужна скорость — я вижу всё точнее, как зарождаются его движения. В их бурной последовательности есть неестественность, в слабость которой я ударю. Один раз. Большего не потребуется.Его клинок всё же задевает меня. Это не смертельно, но правая рука кровит.

Я отступаю к краю площадки и опираюсь раненой рукой о стойку с оружием. Это покажет мою слабость и сделает его движения предсказуемыми. Но я не убью его в этой контратаке. Меня отвлекла капля моей крови, стекающая по белой доске стойки. Красная дорожка, рассекающая надвое белый прямоугольник. На это можно смотреть бесконечно. Эта картина идеально гармонична. Она представляется мне важнее нашей глупой схватки. Я понимаю, что любой ценой должен досмотреть движение красной линии до конца. В нём есть что-то божественное, более важное, чем моя жизнь.

Божественная гармония, которую я готов нести вечность.

***

Мне десять лет.

- Чего столбом встал? Тут очередь, между прочим, - старушка замахнулась на десятилетнего мальчика клюкой.
- Я где-то слышал эту музыку, - попробовал объяснить мальчик.- Конечно, слышал, тут всегда такое играют, - нетерпеливо кивнула старушка. - Шагай давай!
- Если вы ударите моего сына этой палкой, я ударю вас, - пообещал подошедший к очереди интеллигентный на вид мужчина.
- Ударите пожилую женщину? - возмутилась старушка.
- Вашей палкой, - невозмутимо уточнил мужчина.
- Не надо, пап, - смутился мальчик. - Я больше не хочу в цирк.
- Мы уже два часа посменно стоим в очереди, - напомнил отец. - Ты уверен?
- Да, папа, - твёрдо кивнул головой мальчик.
- Что-то случилось? - отец неодобрительно посмотрел на притихшую старушку. Окружающие сделали максимально отсутствующий вид. Многочасовое стояние в очереди за билетами всех вымотало.
- Я не хочу находиться в месте, где играет эта музыка, - только что не по слогам проговорил мальчик.
- Как хочешь, - пожал плечами отец. - Но чем тебе музыка не угодила? Тоскливая, что повеситься охота?
- Типа того, - мальчика передёрнуло.

***

Я в ярости. Я в бешенстве. Я оскорблён и унижен. Меня, с моей родословной, собираются здесь повесить? Это абсолютно не укладывается ни в какие приличия. Мне же положено отсечение головы! Мечом! Как они смеют вести меня к верёвке?

Клянусь всеми святыми, я разобью свои кандалы об того, кто попытается меня туда затащить. Им придётся убить меня нормальным оружием. Это, конечно, дурацкая смерть — быть забитым тупыми клинками, но не виселица же!

А этот оркестр? Это же сборище дешёвых попрошаек! Отдайте мне мою лютню — я один сыграю чище всех вместе взятых. Боже, как же они фальшивят. Ещё немного, и я истеку кровью из ушей. Скорее бы в ад, что предрекает мне глашатай. Ни одно мучение не может быть хуже публичного бесчестья и изувеченной музыки.Вы что, не дадите мне даже исповедаться? Постойте, это же… Он же не священник! Я видел эту наглую морду в лагере наёмников! Монах-расстрига!

Господь, Всеблагой и Всемогущий, прости мне то, что сочтёшь нужным. Ты знаешь, я пытался делать всё, как ты велел. Но твои повеления клирики передавали так запутанно, что я не всё понял. Я был твоим воином и умру им. Если я нужен тебе в аду — тебе лучше знать. А теперь молитесь, ироды, ибо умирать я буду не один!

Что, не видели никогда, как Библией проламывают голову? Ничего, сейчас и до оркестра паскудного доберусь. Или нет? Ах ты ж, про стрелы я не подумал… Поздно… Но не верёвка. Не петля. Спасибо тебе, Господи…

***

Мне тринадцать лет.

- Эта оценка означает, что ваш сын совершенно забросил учёбу, - пояснила классный руководитель. - Теперь даже предметы, которые ему раньше нравились.
- История? - автоматически повторил отец, глядя на двойку в журнале.
- Английский, математика, физическая культура… - кивнула классная. - Можете любой предмет посмотреть. Везде снижение успеваемости. Везде двойки и тройки. Когда вы в последний раз смотрели его дневник?
- В шестом классе, - вздохнул отец. - Он ответственный и самостоятельный.
- Это было два года назад, - покачала головой классная. - Сейчас он стал неконтактным, не готовится к урокам, конфликтует с одноклассниками. А вы, товарищ родитель, ничего не предпринимаете! Сколько раз я вызывала вас в школу?
- Не понимаю, - отец потер переносицу. - Тут написано, что он не смог правильно назвать цвета российского флага. Это точно про моего сына?
- Он ещё и про гимн заявил, что слова должны быть, - мрачно подтвердила классная. - Учительница музыки не стала записывать, поскольку, сами понимаете, это уже политическое было бы. А мы за демократию.
- У нас флагами сейчас всё облеплено. Вот же он, - отец указал на российский флаг, висящий прямо над доской.
- В кабинете истории флага нет, - объяснила классная. - И он заявил, что флаг должен быть чёрно-жёлто-белым. Подумайте только, выдумал несуществующий флаг!
- Вы серьёзно? - отец уставился на классную с нескрываемым удивлением. - А что они проходили?
- Какая разница? - отмахнулась классная. - На цвета флага это не влияет.
- Так это же последняя русско-турецкая война, - возмутился отец, прочитав тему урока. - Тогда у Российской империи такой флаг и был!
- Вы будете спорить с учителем истории? - удивилась классная.
- Я сам сын учительницы истории, - мрачно ответил отец. - Лучше бы вашему учителю меня не разочаровать.

***

Хдей-то я? Подранили што ль? Как есть подранили. Руки-ноги целы. Куда ж меня? Крови нет...

Темно-то как. И тихо. Убитым сочли?

Встать бы, да не слаживается. Обратно ляжу. Искры с глаз. Контузило, значить. Давненько.

За кем же поле? Ежели турки, то пошто не добили? Ежели наши, то пошто бросили? Спаси, оборони, Богородица, не схоронили живым.

Помощь кликать или молчать? Ежели турки — добьють. Ежели наши… Как раскумекать?

А ежели и турки, ружьё-то при мне. И пороху изрядно. Пущай идут турки. Есть чем встретить.

Только б своих не подранить по ошибке.Кумекай, шо творить. Думай, голова. Шо ж ты такая свинцовая?

Голос вдали слышу. Идёт хто… Подать весть надо… Смутно вижу, мундиров не разобрать... С флагом идут. Полосатый… Чёрно-жёлтый, навродь. Романовский или австрицкий? Не разберу... Но без полумесяца — уже хлеб. Надобно позвать.

- Боже, Царя храни! Сильный. Державный. Царствуй во славу…

Шо ж так тихо у меня выходит? Часть слов сам не слыхаю.

- Царствуй на страх врагам, Царь православный! Боже, Царя храни!

И меня немного…

***

Мне восемнадцать лет.

- Должен признать, задачку вы мне задали весьма заковыристую, молодой человек, - профессор снял очки и начал автоматически протирать их тряпочкой. - Но вы оказались правы, ваш эскиз подтвердился.
- В каком смысле подтвердился? - студент склонил голову. Его вид стал напоминать кота, приготовившегося к броску на мышь.
- Я нашёл тот пульт, который вы нарисовали, - начал объяснять профессор. - Но не там, где вы пытались его откопать.
- Так он не с подводной лодки? - удивился студент. - А откуда?
- С подлодки, с подлодки, - усмехнулся профессор. - С немецкой, как вы предполагали. Но не из времён Великой Отечественной, а со старой, времён Первой мировой.
- У Германии были подлодки в Первую мировую? - удивился студент.
- Разумеется, - кивнул профессор, возвращая очки на место. Теперь его руки извлекли из кучи бумаг на столе несколько листочков сцепленных скрепкой. - Вот это силовой пост лодки типа U-139. Редчайшая фотография, между прочим. Если бы не мои друзья в Мюнхене, мы бы такой не нашли.
- Именно поэтому я к вам и обратился, - закивал студент.
- И само инженерное решение весьма специфическое, - профессор провёл пальцем по фотографии. - Один источник света на весь пульт. Переключатели в форме листочков, закрывающих собой индикаторные отверстия в положении «выкл».
- Да, почему я и подумал, что это может быть доказательством следа немецкого влияния на программу до подключения фон Брауна, - студент словно бы повторил заученную фразу, и это не укрылось от профессора- А вот тут я с вами не соглашусь, - профессор хлопнул рукой по фотографии. - Решение конца десятых годов имело массу возможностей для повторения где угодно до пятидесятых. Подлодки этой модели были получены союзниками в количестве э-э-э… четырёх штук. Любые инженерные решения стали известны французам задолго до Второй мировой.
- Не повезло, - в голосе студента не было сожалений.
- Ну что вы, какое невезение? - профессор расплылся в улыбке. - Вы только что доказали, что военная американская космическая программа имела связи с французской инженерной школой. Это не Бог весть какое открытие, но тем не менее. Если направить вашу внимательность в конструктивное русло, из вас выйдет толк.

***

- Руди, ты живой? - сиплый голос баварца звучит так, словно он говорит через звуковод, а не орёт мне прямо в ухо.
- Не знаю, - я действительно не знаю. Возможно, мы уже умерли в этом подводном гробу, но ещё не знаем этого.

- Значит, жив, - заключил Квирин. - Поднимайся! Без электрики нам конец.

Я встаю с огромным трудом. Цепляюсь руками за трубы, что строжайше запрещено. Если старпом увидит, получу профилактический удар в челюсть. Но он не увидит. Даже аварийный свет погас. Это плохо. Кроме карбидки Квирина, никакого света нет. И не будет, пока я не разберусь.

Бреду к пульту. Спотыкаюсь о чьё-то тело. Это Людвиг. Судя по стону, он жив. Нас здорово тряхнуло от этих английских бомб. Чтоб им пусто было. Но Людвиг встанет. Он всегда любил полежать.

Пульт работает. Питание есть. Отщёлкиваю нейтральную. Замыканий по самое горло. Это из-за протечек. Под ногами хлюпает. Вдали слышны команды старпома. Глухо слышны. Похоже, я приложился головой. Или бахнуло так, что нет разницы, чем приложиться.

Нахожу рабочий кабель. Переключаю аварийное на него. Загорается свет. Нестерпимо яркие красные огни. На самом деле они тусклые, но глаз отвык от любого света. Теперь вижу, что старпом совсем рядом. Орёт, что надо поднимать нос.

Ничего, ещё походим под морем. С нами Бог.

***

Мне двадцать лет.

- Пап, ты же много фантастики прочёл? - сын обратился к отцу, занятому просмотром новостей.
- Только ту, что удалось достать, - скромно ответил отец, отвлекаясь от экрана. - Сейчас с ней попроще.
- Не помнишь случайно: в какой-нибудь книге чтоб расплачивались конфетами? - робко спросил сын.
- Это ближе к сказке, - покачал головой отец. - Сказки по твоей части, я столько их не прочёл.
- Не могу вспомнить, откуда, - вздохнул сын. - И конфеты странные. Плоские. Полупрозрачные. Их показать достаточно. Думал, из Булычёва, где Алиса, но перечитал, а там такого нет.
- Может, сам придумал? - предположил отец. - Не стоит недооценивать собственную фантазию. Я в детстве сам фантастику писать пытался, а у тебя фантазия точно не хуже.
- Ты? - удивился сын.
- Да, но мне быстро надоело, - признался отец. - Мне больше нравилось придумывать технику будущего, а не писать истории. Особенно скафандры.

***

ВДНХ сегодня заполнена народом. Майские праздники как-никак. Тепло на улице. А я просто шатаюсь по Москве в свой последний вольный день перед отправкой на фронт. У солдата выходной. Почему бы не зайти сюда, где всё такое мирное? Только билета не заказал заранее, ротозей.

Хорошо, что здесь сохранилась ещё раритетная билетная касса. Заглядываю в кошелёк. Наличных уже нет. Зачем они мне на каком-нибудь нуле, куда зашлют? Кошелёк заполнен полупрозрачными, словно сахарными, плашками карт. Срок большинства почти истёк, вот и обесцветились.Надо бы повыкидывать. Вытягиваю одну наугад и кладу на приёмную поверхность. Билетёр радостно моргает зелёным, выдавая мне пропуск.

Прохожу через ворота. Раз охрана меня не останавливает, значит, автоконтроль на лицо прошёл. Иду к первому попавшемуся павильону. Там видно медленно кружащийся в воздухе железнодорожный вагон. Бесколесный, естественно. Новые теперь все такие. Некоторое время разглядываю его, но потом приходится отойти — прибыла какая-то экскурсия. Толпа разноцветных детишек внимает экскурсоводу, вещающему на непонятном мне языке. Видимо, индонезийцы.

Иду к киоску со сладостями. На всю оставшуюся жизнь не наешься, но всё же беру себе шоколадный батончик с кокосовой начинкой. Всё ещё не могу привыкнуть к новым, русскоязычным названиям, а старое английское уже забыл. Жизнь меняется, а я не успеваю за ней.

Пошёл к выставке разбитой техники НАТО. Это старая экспозиция. Разные танки, самоходки и бронемашины выглядят динозаврами на фоне современной техники. Как же раньше было проще воевать. Всегда было ясно, где война, а где мир. Теперь мир неотделим от войны. Завтра я сольюсь с боевым ИИ своего роя и буду кошмарить «эльфов», а здесь в это время останется мир.

Откуда-то справа слышны довольные детские вопли. Там какой-то аттракцион. Иду туда. Я хочу увидеть, за что я буду сражаться. Хочу впитать этот мирный счастливый быт. Сколько смогу унести с собой. Чтобы помнить там, за что я умру, если придётся. Чтобы не сломаться и не отступить.

Так надо.

***

Мне двадцать пять лет.

- Спим на посту, лейтенант? - язвительный голос майора обещал минимум три наряда вне очереди.
- Никак нет, товарищ майор, - ответил лейтенант, вылезая из-под стойки связи. - В данный момент не нахожусь на дежурстве.
- Та-а-ак, - голос майора стал на пару тонов жестче. - А что это мы тут делаем, лейтенант, если вахта не ваша?
- Хотел проверить кое-что, товарищ майор, - лейтенант попытался одновременно встать по стойке смирно и отряхнуться от налипшей пыли.
- Что именно? - заинтересовался майор. - Заначку вычислил?
- Может ли раненый ползком добраться до стойки связи и объявить тревогу по дивизиону, - отрапортовал лейтенант.
- Это на кой? - опешил майор.
- Э-э-э… комкор вчера на дежурстве проверочный вопрос задал, а я ответа в методичке не нашёл, - после небольшой паузы солгал лейтенант.
- Ну ни фига себе вопросы комкор вам задаёт. Совсем озверел с этим саммитом Восьмёрки, - присвистнул майор. - А ты чего ночью полез?
- Заснуть не мог, вопрос из головы не идёт, - вздохнул лейтенант. - Полез проверить лично.
- Ладно, иди спать, исследователь, - махнул рукой майор. - Хотя стой, тревогу объявить так можно?
- У меня не получилось, - покачал головой лейтенант. - Надо будет доложить.
- Завтра утром доложишь, - фыркнул майор.

***

Я не могу толком шевелиться. Это нормально для человека, чьи кишки обожженным комком приварены к полу вперемешку с ошмётками скафандра. Попытка встать упирается в то, что я больше не управляю ногами. Левая рука сломана ниже локтя, я едва шевелю пальцами. Правая рука двигается полегче, на ней всего лишь сломаны пара пальцев. А ещё я могу поворачивать и слегка приподнимать голову. Хорошо ещё, что обезболивающие действуют.

Но ситуация, прямо скажем, безнадёжная. Звать на помощь некого и нечем. Модуль нейросхемы валяется в нескольких метрах от меня, а без него никакой связи. Я даже говорить без него не умею — только базовый детский язык. Когда-то посчитал ненужным учиться. А на детский интерфейсы не настроены. И ни с кем живым здесь больше не поболтать. На шаттле после нападения чудом выжил только я. Не добили.

Я валяюсь тюком под переработку уже пять или шесть вечностей. Сначала не хотел верить, что меня подстрелили и оставили подыхать. Потом бесился от бессилия. Пытался найти в ситуации какие-то плюсы, например, шансы на спасение. Не нашёл. По всему выходит, что шаттл распотрошили основательно, а поиски если и начнутся, то когда-нибудь сильно потом. Я столько не протяну. Мне уже даже надоело ныть и жалеть себя.

Это несправедливо, но где в наше время обитает справедливость? Я там не был во всяком случае. Или у меня не хватает фантазии это место себе представить. Без нейросхемы я вообще не особо чего могу. Расчёты никакие не даются. Мысли скачут. Надо было со скаутами в поход сходить дикарями хоть раз, чтоб, как древние люди, пошевелить собственными извилинами. Может, придумал бы что-нибудь. Чувствую же, что упускаю что-то важное, а вспомнить не могу.

Скорее бы сдохнуть уже. Может, если дёрну как следует правой рукой, то отклеюсь от настила и истеку кровью? Или от боли вырублюсь? Не, нельзя. А почему нельзя? Не помню. Мысль убегает.

Хочу вспомнить родных. Пытаюсь. Вспоминаются плохо. Банк памяти остался в нейросхеме, что мне отбили. Кто отбил? Не помню. Зачем? Чтоб не мешал шаттл потрошить, это ясно. Хотя зачем им шаттл? У нас ведь не было ничего ценного. Ценное — это в кратере Тихо, например. Не помню что, но ценное.

Вспомнил. Не родных. Про них помню, что были. Где-то на Земле. В Гуаньджоу. На Луну я один попёрся. За льготным кредитом. Вспомнил про колонию в кратере Тихо. Шаттл туда летит. Если никто не остановит, так и шмякнется на баллистической скорости. Жахнет так, что кратер станет вдвое глубже. Там люди. Они погибнут. Вот зачем шаттл. Это терракт.

Я должен остановить шаттл, но я больше не умею им управлять. Если бы и мог — как доберусь до пульта? Никак.

Лежу, думаю. Проклинаю свой тупой мозг. Вот была бы такая кнопка, чтоб его включить… Хотя, есть кнопка аварийного управления. Точно, её если нажать, аварийный автопилот включится.Или не включится? Его же сожгли. Хотя так даже лучше. Без автопилота шаттл в разнос пойдёт. Куда угодно полетит, как мои мозги без нейросхемы. А куда угодно — это не колония Тихо. Даже в Луну не попадёт.

Аккуратно двигаю головой. Вижу красную кнопку. Она близко. Всего сантиметров сорок от меня. Расположена на боку консоли как раз на случай, если астронавт будет способен только ползать, наверное. Если оттолкнуться правой рукой и вытянуть левую, должен попасть. Собираюсь с силами. Только бы получилось. Попытка будет только одна.

Ну, с Богом.

***

Мне двадцать восемь лет.

- Есть ли у вас минутка, молодой человек? - двое стояли над скамейкой, на которой бородатый парень сосредоточенно слушал что-то на телефоне.
- Что-то случилось? - парень отвлёкся от телефона и обратил внимание на подошедших. Он явно прикидывал, что им может быть от него нужно. Женщина в возрасте и девушка, держащая в руках пачку брошюр. - Пап, я перезвоню.
- Да, ваша жизнь только что изменилась, - вдохновенно произнесла старшая.
- Бог дал вам шанс. Не упустите его.
- Постараюсь, - кивнул парень и посмотрел на девушку оценивающим взглядом. - Но у меня уже есть дама сердца.
- Задумывались ли вы, почему Бог допускает страдания? - старшая не сбилась с программы, а младшая покраснела от смущения.
- Да, я в курсе, - парень снова кивнул. - Вам рассказать?
- Так вы уже впустили Бога в свою душу? - наконец проронила девушка, пытаясь незаметно поправить юбку.
- Хотите занять его место? - усмехнулся парень.
- Мы лишь хотим донести его слово до заблудших овец, - с сомнением ответила старшая. Она не была уверена в податливости парня. Но отпускать его просто так, раз он поддержал разговор, она тоже не хотела.
- Я не баран, - рассмеялся парень.
- Вы верите в лучшее будущее? - закинула ещё один пробный шар старшая.
- Зачем верить? - парень, кажется, удивился вопросу. - Я это будущее знаю.
- У вас было откровение о новом мире? - ахнула девушка. Старшая неодобрительно покосилась на неё.
- Можно сказать и так, - парень неопределённо повёл рукой в воздухе.
- Может, расскажете? - старшая явно решилась на последнюю попытку.
- Вы не поймёте, - неожиданно грустно ответил парень. - И не поверите.
- А вы попробуйте, - упорствовала старшая.
- Ну хорошо, - сдался парень. - Ля иляха илля-Ллах.
- Пойдём! - резко развернулась старшая.
- Погодите, разве у вас не найдётся минутки на Господа вашего? - насмешливо проронил парень, но спутницы уже быстрым шагом удалялись от скамейки.

***

Я наблюдаю за приборами. Органы чувств того существа, которым я временно стал, не очень эффективны. Перед вселением я сильно их доработал, но превзойти ограничения базовой структуры не смог. Потребовало бы лишних усилий, требующих ресурсов. Теперь расплачиваюсь.

Впрочем, это не надолго, возможно даже не потребуется весь его жизненный цикл. Хотя и его я на всякий случай расширил в несколько раз. Особенно когнитивный. Пусть разум существа и так сильно ограничен, незачем ужимать свои возможности сверх меры.

Я понимаю, почему они вымерли, не покинув родного мира. Даже вычислитель-симбионт не особенно помогает существу мыслить сильно глубоко. Но разум есть разум, каким бы несовершенным ни был носитель. А у меня не особо большой выбор. На «Ковчеге» сейчас избыток кислорода, который следует вернуть в состояние двуокиси, не говоря уже о накопившейся от прошлого цикла органике. Было бы неэкономично использовать для преобразования неразумную форму жизни. Так что человек. Определённо человек. Вряд ли внешне сильно узнаваемый, поскольку за ненадобностью удалены гендерные отличия, но всё же.

Что в этой форме хорошо — я могу контролировать эмоции химическими способами. У любой более высокой формы меметической организации разума эмоции интеллектуальны и являются частью сознательной структуры мышления. У человека они почти полностью внешние, что позволяет сэкономить на ресурсах. А экономия теперь важна. За пределами «Ковчега» почти вся вселенная обратилась в однородный тепловой бульон. Я не встречал чёрных дыр уже очень давно. Надеюсь, они ещё где-то сохранились, пусть пока и не удаётся засечь никаких признаков.

Надежда — допустимое чувство. Я химически гашу только отчаяние. На каком-то уровне сознания я понимаю печальность собственного бессилия, подчёркиваемую обилием знаний, которых в текущей форме не могу воспринять. Теоретически я могу почти всё. Практически же я бессилен, поскольку во Вселенной просто на исходе энергия в каком-либо пригодном виде. Лишь флюктуационные эффекты позволяют мне содержать «Ковчег» в сохранности, но это медленный упадок.

Я имею доступ к памяти бесчисленных видов разумных обитателей Вселенной со времён конца их генетической эволюции, но скован путами физических законов, которые более не могу использовать друг против друга известными мне средствами. И не могу изобрести неизвестные, поскольку не в состоянии набрать столько энергии, чтобы сформировать достаточно мощный разум. Я всего лишь бессильный сторож на огромном информационном складе, хотя для человеческого сознания я по сути Бог, настолько я отличаюсь по масштабу.

Если какой-нибудь иной Бог всё же существует, с моим уходом его одиночество станет абсолютным. Поэтому я не сдамся. «Ковчег» будет существовать, пока это возможно. Я так хочу.

***

Мне тридцать лет.

- Мам, ты ни за что не поверишь, что я нашёл! - мужчина размахивал сумкой перед носом женщины в возрасте.
- Свою сумку? - мать иронично улыбнулась.
- Букинистическую лавку! - торжествующе заявил мужчина. - А там был том из собрания сочинений Джека Лондона! Один из тех двух, что у нас не хватало.
- Не может быть, - всплеснула руками мать. - Мы же в другом городе, в другой стране…
- Не удивлюсь, если это ровно та книга, что подрезали у отца, - хмыкнул сын. - Мир тесен, как чашка Петри. И все мы в ней микробы.
- Вот именно, - нахмурилась мать. - Прежде чем ставить на полку, протри обложку от заразы.
- Прежде чем ставить на полку, я её прочту, - сын немедленно открыл содержание. - Ты не читала «Странник по звёздам, или Смирительная рубашка»? Звучит как фантастика или сказка.
- Читала, - фыркнула мать. - Это про реинкарнацию, вроде твоей.
- Мам, нет никакой реинкарнации, - закатил глаза мужчина. - Я просто помню всякое разное, ты же знаешь...