Убийца Бога

Вздымая пыль и жухлую траву, по пустынной степной дороге неслись пять машин и четыре мотоцикла. Ехали они в строгом порядке, синхронно маневрируя на редких поворотах. Никто не выбивался вперёд и не отставал. У каждого водителя была своя роль. Двое впереди следили за дорогой и выстраивали удачный маршрут. Двое позади следили за тем, чтобы за ними не увязались непрошенные гости. Две пары мотоциклистов слева и справа выступали маневренной кавалерией. Они были готовы в любой момент ускориться, притормозить или прижаться к чёрному тонированному внедорожнику, становясь живым щитом. Остальные машины были когда-то яркими и красивыми, но сейчас, под неровными слоями пыли и застарелой грязи, с трудом можно было различить сюжеты тюнинга.

Они ехали без малого три часа, а Вольфу казалось, что степь за окном стояла на месте. Сгнившие заправки и доедаемые ржавчиной остовы автомобилей, напоминали ему о некогда бурной человеческой жизни. Вольф родился до Отсчёта, но весь сознательный возраст прошёл в этой увядающей песочнице. Лишь по следам былой эпохи он мог догадаться о «нормальной» жизни.

Обычно путешествие «девятки» сопровождалось куда большей движухой. Только за прошлый месяц он трижды был под огнём. В прямом смысле. Также его пытались столкнуть в овраг, облить кипящей водой, продырявить машину из гарпуна, а однажды он даже перевернулся. Благо машина снова встала на колёса и завелась, иначе лежать ему голым на дороге на радость жаре и воронью. Вольф научился воспринимать постоянную опасность, как необходимое зло. Взамен у него всегда еды в достатке и относительно мягкая кровать. Многие лишены и этого. Он бы не хотел однажды оказаться на месте тех несчастных, к которым «девятка» приедет за данью. Потому что в Пустошах ты или платишь дань, или собираешь её.

И всё же, Вольф беспокойно стучал пальцами по рулю и постоянно стрелял глазами в зеркала заднего вида. Он ждал, что на них нападут из засады, догонит другая банда или случится какая-то сверхъестественная хрень. Потому что они ехали убивать Бога! Немыслимая дерзость! Но Хаммер приказал, и ослушаться Вольф никак не мог. Слишком часто ему приходилось закапывать тех, кто не подчинялся слову вожака.

***

На его ладони лежал спаянный из шестерёнок и каких-то железяк механизм. Размером с ладонь, он запускался одним переключением тумблера. Заострённая металлическая пластина начинала ходить взад-вперёд, как импровизированная пила.

– Я не приму это! – с ужасом прошептала девушка и отшатнулась от клетки.

Её серо-зеленые глаза смотрели на Вольфа с укором. Кожа, покрытая слоями рваных тряпок, казалось, стала ещё белее от ужаса.

– Иначе мы не сбежим.

– Мы не сбежим, если тебя убьют!

– Я сделал ремешок. Ты сможешь прицепить его с внутренней стороны бедра. Используешь, когда будет возможность.

Снова этот долгий немигающий взгляд серо-зеленых глаз. Суровый и такой приятный. Вольф убил бы всех, если бы ему позволили смотреть в эти глаза бесконечно.

Девушка робко подошла и взяла нож. Потом осторожно взяла Вольфа за пальцы (такая мягкая и холодная кожа), подтянула к своим губам и поцеловала. От счастья он чуть не превратился в лужу.

Их прервал стук шагов тяжёлых ботинок, отскочивших от глиняных сводов землянки. Девушка отпрянула назад, Вольф тоже отступил. В комнату вошёл Хаммер – обтянутая майкой и штанами гора мышц, на которой как-то совершенно невзрачно сидела лысая и маленькая голова. Его взгляд вперился в Вольфа с такой силой, будто он только что плюнул на его машину.

– Что ты здесь делаешь? – голос у Хаммера тяжелый, выбивает дух также ловко и легко, как и огромная рука-кувалда.

– Я позвала его, - вмешалась девушка. – Мне нужен был мел. Вот он!

Она продемонстрировала в руках белый кусочек. Хаммер ещё раз зыркнул на Вольфа и гаркнул:

– Свободен!

Вольфу не нужно было повторять дважды. Выходя из землянки, он протяжно выдохнул, как будто в лёгких скопился застоявшийся воздух, отравляющий мозги.

Хаммер зверел, если кто-то подходил к камере Пифии ближе, чем на пять шагов. И все попытки переубедить вожака, что, дескать, это был только разговор, и «в мыслях не было», упирались в Smith&Wesson 44 калибра, который проделывал внушительные отверстия в любом, даже самом стойком противнике. Вольфу довелось однажды выстрелить из револьвера (брызги и кровь на камне). Убойность была стопроцентная.

Вольф вытащил из нагрудного кармашка пачку сигарет. Пальцы дрожали, пока он зажигал спичку и подносил к сигарете. Сегодня он мог попасться. Нужно быть осторожнее, чтобы их затея выгорела.

К нему шли двое – Лекс и Хён. Хён, невысокий азиат без возраста, прибился к банде несколько лет назад и сразу стал незаменим в вылазках. Идеально знал все дороги, хорошо владел тачкой и обладал какой-то сверхъестественной везучестью. Будучи ведущим, постоянно рисковал нарваться на мину, но объезжал их стороной, словно видел за много километров. Однажды расчухал засаду за несколько секунд до того, как «мирные» выстрелили из гранатомета. А ещё был крайне неразговорчивым, из-за чего создавалось впечатление, что он и вовсе нем.

Лекса Вольф не переваривал. С того момента, как следопыт присоединился к ним прошлым летом, он всё время пытался косить под вожака: брил светлые волосы, тягал блины, пытался верховодить замыкающими Вольфом и Вазом, но делал это так, чтобы Хаммер не увидел. Очень быстро получил прозвище «Резак» за любовь к холодному оружию.

– Здорова, салага! – обнажил Лекс полусгнившие зубы. – Поделись сигареткой.

Вольф посмотрел на почти худую пачку и протянул лысому. Тот взял две, одну сунул за ухо, вторую – в рот. Хён не курил и демонстративно отступил в сторону, чтобы на него не тянуло дымом.

– Хаммер внутри?

– Ага.

– Чё, опять лобызается с тёлкой?

– Иди, посмотри, - огрызнулся Вольф.

Лекс посмотрел на землянку и цокнул.

– Не-е. В жопу. Подожду.

Постояли молча, слушая, как где-то вдалеке матом орёт Мерс. Видимо, опять карбюратор стучит.

– Завтра обход, – как бы невзначай бросил Лекс. Вольф смерил его недоверчивым взглядом. Обычно такие вбросы ни к чему хорошему не вели. – Оттянемся! Надеюсь, та босячка с юга не забыла про меня.

Он глубоко затянулся и выдохнул дым в сторону Вольфа. Парень раскашлялся, сделал несколько шагов в сторону.

– Тебя-то забудешь, ага.

Лекс не заметил иронии. Наверное, посчитал за уважение. Вольф посмотрел на Хёна. Казалось, азиат медитировал с открытыми глазами, столь недвижимы они были.

Хлопнула дверь землянки. Хаммер поднялся по деревянным ступеням и отжал припрятанную Лексом сигаретку. Лицо у вожака светилось торжественным ликованием. Все это видели, но боялись спросить.

Хаммер затянулся, выпустил вверх струйку дыма и хрипло сказал:

– Бог возвращается.

Вольф никогда не слышал гром среди ясного неба, но слова Хаммера прозвучали для него оглушительно.

***

Прошлое пришествие Бога Вольф помнил смутно.

Ему было пять, и он отзывался на иное имя. Он играл в прятки с двумя мальчиками и одной девочкой. Он до сих пор помнил, как ему было весело, надеялся спрятаться так, чтобы Альтаир его не нашёл.

Когда над деревней разверзлись небеса, и яркий свет хлынул на поселение, Вольф как раз спрятался под юртой. Это спасло ему жизнь. Все, кто работал в поле, содержал скотину, добывал в колодце воду для домочадцев, превратились в песок.

Как потом ему объяснил святой человек – Бог забрал всех, кто этого был достоин. Юнец не поверил. Он знал, что Бог не мог так поступить с ним. Ведь он так старался помогать родителям, не ругался бранными словами, не крал у других и делился своим, если просили. И всё же Бог забрал маму и папу – и не забрал его.

Вспышка стёрла только тех, кто попал под божественный свет. И не только в их поселении, но и в соседних. Он лишился двух своих друзей – Альтаира и Уза. Один считал до десяти, прислонившись к нагретому солнцем деревянному забору, второй – спрятался за дом неподалеку и подглядывал за другом из-за угла. Уз, наверное, надеялся выбежать из укрытия, когда Альтаир отойдёт подальше…

И всё же это было божественное провидение, ведь никаких иных сил на свете не существует, чтобы стирать людей в песчаные курганы. Он это понял, уже став старше и познав женщину. Ту самую, что играла с ним в прятки в тот злополучный день. Они долго обсуждали это, лёжа нагишом под полинявшими накидками, вперемежку между мыслями о детях и будущем их поселения.

Позже он убедился, что Бог жесток и несправедлив. Его жена, беременная первенцем, отправилась за вереском на холм, и там её убила банда «гастролёров». Они просто ехали мимо и решили поразвлечься.

Потому, когда в поселение за данью впервые приехал Хаммер со своей бандой, он легко променял наполненный болезненными воспоминаниями дом, на компанию отморозков. Он стал для них Вольфом, мастером-механиком, младшим замыкающим в группе. Он променял себя, надеясь однажды встретить урода, что обратил свой взгляд на его жену.

А когда всё-таки встретил – разрядил в него все патроны хаммеровского Smith & Wesson44 калибра. В тот раз он впервые убил человека.

***

Бог должен был вернуться через неделю. Прорицательница произнесла набор странных и практически бессвязных чисел, смысл которых Вольфу не был понятен, как не крути их в голове. Хаммер же сразу разобрал, что к чему, и отправился к карте. Им предстояло проехать шестьсот километров до старого отеля в пригороде Актюбы. Хён рассудил, что выехать нужно до рассвета, проехать через поселения днём, заодно собрать дань. А отель лучше атаковать ночью, когда часть постояльцев сложит оружие.

На подготовку отрядили три дня. Нужно было собрать аммуницию, проверить машины и мотоциклы, взять провизию, продумать маршрут и предугадать любые происшествия. Хаммер сказал, что они заедут по дороге в пару селений и наймут мужиков для чёрной работы в отеле.

Вольф изредка бросал короткие взгляды на Пифию и думал, как ей, наверное, страшно каждый раз пропускать сквозь себя прорицания. Всякий раз она менялась в лице, словно пронзённая копьём. Её голос становился гуще, злее, властнее.

Интересно, каково это, когда некто оттесняет тебя на задний план, забирает тело и разум под контроль. Хаммер тоже управляет их волей посредством приказов, но у девушки форма повиновения совсем иная. Безусловная. Вольф всегда может ослушаться и получить пулю в лоб. А как ты откажешься от пророчества? Разве что – лишиться девственности. Но Хаммер следит за этим с яростной ревностью.

Это возвращение Бога несколько спутало его планы. Вольф надеялся бежать с наступлением жары. Он собирался заболтать Яму, когда тот будет дежурить на стене, подмешать ему сонного порошка в пиво, а потом выкатить машину с базы, чтобы никто не услышал, как завёлся мотор. Когда банда проснётся, у них будет минимум пара часов форы. А если получится найти и проскочить пыльную бурю, то даже Хён их не найдёт.

Но теперь всё это придётся отложить до возвращения. Если, конечно, Бог не превратит их в девять кучек песка.

***

Ночь в Пустошах наступает внезапно. Её не ждёшь, но она уже здесь – как засада. Как смерть. Огоньки лагеря дрожали в жестяных подставках, отбрасывая тени на сколотые стены их утлых землянок. Рядом с одной из них сидели трое.

Вольф, Яма и Мерс восседали на старых, врытых в землю, покрышках и развороченных пластинах остывшего от дневного солнца металла, попеременно отпивая из стеклянных банок пиво, давно не холодного, но с пузырьками, как положено, и слушая, как вдалеке ухает степной ветер. На деревянном ящике перед ними уже стояли пустые ёмкости. Пахло пылью, остывающей землёй и чуть-чуть гарью – как и всегда в Пустоши что-то горело.

– Что скажешь, романтик? – хрипло произнёс Яма, обращаясь к Вольфу. Он отличался тяжёлым прокуренным голосом, но достаточно мягким для бандита взглядом, который, казалось, прошивал насквозь. – Считаешь, Бог и на этот раз смешает людей с пылью?

Вольф чуть повертел банку в руке, глядя на отражение огонька в мутной стеклянной поверхности.

– Не знаю, – сказал он. – Мне вообще кажется, что Бог – это метафора. Пример, как жить не надо. Как быть настолько мощным, что перестаёшь различать лица. Мне... Мне страшно, наверное, – он пожал плечами, пытаясь скрыть то, что только что вырвалось. – Но я не верю, что у всего вот этого есть сценарий.

– Умеешь же завернуть, – хмыкнул Яма.

У него было лицо человека, которому когда-то сломали нос и душу в один и тот же день. Он редко что-то говорил о вере, но теперь вдруг заговорил, как пророк.

– А мне кажется, в этот раз он вернётся, чтобы добить нас! – Он мотнул головой куда-то в темноту, за край лагеря. – Слишком много накопилось. Люди перестали бояться. Пытаются выстроиться заново... дома, торговлю. Я слышал за хребтом даже школу построили. А это не по правилам. Нам дали приказ умереть, а мы противимся.

– Мстительный, значит, Бог у тебя, – протянул Мерс и сделал глоток. – А я считаю, мы всё неправильно понимаем. Апокалипсис – не момент. Не вспышка, не выстрел. Это процесс. Он идёт давно и будет идти ещё долго. Так что пришествие Бога – это всего лишь очередной виток?

Мерс был техником, когда-то чинил дроны для военных, теперь копался в грязных пропыленных машинах. Он помог Вольфу освоиться в первые дни в банде Хаммера. Его кожа была серой, как пепел, а глаза – как две гильзы, пустые, но с намёком на былой заряд. Он не улыбался, даже когда шутил. Наверное, Мерс был самым старшим из всей «девятки».

– Люди каждый раз думают, что конец вот-вот наступит, – продолжил он. – а потом кто-то находит способ выжить. Начинает всё с нуля. И продолжается. Видишь – мы тут, с пивом, с огнями, с историями. Если бы Бог хотел окончательного финала – нас бы уже не было. А пока мы живы, значит, всё идёт по плану. Не конец. Середина, может.

– Или пролог, – добавил Вольф, и на секунду у всех троих появилось редкое ощущение тишины. Не внешней – внутренней, произрастающей из сердца, как сорняк. Словно кто-то снял с души холщовый мешок.

Яма первым нарушил паузу:

– А мне плевать, как это называется. Я просто не хочу сдохнуть! – Он замолчал, глотнул и вытер губы рукой.

– К этому нельзя подготовиться, – прошептал Мерс. – Даже если кто-то говорит, что готов умереть. Мы просто идём туда, куда нас толкают. И надеемся, что в конце будет не ад, а что-то нормальное. Хоть что-то.

Яма усмехнулся.

– Удачно мы заехали в Терновку. В Адваре мне тоже пиво нравится, но это просто шикарное, – сказал Мерс.

– Оно шикарное, потому что добыто в бою! – отозвался Яма.

Мерс и Яма посмеялись. Вольф смотрел в пламя. Там плясали силуэты – может, древних богов, а может их будущего. Ведь если духовники из деревни были правы – их всех ожидает огненный ад за совершенные преступления. И к этому тоже нельзя подготовиться.

***

К полудню стало нестерпимо жарко. Они ехали к четвертому посёлку, и Вольф пытался не сдохнуть от жары и духоты. Не спасали полностью открытые окна. Горячий ветер стегал лицо незримой плетью. Редкие островки иссушенного жарой березняка, не давали передышки.

Вольф надеялся, что в Макеевке они смогут пересидеть жаркие часы. Деревня находилась в чудом уцелевшем березовом лесу на берегу постепенно мелеющей реки. «Миряне» прорыли каналы вдоль полей, засеяли сразу несколькими зерновыми культурами и даже оборудовали небольшой пляж для отдыха. Надежда искупаться в теплой речке и выпить свеженаваренного в Адваре пива держали Вольфа в тонусе.

Дым они заприметили за несколько километров. Чёрный столб поднимался над берёзовым лесом и плавно сливался с серой тучей. Чадило давно, может, несколько часов. Мотоциклистские «крылья» устремились вперёд, разведывая дорогу. Хаммер по рации озвучил код «два», что означало «опасность». Колонна снизила скорость, заезжая в задымленный лес. Вольф заблаговременно поднял стекла, чтобы салон не прокоптился дымом. И всё равно он просачивался внутрь, объедал глаза.

Подлесок уже давно выгорел, кое-где огонь глодал некогда здоровые деревья. Чем дальше «девятка» продвигалась, тем больше дыма и огня становилось. Иногда им приходилось объезжать поваленные горящие деревья.

«”Мирные” тушат пожар» - передал по рации Лекс.

Хаммер отменил код «два», но ехали всё равно медленно – в дыму дорога была едва различима.

Деревенские разделились на несколько бригад: одни рубили деревья, другие – копали траншеи. Они не бросили работу, даже когда из внедорожника вышел Хаммер.

– Эй, староста! – крикнул вожак «девятки» в сторону дровосеков. Один из плечистых мужиков прекратил рубить ствол сосны, передал колун другому мужику и лихо перепрыгнул траншею.

На чумазом лице «мирного» Вольф заметил мелькнувшее презрение.

– Слушаю вас.

– Месяц прошёл, староста.

«Мирный» осмотрелся по сторонам и сказал:

– Может, вы не заметили, но у нас тут пожар к деревне подступает.

– Заметили, - с усмешкой ответил Хаммер. – И что это меняет для нас?

Староста поиграл жевлаками, прожевав неуместную иронию бандита.

– Если сгорит наша деревня, никто вам налог не заплатит. Так яснее?

Улыбка сползла с лица Хаммера. Под тяжелым взглядом вожака многие становились кроткими и покладистыми. Вот только деревенщина, казалось, готов был пойти до конца и вытерпеть любые наезды. Он совершенно не боялся превосходящего в росте и силе противника. Более того, другие «мирные» остановили работу и теперь крепко сжимали лопаты и топоры. Казалось, вспыхнуть сейчас могла не только сухая трава.

– Хаммер, не нужно, - внезапно сказал Хён. – Мы с Лексом приедем через неделю.

Вожак смерил азиата взглядом, презрительно плюнул старосте в грудь и отправился к машине. Лишь после этого Вольф смог нормально дышать.

***

Седьмое селение называлось Жестянками, потому что почти все дома были собраны из дверей, корпусов от стиральных машин и раздавленных капотов. Селение начиналось, как пункт вторсырья. Теперь – это приёмный пункт страха, как шутит Лекс.

Машины «девятки» вкатились в деревню на медленной скорости, оставляя за собой волны пыли. Люди уже ждали их. Не потому, что хотели. Потому что знали. Когда вдалеке появился гул моторов, в селе убрали детей в подвалы и выстроились на площади – грязные, ободранные, уставшие.

Вольф вышел вторым, вслед за Хаммером. Пыль в воздухе оседала, как молитвенная песнь.

Хаммер остановился перед толпой. Его череп блестел от капелек пота. Он оглядел собравшихся, потом поднял руку.

– Мы пришли не за налогом, – сказал он. – Сегодня вы отдадите нам не еду, не бензин, не кур. Сегодня вы отдадите нам мужчин. Четырёх. Лучших. Сильных и смелых.

Толпа шевельнулась. Кто-то хрипло вздохнул, кто-то – перекрестился. Вольф услышал, как одна женщина всхлипнула, другая – зарыдала.

– Они будут служить великой цели, – продолжил Хаммер. – Мы едем убивать Бога. Это не шутка и не сказка. Это правда. Он вернётся сегодня ночью. И мы встретим его – не как жалкие твари, а как охотники. И в этой охоте мне нужны руки. Сердца. Глаза. Решимость!

– Нельзя, – раздалось из толпы. Женский голос, громкий и надтреснутый, как ржавая сковорода. – Вы принесёте беду! Грех на всех! Нельзя гневить Бога!

Хаммер повернулся в сторону крика. Женщина стояла впереди, сухая, как коряга. С ног до головы обмотанная серыми тканями. Её лицо было перекошено ужасом и решимостью одновременно.

– Уходите! – закричала она. – Уходите, пока не поздно! Не трогайте наших мужчин!

Другие женщины подхватили крик – рыдая, стеная, повторяя молитвы. Мужики подхватили женскую решимость – не склонили голов, не вышли вперёд.

Вольф увидел, как Хаммер потянулся к поясу.

– Довольно, – сказал вожак.

Он подошёл к женщине. Ни один из мужчин не сделал ни шага. Она стояла, не отступая. Хаммер вытащил свой Smith & Wesson и сказал:

– Бог возьмёт вас всех, если вы сами себя не пожертвуете, – произнёс Хаммер.

И выстрелил.

Женщину отбросило назад. Пуля пробила ей грудь насквозь. Людей позади окатило кровавыми брызгами. Сначала женщины закричали, но ещё один выстрел оружия – теперь в воздух – оборвал причитания. Наступила такая тишина, что было слышно, как ветер колышет плохо прибитый лист железа и тот вяло хнычет, как малое дитё.

– У вас есть минута, – сказал Хаммер, отступая обратно к своим. – Или я продолжу убивать вас. Одного за другим.

И тишина тянулась. Долгая, мучительная. Вольф чувствовал, как она дрожит у него в груди, а сердце поднялось к горлу. Тяжелое и горячее. Мерс смотрел на всё с привычным спокойствием, но в его пальцах дернулся мускул – как у человека, который видел это уже не раз, но так и не принял.

И тогда из толпы вышел первый.

Крепкий мужик, с голыми мозолистыми руками, на которых были видны ожоги от сварки,. За ним – второй. Постарше, с обвисшей кожей, но ясным взглядом. Потом третий. Потом четвёртый.

Они не поднимали головы, когда шли. Не смотрели друг другу в глаза. Просто шли, будто на рыбалку, будто за солью, будто на убой.

Хаммер кивнул и убрал револьвер.

– Вот теперь – по-людски, – сказал он.

Женщины рыдали. Мужчины молчали. А Пустошь глядела на всё это, как всегда – равнодушно.

***

Указанный Пифией отель возвышался на горизонте обманчивым обещанием цивилизации – аккуратный силуэт среди холмов, на фоне выжженного неба и отмирающих степных зарослей. Каменный периметр, щербатая арка с ржавой надписью "ОАЗИС", забор, обложенный булыжником и бетоном, и пара сторожевых башен, сколоченных из телеграфных столбов и кузовов старых фургонов.

Сбоку из трубы поднимался вялый дымок – сжигали вонючий мусор. У входа прогуливались трое с ружьями, на левом бастионе стоял пулемёт с установленной полосатой лентой, направленный в сторону дороги.

– Неплохо укрепились, – сказал Мерс, посасывая сигаретный фильтр.

Отель не просто уцелел. Он выжил, выстроил стены, вооружился и начал диктовать правила. Здесь укрывались купцы, наёмники, беглецы и проститутки. Здесь происходила та часть человеческой жизни, которая не кончилась, а просто нарастила кожу.

– Патрули через каждые десять минут. Две огневые точки. Мин нет, но внутри минимум пятнадцать человек с оружием. Не меньше, – сказал Хён, не отнимая от глаза подзорной трубы. – Азиат держит их крепко. Местные зовут его Чан-Бу. С ним всегда два телохранителя, оба глухие. Говорят, он отрезал им уши после какого-то визита прорицателя. Типа, чтобы не слышать волю богов.

– Разумно, – отозвался Хаммер и усмехнулся. Другие тихо поддержали вожака.

Они стояли за холмом, по другую сторону дороги. Машины укрыты маскировочными сетями. Четверо из Жестянок сидели у грузовика, на коленях, будто изготовившиеся к расстрелу. Их глаза были пустыми – словно души уже вышли вперёд, разведывать путь. На каждом из них был обмотан пояс со взрывчаткой. Самодельной, с гвоздями и подшибниками.

– Вам всё объяснили, – сказал Хаммер, подходя к ним. Его тень легла длинной полосой на землю. Он смотрел сверху вниз, как скульптор на завершённую работу. – Вы подойдёте ближе. Заговорите. И когда они вас начнут обыскивать – дёрнете кольцо. Одного поста достаточно. Остальное – мы добьём.

Мужики молчали.

– Или вы пойдёте. Или я поеду в Жестянки и лично выну сердца у ваших жён. Всё очень просто.

Один из мужчин – тот, что с обожжёнными руками – прошептал:

– Мы... поняли.

Хаммер кивнул.

– Если мы победим Бога, вы будете названы героями и ваши имена будут воспеты, – сухо пообещал он.

Вольф отвернулся. В груди что-то скреблось. Он понимал, что выбор у этих четверых был. Нужно лишь дёрнуть кольцо сейчас, чтобы ошмётки Хаммера разлетелись по сумеречной Пустоши. Но они так боялись, что даже не могли подумать об этом варианте.

***

«Жестянки» - как назвал их Хаммер – шли ровно, без звука. Они были по шею замотаны в свободные серые одежды и напоминали верующих, идущих в храм… или на похороны.

Охрана насторожилась. Карабины повернулись в их сторону. Кто-то крикнул. Один из мужиков поднял руку. Начал говорить. Одна из охранниц подошла. Спросила, что им нужно. Мужчина с обгоревшими руками заговорил – быстро, сбивчиво, о том, что хотят приют, еду, что несут новости.

Когда она дотронулась до плеча «жестянки» – тот резко скинул балахон.

Прогремела серия взрывов и отель объяло облако пыли.

Хаммер скомандовал гнать на отель, и банда сорвалась из укрытия. Пули начали резать воздух.

Вольф вёл машину. Мерс отстреливался с заднего сидения. Яма рванул в обход, чтобы вырезать тех, кто попытается сбежать. Это была не битва. Это была бойня. Отряд Хаммера не церемонился – они знали, куда целиться. Кровь окрасила щебень, осела на обугленной вывеске, стекала по песку, словно жир со свежего мяса. Под шквальным огнём они добрались до первого поста охраны. После взрывов там никто не выжил.

Ваз получил пулю в грудь, но успел закинуть гранату во второй пост охраны. Пулеметчик попытался выпрыгнуть из окна и сломал обе ноги при приземлении. Он корчился в пыли и орал благим матом. Яма сначала застрелил его, а затем избавил от страданий Ваза.

Холл отеля вонял какими-то дешёвыми маслами. Штукатурка осыпалась с потолка – видимо, от взрывов. Хаммер прошёл первым, с револьвером в руке и лицом, не знавшим сомнений. За ним – Лекс, Яма, Мерс и остальные. Вольф замыкал, оглядываясь на разбитые двери, обугленные стены, распахнутые окна, через которые уже начинала сочиться ночь.

– Я не знаю, как выглядит Бог, – сказал Хаммер, вытирая брызги с лица. – Так что чистим всё.

Когда они попытались пройти мимо стойки регистрации – из-за неё вынырнул тщедушный паренёк лет пятнадцати с дробовиком. Он выстрелил по стоявшему рядом Хёну. Азиата откинуло на несколько метров и впечатало в кресло. Лекс тут же вскинул оружие и разрядил несколько пуль парню в лицо. Вольф подскочил к Хёну, но тот уже был мёртв.

Они вошли в первый номер. Старик, прикрываясь одеялом, успел только поднять руку, прежде чем в его грудь вошло три пули. Он хрипел, пока Лекс не добил его, метнув в грудь острейший нож.

Во втором номере в углу сидела женщина в полупрозрачной ночнушке. Красивая – успел подумать Вольф, прежде чем Яма не убил её. У него дрогнула бровь, но не рука.

– Если Бог – среди них, мы не можем дать ему сбежать, – радостно пролепетал Лекс.

Третий номер. Ветер гонял обрывки страниц, над кроватью висела выцветшая картина. Пара любовников пыталась спрятаться под койкой. Мерс вытащил мужчину за ноги, а Лекс вогнал нож ему в спину. Женщина завизжала, попыталась забиться глубже под кровать. Лекс перевернул ложе, распластал её по ковру и сел сверху.

– В другой ситуации, мы бы с тобой позабавились, – сказал Лекс, поигрывая ножом у её лица. – Но сейчас у меня жёсткий график.

Вольф вышел из комнаты, чтобы не видеть.

Пятый номер, шестой, седьмой... Никто не выжил. Никто не молил о пощаде – не потому, что не хотел, а потому что не успевал. Комнаты наполнялись криками, которые обрывались, как струны гитары.

Последняя дверь была закрыта. Обычная – с облупленной краской, трещиной по диагонали и облезшей ручкой. Но что-то в ней не давало Хаммеру открыть её сразу.

– Там что-то не то, – буркнул Яма, вскидывая ружьё. Лекс напряжённо сжимал рукоять ножа. Даже Мерс молчал.

– Вольф, – раздался голос Хаммера. – Иди. Посмотри.

– Почему я?

– Потому что я так хочу!

Вольф проглотил ком в горле, шагнул вперёд, сжал ручку. Дверь не сопротивлялась. Щелчок, свист воздуха, скрип петель – и перед ним открылась странно чистая комната. Всё внутри было целым. Не пыльным. Не разбитым. Ни крови, ни следов. Только стол. И на нём – пишущая машинка.

Пока он приближался, она щёлкала клавишами, будто живая. Они поднимались и опускались с неестественной точностью, как автоматический механизм из той жизни, что была до Отсчёта. Бумага отскакивала вверх, являя строчки ровного текста.

Вольф медленно подошёл. Буквы на странице складывались в строки.

Он читал. И не понимал.

Они подошли к двери. Хаммер вызвал Вольфа проверить комнату. Он открыл дверь. В удивительно чистой комнате на столе стояла печатная машинка. Вольф недоверчиво подошёл ближе и увидел текст…

И тут пальцы Вольфа дрогнули. Сердце сбилось. Он продолжил читать, уже чувствуя, как будто слова движутся быстрее его сознания.

…он прочёл, потом он бросил лист, развернулся и расстрелял свою банду из дробовика. Без колебаний. Он сделал это. Он должен был. Потому что так приказал ему Бог…

Вольф посмотрел на руки – и понял, что уже держит дробовик в руках. Он не помнил, как достал его. Пальцы обняли рукоять крепко. Как во сне. Лист бумаги уже лежал под ногами. Он развернулся.

В дверях стояли Хаммер, Мерс, Яма, Лекс.

– Что там? – спросил Хаммер.

Выстрел.

Яма упал, горло разнесло дробью. Мерс успел дёрнуться, но заряд вырвал ему половину плеча. Он закричал и завалился на бок. Второй выстрел точно в голову похоронил крик в булькающих звуках. Хаммер пытался отступить – не успел. Дробь прошила его тело. Оно хрустнуло сухой веткой – даже и не скажешь, что гора мышц так легко поддастся его оружию.

Лекс действовал быстрее всех. Он выпрыгнул из комнаты и спрятался за дверью. Вольф вставил недостающие патроны в дробовик и одной рукой передёрнул затвор.

– Какого хрена, Вольф?! – заорал Лекс.

– Этого требует Создатель, - отозвался Вольф и выстрелил в дверь. Часть дробинок пробило дерево и, похоже, зацепило Лекса. Дверь в комнату закрылась. Вольф подошёл и выбил её ногой. Она слетела с петель, взметнув облачко пыли.

Лекса в коридоре не было. На каменном полу он различил капельки крови и пошёл по следу. Когда он проходил мимо одной из высаженных дверей, Лекс выскочил оттуда с ножом на перевес. Вольф в последний момент, на инстинкте, успел выбросить дробовик вперёд и этим уберёг себя. Завязалась драка, Лекс ударил рукоятью ножа Вольфу в лицо, как механик бьёт по заклинившему мотору. Вольф грянулся на залитый кровью пол, в последний момент успел увернуться от нацеленного ему в грудь ножа, перекатился и двинул Лексу ногой в бок. Тот охнул, но попыток проткнуть врага ножом не бросил. Он рычал, кусал, царапал, наотмашь махал ножом. Вольф каким-то чудом выбил оружие из его рук. Теперь потасовка перешла в режим рукопашного спарринга в партере. Они наносили друг другу слепые удары и не могли добиться преимущества. В какой-то момент Лекс перехватил его руку, вывернул её – хруст! – и Вольф закричал. Боль разорвала плечо. Лекс сжал лицо Вольфа и вонзил большой палец в глаз.

– Сдохни, мразь!

Крик Вольфа стал коротким и сдавленным. Он принялся шарить свободной рукой в поисках хоть чего-то. Внезапно в его руке оказалось что-то длинное и деревянное – осколок выбитой двери. Он не думал – снова действовал на рефлексе – вогнал её в шею Лекса, под челюсть, глубоко, до самого черепа. Тот зашипел, как пробитый бак, и отпрянул, схватившись за подбородок. Вольф, задыхаясь, дотянулся до дробовика, вскинул его и выстрелил в упор.

Тело отлетело к стене, оставив на ней мозги, зубы и кусок черепа. Вольф рухнул на спину, хватая ртом воздух, с вывернутой рукой и пустой глазницей, из которой текло, как из пробитого крана.

Вольф поднялся с пола, шатаясь. Он был мокрым от крови. Его крови. Пальцы едва слушались. Одна рука беспомощно висела, глазницa горела болью, будто туда вогнали горячий гвоздь. Мир вокруг был мутным, но он стоял.

Печатная машинка в комнате ждала.

Лишь когда Вольф вошёл её клавиши принялись медленно опускаться.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

На бумаге появлялись строки. Короткие, чёткие, глубокие, как колодец с чистой водой.

Этот мир – не первый.

Он создан отражением моего.

Я – не судья. Я – наблюдатель. Демиург. Экспериментатор.

Я возвращаюсь каждые двадцать лет, чтобы увидеть, выживете ли вы. Подниметесь ли из пепла. Станете ли лучше.

Щёлк. Щёлк.

Вольф, тяжело дыша, подошёл ближе. Строки продолжали появляться.

Вы – искры. Я снова и снова пробую. Иногда даю вам технологии. Иногда – только землю и огонь. Иногда – чудо. Иногда – только страх.

Но вы всегда приходите к разрушению. К пустошам. К убийству.

К человеческому началу.

Вольф сглотнул. Голос хрипел, язык был пересохшим, как старая кожа.

– Двадцати лет мало, – выдавил он. – Мало, чтобы передумать. Мало, чтобы стать кем-то. Мы только успеваем родиться – и уже умираем. Ты просишь слишком многого.

Машинка остановилась.

Тишина повисла в комнате, как занавес. И только потом – щёлк, щёлк, щёлк…

Значит, живи дольше.

Я вернусь через двадцать лет.

Надеюсь, ты будешь здесь, Сириус.

Имя ударило по Вольфу, как выстрел. Он пошатнулся и грохнулся на пол. Он и забыл родительское имя. Вся его жизнь разом раздавила его гранитной стеной воспоминаний. И из здорового глаза полились слёзы.

***

Дорога обратно тянулась, как длинный шрам по коже земли. Вольф ехал один. Одна из машин «девятки», вся в засохшей крови, вмятинах и дырах от пуль. Теперь она подчинялась только его рукам. Вернее, единственной руке, что осталась цела. Дробовик лежал на кресле пассажира. Вольф не прикасался к нему с тех пор, как покинул «Оазис».

К лагерю он подъехал на восходе. Вокруг было так тихо, будто весь мир разом умер. Вольф побоялся, что и Пифия тоже. Устремился в землянку, распахнул дверь, ввалился, едва не упав на колени.

Она сидела на полу, обхватив колени. Тело – белое, холодное, но такое чистое. Она вскочила, увидев искалеченного Вольфа. Рот её раскрылся в беззвучном крике.

– Всё кончено, – сказал он. – Ты свободна.

Она подошла к клетке, схватила тонкими пальцами прутья.

– Вольф…

– Зови меня настоящим именем – Сириус.

Он вытащил из кармана заляпанный кровью ключ – перед тем, как возвращаться, он обыскал труп Хаммера – и отпёр клетку.

Она вышла осторожно, словно ступать по свободной земле было для неё сродни шагам по раскалённому камню.

Молча они вышли из землянки. Солнце поднималось, разливая алое вино по краям неба. Он шёл первым. Она – следом. Позади них лагерь начинал рассыпаться в пыль, как забытые сны.

У машины, он остановился, достал с пассажирского сидения дробовик и положил на землю. Не хороня. Не пряча. Просто – оставил.

Потом, подняв лицо к небу, Сириус – сказал:

– С этой минуты – больше ни одного выстрела. Ни одного удара. Ни капли чужой крови. Не ради страха. Не ради силы.

Он не знал, услышал ли его Бог из печатной машинки. Да и неважно. Главное – он услышал сам себя. А это было впервые за всю жизнь.

Пифия взяла его за руку.

Они ушли в Пустошь. Туда, где можно начать заново. Где, возможно, через двадцать лет, Бог вернётся – и увидит, что кто-то выбрал жизнь, а не руины.

И впервые за много дней над выжженной землёй пролился горячий дождь.