Амок

США, Мичиган, Мидлэнд, 3001 Бэй-Сити-роуд, АЗС «Марафон», 9:12

Красный «Ниссан Титан» взвизгнул шинами и резко свернул на заправку, будто водитель только в последний момент вспомнил, что у него топливо на нуле. Также резко он подскочил к колонке, затормозив чуть позже, чем надо было, и уткнулся бампером в своего пожилого американского собрата — тридцатилетнего, не меньше, «F-150», когда-то двухцветного, а теперь совсем поблёкшего, выцветшего, с вмятинами, царапинами и пятнами ржавчины по всему кузову. Из кабины «Титана» выскочил бугай в клетчатой рубашке и чёрной бейсболке, хлопнув дверью так, что, казалось, стекло должно было осыпаться, и быстрым шагом, почти бегом устремился к кассе.

Старик, в этот момент залезавший в свою развалюху, вывалился обратно, посмотрел на машину, чуть было не добившую его средство передвижения и не отправившую его самого к травматологу, перевёл взгляд на её хозяина, уже забегавшего внутрь здания, и крикнул ему в спину:

— Ты что творишь, мать твою?! Ублюдок! Я тебе щас задницу надеру, чёртов джап!

Он нырнул в салон, достал оттуда «Ремингтон», и, еле шевеля ногами, начал обходить свой пикап со стороны капота, чтобы перехватить подонка и заставить его извиниться, а может, и стрясти с него сотню-другую баксов за моральный ущерб.

Тем временем водитель пикапа заскочил в здание и рванул к кассе, задев плечом женщину, выбиравшую чипсы. У кассы он, словно не заметив расплачивающегося мужчину в недорогом деловом костюме, видимо, клерка средней руки, толкнул его, так что он не упал только потому, что успел схватиться за стойку, но при этом выронил бумажник, навалился на прилавок, бросил перед собой смятые купюры и прохрипел:

— Полный бак!

Клерк, выпрямившись, неуверенно и срывающимся голосом проговорил:

— Эй, мистер, так не пойдёт! Здесь очередь!

Кассир хотел было поддержать клерка, который к тому же являлся постоянным клиентом, но осёкся, взглянув в глаза здоровяка — покрасневшие, полные злобы и ненависти. «Ну его на фиг…», — подумал он, но не успел взять купюры, как здоровяк развернулся к клерку и без раздумий врезал ему по лицу, да так сильно, что тот отлетел назад, врезался в стеллажи с товаром и повалился вместе с ними на пол. Здоровяк прыгнул следом и начал пинать клерка ногами, обутыми в тяжелые армейские ботинки.

Кассир завис на секунду, а потом выхватил из-под прилавка пистолет, наставил его на дебошира и крикнул:

— А ну стой! Руки вверх!

Бугай повернул голову, зарычал, схватил с пола банку газировки и запустил ею в кассира. Тот выстрелил, но промахнулся, а банка прилетела ему прямо в голову, так что второго выстрела не последовало. Бугай же снова прыгнул, перескочил через прилавок и начал избивать кассира пудовыми кулаками. Когда тот упал, в дело снова пошли тяжёлые ботинки. Женщина, только сейчас сообразившая, что к чему, забилась в угол, прижала к груди большую пачку чипсов, и завизжала, громко, на одной ноте, перекрывая звук ударов и хрипы клерка, пытающегося встать.

Распахнулась дверь и в зал ввалился старик с «ремингтоном» наперевес. В глазах его тоже плескалась ярость — бездумная и бездушная. Первой, кого он увидел, оказалась визжащая женщина.

— Не ори, сука! — выплюнул старик, направил на неё ствол и выстрелил.

Пуля разнесла пачку чипсов вместе с ладонями и пробила грудную клетку, смешав картофельные хлопья с брызгами крови, а старик уже повернулся к успевшему встать на четвереньки клерку и вогнал пулю ему в спину.

— Офисная крыса! — просипел он. — Всех вас, мразей, поубиваю!

Бугай, увлёкшийся избиением кассира, только после второго выстрела обернулся к старику, который как раз начал медленно поворачиваться в его сторону.

— Ублюдок! Помял мой «форд»! — заорал он, разглядев за прилавком клетчатую рубашку и чёрную бейсболку. — Сдохни!

Бугай схватил стул и запустил им в старика, но тот успел нажать на курок как раз в тот момент, когда хромированная металлическая ножка ударила ему в переносицу. Пуля снесла бугаю полголовы и ушла дальше в стену, а старик упал, выронив ружьё. Будь он лет хотя бы на двадцать моложе, то, может, и пережил бы сотрясение, но ему и так до могилы недалеко было, так что он больше не шевелился.

На заправке наступила тишина.

Но через несколько секунд с дороги донёсся визг шин, грохот удара, ругань, крики, выстрелы.

Германия, Берлин, Скалитцер Штрассе, станция метро Гёрлитцер Банхоф, 15:12

Альфред стоял на перроне, ожидая поезд. Сегодня важный день: финальное собеседование, по итогам которого у него, вполне возможно, получится получить новую работу и, соответственно, хорошую прибавку к зарплате, расширенную медстраховку и, чем чёрт не шутит, грант на дальнейшее обучение. На самом деле он в успехе не сомневался ни капельки — знал, что он классный специалист, и ребята, к которым он ехал, тоже это знали, просто мандражировал. А ещё строил планы, как свалит из этой дыры в район получше, где поменьше мигрантов и побольше полиции, где можно будет выходить вечером на улицу, не оглядываясь по сторонам, и наконец-то не таскать с собой этот дурацкий перцовый баллончик, который он, честно говоря, даже доставать боится.

Мысль прервал шум со стороны входа на перрон. Альфред взглянул туда и грязно выругался. Конечно же, про себя. Отошёл подальше от края и прислонился к стене, повернувшись спиной к источнику шума. Опять эти долбаные арабы. Или африканцы. Или афганцы. Все они одинаковые: шумные, наглые, вульгарные, грязные бездельники. Не работают, не приносят пользы, только сосут деньги из бюджета и мешают жить добропорядочным немцам.

Альфред почувствовал, как внутри его начала подниматься волна праведного гнева, прикрыл глаза, задышал глубоко и медленно, стараясь успокоиться…

— Эй, девка! — услышал он ломаный немецкий. — Белая шлюха! Ты чего отворачиваешься?! Тварь! На меня смотри!

Альфред чуть повернул голову и скосил глаза.

Толпа арабов окружила девушку, которая стояла совсем рядом, в каких-то пяти метрах от него. Лица её не было видно, но Альфред мог себе представить, что она могла чувствовать. А ещё понимал, что эти уроды могли сделать с ней всё, что угодно, и никто, ни пара стариков, растерянно смотрящих на происходящих, ни трое подростков, решивших вообще свалить с перрона, ни высокий мужик в рабочем комбинезоне, старательно отводящий глаза, ни он сам, не помогут бедной девочке, даже если они её будут убивать. Максимум вызовут полицию после того, как всё закончится и арабы скроются.

Альфред задумался и слишком сильно повернул голову, так что один из арабов это заметил, отделился от толпы и закричал, обращаясь с нему:

— А ты чего вылупился, урод?! Ща глаза тебе вырежу!

Он выхватил из-за пояса мачете и пошёл к Альфреду размахивая им перед собой.

Надо было бежать, но гнев, подавленный буквально секунду назад, вдруг вспыхнул с новой силой, разгорелся внутри, сжигая сердце и лёгкие, застилая яркими языками глаза и пожирая вынужденный пацифизм. Рука потянулась в карман, схватила газовый баллончик и, когда араб подошёл совсем близко, взлетела, палец нажал на гашетку, и струя ударила прямо в его широко распахнутые глаза. Араб заорал, выронил мачете, схватился за лицо. Его соплеменники повернулись, завопили и бросились к Альфреду, на ходу доставая из-под курток и из карманов ножи, монтировки и кастеты.

Жить Альфреду оставалось всего ничего, но гнев его никуда не делся, наоборот, он перерос во всепоглощающую ярость, которая и стала управлять телом. Он нагнулся, схватил выроненное арабом мачете и с ходу ударил трущего глаза араба по шее, вспарывая тонкую кожу. Кровь выплеснулась фонтаном, пачкая его костюм и белую рубашку, одетую специально на собеседование, но он не остановился, рванул навстречу набегающим арабам, ещё не понявшим, что перед ними уже не беспомощная жертва.

Альфред успел вспороть глотку ещё одному и ранить троих, прежде чем его самого достали ударом монтировки по голове. Он замер, получил ещё несколько ударов, лезвие ножа пропороло одежду и вошло в печень, он не глядя взмахнул мачете, и чьё-то смуглое ухо отлетело в сторону. Послышался шум подъезжающего поезда и яростный женский крик. Девушка, которую недавно домогались арабы, схватила одного за шкирку и толкнула его под поезд, полетев вместе с ним, успев вцепиться ему в горло. Высокий мужик в рабочем комбинезоне врубился в толпу, раздавая удары направо и налево, получил кастетом по затылку, из открывшихся дверей остановившегося поезда на перрон выплеснулось человек десять, которые, зависнув всего на мгновение, вдруг закричали и бросились в драку, махая кулаками, кусая и царапаясь, стремясь изуродовать и убить любого, кто подвернётся под руку. И никто уже не разбирался, какого цвета кожей был обтянут череп, проламывавшийся под ударами монтировок и качественных немецких сапог.

Россия, Владивосток, улица Адмирала Фокина, 19, бар «Контрабанда», 23:12

Ребята из джаз-бэнда отыграли последние ноты, три звонких девчоночьих голоса немного выплеснулись за пределы мелодии и закончили её уже «а капелло» под громкие аплодисменты разгоряченной коктейлями и танцами публики. Саша тоже похлопал в ладоши и даже залихватски свистнул, заработав неодобрительный взгляд сидящей на соседнем стуле дамы. Он ей улыбнулся, развёл руками, как бы извиняясь за свою несдержанность, и встал на ноги, намереваясь пройтись до барной стойки и попросить ещё один «американо» (никакого отношения к кофе этот «американо», само собой, не имел) или тяпнуть «таракана» (который, кстати, почти кофе), но пол вдруг покачнулся, и он еле успел ухватиться за спинку стула.

В затуманенную Сашину голову заглянула робкая мыслишка, что, возможно, на сегодня хорошо было бы закончить с возлияниями, но, взглянув на часы и увидев, что до полуночи ещё далеко, он её с возмущением отогнал. «Выйду на улицу, подышу свежим воздухом, а потом обратно…», — подумал Саша и направился к выходу, стараясь не задевать выпивающих, танцующих, смеющихся людей.

Добравшись до стеклянной двери, толкнул её и вывалился на улицу, огляделся и, держась рукой за стену, сделал несколько шагов до железной лестницы, ведущей куда-то наверх. Там тоже, вроде бы, были какие-то заведения, но ноги у Саши стали вдруг словно ватные, и он тяжело опустился на ступеньки, не думая о том, что может кому-нибудь помешать.

— Ну чо расселся? — услышал он пьяный мужской голос из-за спины. — Свалил отсюда!

Саше показалось, что не прошло и минуты, так что он, возмущённый, что ему не дали отдохнуть и настроиться на продолжение веселья, вскинул голову и полуобернувшись промычал:

— Да ладно уж… обойди уж… не развалишься… жопа тараканья…

Он и сам не понял, зачем добавил эту проклятую «тараканью жопу» и успел пожалеть о ней почти сразу. Он вообще не любил конфликты, тем более не любил драться, особенно получать по лицу. А тут он вдруг, несмотря на состояние глубокого алкогольного опьянения, ясно понял, что без этого не обойдётся.

— Чо сказал?! — зарычали сзади.

— Да я это, не то имел в виду, — забормотал Саша, но нога неизвестного уже прилетела по затылку и снесла его со ступенек, словно он был не человек, а футбольный мяч.

В это же мгновенье дверь бара открылась, и Саша врезался в выходящую наружу девушку, снёс её, вильнул и отлетел в сторону, уткнувшись головой в старую дождевую трубу на стене напротив. Девушка, кстати, оказалось той самой, которой не понравился неуместный Сашкин свист, и она успела узнать напавшего, как её показалось, на неё наглеца.

— Ах ты урод! — воскликнула она, подскочила к барахтающемуся на земле, успевшему перевернуться на спину Саше и начала лупцевать его сумкой, оказавшейся на удивление крепкой и довольно тяжёлой.

По лицу, по рукам, по телу… Одна ручка оторвалась, сумка отлетела в сторону, девушка завизжала и начала бить Сашу ногами, протыкая его плоть острыми каблуками… Что-то ухватило её за шиворот, встряхнуло и впечатало головой в стену.

— Мой! — рыкнул знакомый голос — мужик с лестницы решил отстоять своё право на обучение Саши хорошим манерам — и удары каблуками сменились на увесистые пинки.

Саша уже не реагировал.

За дверью бара вдруг оборвалось соло саксофона, и музыка сменилась мешаниной мата, криков, воплей, звона бьющегося стекла и хрустом разлетающихся в щепки подносов. Через пару мгновений дверь распахнулась и наружу высыпала обезумевшая толпа — многорукое и многоногое чудовище, сжимающее бутылки и «розочки», ножки стульев и вилки, выплёвывающее из себя тела со вспоротыми животами и разбитыми головами, заворочалось, расплываясь по узкому проходу, сожрало мужика, продолжавшего пинать тело Саши, женщину, так и не пришедшую в себя после встречи со стеной, весь малюсенький двор… В арку забежали трое патрульных, совершенно случайно проходивших мимо и услышавших шум драки, попробовали вмешаться, остановить смертоубийство, но их крики ударились о шкуру чудовища и опали пылью на выщербленный асфальт. На лицах «пэпсов» промелькнули растерянность, сосредоточенность, решимость, гнев, злобный оскал… который и застыл отвратительной маской. Щёлкнули предохранители АКСУ, и через мгновение вопли чудовища потонули в грохоте автоматных очередей.

Планета Земля, 14:12 по Гринвичу

Люди бросались друг на друга и рвали, кусали, били руками, ногами, кидались всем, что попадалось под руку, втыкали ножи и вилки, лупили по головам чайниками и ноутбуками, сталкивали с крыш, давили колёсами, стреляли. Знакомые и незнакомые, коллеги и прохожие, жёны и мужья, родители и дети вдруг начали убивать друг друга, а те, кто, оставался в живых, кончали с собой.

Понадобилась одна ночь, чтобы человеческая цивилизация прекратила своё существование.

Планета Земля, несколько лет спустя, точное время неизвестно, вечер

Прозрачные створки раздвинулись в стороны, и из тёмной комнаты на террасу вышел мужчина. Одет он был добротно и практично, при этом вся одежда казалась достаточно дорогой — ярко-красный утеплённый жилет, худи, джинсы, рыжие ботинки. В одной руке он уверенно держал «Сайгу». Впечатление портили только немного неопрятно подстриженная борода и густая шевелюра, тоже явно давно не бывавшая в руках нормального парикмахера. Было похоже, что мужчина стригся сам, а потому «по красоте» не получилось.

Терраса была просторная, не чета стандартным трёхметровым панельным балкончикам — квадратов двадцать, не меньше.

Мужчина, не останавливаясь, прошёл к перилам, положил на них ладони и окинул взглядом знакомую панораму.

Его город, Андрея. И его любимое место, чтобы на этот город смотреть. С высоты двадцатого этажа не так сильно видно, что город стареет, что он умирает. Хотя… Он уже умер. И только отсюда, с высоты сотни метров, можно представить себе, что жизнь всё ещё в нём теплится.

Особенно, если закрыть глаза.

Так он и сделал. Руки сжали знакомые ещё по прошлой жизни перила, и в памяти тут же всплыла невероятной яркости картинка: солнце наполовину скрылось за горизонтом, так что всё небо окрасилось оранжево-красным, тёмно-зелёная полоска леса, лента реки тёмного серебра, широкий проспект с разноцветными машинками, неспешно прогуливающиеся люди, побежавшие по домам диодные огоньки, аккуратно подстриженные ряды кустов и играющие листиками берёзы и клёны, отдалённый гул двигателей, редкие гудки, стук трамвайных колёс, музыка из окон снизу, запахи асфальта и свежей выпечки, каким-то чудом забиравшиеся на такую высоту, обрывки лесной свежести, приносимые тёплым упругим ветром…

Андрей открыл глаза, и видение растаяло.

От солнца осталась только макушка, лес и река почти не изменились, разве что чуть помрачнели. Из машин остались только автобус, впавший в кому на остановке, да несколько легковушек, уткнувшихся в высокие бордюры. Из-за автобуса выскочил большой чёрный пёс, пересёк проспект и скрылся в густых зарослях, окутавших девятиэтажку. Тишину нарушали только редкие птичьи трели, которые раньше терялись среди городского шума. Прохладный сильный ветер бросался ароматами влажного леса.

В этом доме, в этой квартире он жил до того, как всё произошло. С этой террасы он наблюдал, как его город превращался в город-призрак.

***

Как только пошли первые эфиры и стримы, как только в сеть полились видео и из каждой дырки посыпались жуткие новости, Андрей спустился на цокольный этаж, завернул в супермаркет и смёл с полок всё с более-менее долгим сроком хранения, наполнив две тележки с горкой. Несмотря на время, почти час-пик, народу в магазине не оказалось, и не только покупателей, но и кассиров, и охранника. Не сумев убедить себя уйти не расплатившись, он пробил все покупки на кассе самообслуживания, потратив, как ему показалось, целую вечность. Перед уходом он окинул взглядом пустой торговый зал, опрокинутую стойку с косметикой, раскатившиеся по полу яблоки, тёмную лужу кетчупа или варенья в самом конце прохода, ведущего в алкогольный отдел, решил не тратить время на изыскания и потолкал тележки на выход.

Вернулся домой и отгородился от сошедшего с ума мира толстой железной дверью, запертой на все замки.

Через несколько часов поток информации практически сошёл на нет, в сети остались только те, кто, так же, как и Андрей, укрылись по домам или ещё где-нибудь, где они были совершенно одни. Очень быстро организовались чаты и группы, где выжившие делились своими наблюдениями, обсуждали видео, выдвигали теории, истерили, плакали, требовали, просили прощения, умоляли помочь… Из всей этой мешанины слов и стонов Андрей понял наверняка только одно: мир сошёл с ума — словно кто-то переключил тумблер в мозгах каждого из восьми миллиардов разумных. До кого-то импульс дошёл чуть позже, но на результате это никак не отразилось… Каждый возненавидел каждого. Мало того, каждый попытался уничтожить ближнего своего, в прямом смысле ближнего — того, кто находился в поле зрения. Все выжившие в тот момент находились в одиночестве и до сих пор не пытались вступить в контакт с кем бы то ни было. Само собой, некоторые из выживших отказались принимать теорию на веру, а один даже решил доказать её несостоятельность на практике — нашёл такого же неверующего поблизости и договорился о встрече… Все остальные в прямом эфире увидели, как они успели пожать друг другу руки, а потом сцепились: один перегрыз другому глотку, выцарапал глаза, потом разбежался и со всей дури ткнулся головой в витрину магазина. Стекло оказалось крепкое, впрочем, как и череп бедолаги — его хватило ещё на два разбега и удара о стекло, после чего он всё-таки поплыл и потерял сознание. Телефон чудом не разбился, и трансляция продолжалась, пусть и было видно только чернеющее небо. Через какое-то время он, судя по стонам, хрипам, крикам, мало похожим на человеческие, очнулся и продолжил воевать с витриной — можно было разобрать топот ног и звук ещё пары глухих ударов, после чего наступила тишина.

Андрей тогда выключил ноут и вышел на террасу, где уселся в массажное кресло, натянул наушники, набросил на ноги плед и врубил плэйлист с любимыми песнями.

“А поезд на небо уходит всё дальше, по лунной дороге уносится прочь, а поезд на небо увозит отсюда всех тех, кому можно хоть как-то помочь...”, — подпевал Андрей Бутусову, стараясь смотреть только в ночное небо, на ставшие вдруг очень яркими звёзды.

И незаметно для себя заснул.

Разбудила его утренняя прохлада и запах гари. Он поёжился, встал с кресла, завернулся в плед и пошёл к краю террасы. Поймал себя на мысли, что вчера он так и не взглянул на происходящее в живую, наблюдал за концом света через экран ноутбука. Наверное, потому что так было чуть менее страшно: похоже на фильм, снятый на любительские камеры, что-то типа «Ведьмы из Блэр», можно было не признавать новую действительность до конца, не принимать мир, где человек человеку даже не волк — смерть без вариантов.

Брошенные посреди улицы машины, несколько аварий, изломанные и словно ненастоящие фигурки людей повсюду, каркающее и скачущее по ним вороньё, тёмные застывшие лужи на светло-серой плитке, поднимающиеся в небо столбы дыма: от уже прогоревшей машины прямо под террасой, от превратившейся в уголёк целой пятиэтажки метрах в пятистах дальше по улице, ещё несколько, источников которых не видно, и один просто огромный, застилающий небо на востоке, где-то за городом, примерно там, где был нефтеперерабатывающий завод. Сирен полиции и пожарников не слышно. Он заметил движение: дверь большого чёрного внедорожника, заскочившего на разделительную полосу и разбившего морду о фонарный столб, открылась, и из неё наружу выскользнула девушка в ярко-белом платье и накинутой на плечи спортивной куртке явно с чужого плеча. Она стала озираться, сделала несколько шагов, а потом застыла, глядя в сторону дома Андрея. Он перегнулся через перила и увидел, как от стены отделилась ещё одна женская фигурка, поспешила навстречу девушке в белом, остановилась, не доходя десятка метров, наверное, заговорила, а потом завизжала и бросилась вперёд. Они схватились и начали кататься по асфальту, лупя друг друга, кусаясь… Девушка в когда-то белом платье отползла от неподвижного тела, попробовала подняться, упала, перевернулась на спину. Андрею показалось, что она посмотрела прямо ему в глаза, так что тот отпрянул и вернуться смог только через пару минут. Она лежала и не двигалась.

Это был конец.

Сейчас Андрей не мог в точности сказать, как он пережил первые дни и недели. Он просидел безвылазно в квартире несколько дней, общаясь в интернете, но потом связь пропала. Он совершил вылазку в супермаркет, где набрал уже не консервы и макароны, а виски и коньяк, и начал пить, пересматривая скачанные когда-то сериалы. Потом отключилось электричество. Потом он устал пить. Подошёл к перилам с намерением прекратить уже это безумие, но вдруг услышал перезвон колоколов. Посчитал это знаком свыше и отступил. Попробовал допытаться у Бога, за что он так с человечеством, с ним, с Андреем, но не получил ответа. Поспорил с ним, что выживет и не умрёт до тех пор, пока тот не даст ему ответа. Поклялся, что будет жить так, как должен жить настоящий человек, даже если он остался последним на планете.

Кое-как подстригся, побрился. Спустился в торговый центр, набрал там одежды на все случаи жизни. Повезло, что имелся магазин спецодежды, в котором нашлось что-то вроде костюма спецзащиты, так что он смог очистить свой дом и вообще всё здание от трупов в более-менее комфортных условиях. Спустился в подвал и перекрыл коммуникации. Нашёл экскаватор, вырыл большую яму и свёз туда все трупы — и из дома, и с прилегающих улиц, закопал, экскаватор загнал сверху, как памятник. Бульдозером убрал разбитые машины. Он знал, что жить в этой многоэтажной громадине не получится: не будет ни воды, ни канализации, ни света, но хотел иметь возможность заглядывать в свою квартиру и провожать солнце с любимой террасы, если этого вдруг захочется. Нашёл недалеко от города, на берегу реки, большой дом с трёхметровым забором и механическими воротами. Присоединил к своему участку все соседние, разобрав часть стен. Завёз припасов и всего, что могло понадобиться в, возможно, долгой и, без сомнения, одинокой жизни. Организовал хозяйство — курицы, коровы, поросята, пережил зиму, вспахал землю, посадил картошку, овощи…

Зажил новой жизнью.

Нашёл других выживших. Одним из них оказался батюшка, который когда-то от жгучей тоски забрался на колокольню и начал трезвонить в колокола, не дав Андрею испытать на себе закон тяготения. Общались криками, стараясь не попасть друг другу в поле зрения, договорились о границах владений и торговле.

Как ни странно, все выжившие оказались людьми вполне адекватными, без претензий на право организовать местечковую монархию и поработить остальных. Рулить теми, на кого ты даже посмотреть не можешь без риска слететь с катушек — удовольствие так себе, пропадает весь смысл. Да и некем особенно рулить — живых-то осталось с десяток на весь город… К тому же природа апокалипсиса подразумевала наличие шансов на выживание в первую очередь у интровертов и социофобов, которым чужое общество на фиг не сдалось. Конечно, были и исключения, типа того же батюшки или самого Андрея, но на общем состоянии дел это никак не сказывалось.

За ресурсы драться смысла не было: запасов столько, что съесть их не получится при всём желании, после чего они придут в негодность, земли — бери не хочу, хозяйством все обзавелись… К тому же практика показала, что любая агрессия, даже неудачная, сводила с ума самого агрессора, и тот в кратчайшие сроки сводил счёты с жизнью.

Проблема была в другом. Не было цели. Не было понимания, зачем налаживать жизнь. Человечеству-то всё, звездец, лет через сорок-пятьдесят вымрут последние выжившие, и никого они после себя не оставят. Сложно обзавестись потомством, если любой контакт приводит к смерти как минимум одного и гарантированно к сумасшествию другого… Возможно, павианы или барсуки торжественно примут эстафету эволюции из одряхлевших человеческих рук, и через десяток миллионов лет их потомки будут писать книги и строить космические корабли…

Но кому до этого есть дело?

***

Андрей сделал глубокий вдох, наслаждаясь вечерней свежестью, вернулся в комнату, откуда выкатил большую чёрную чашу для костра, закинул в неё дров, разжёг огонь. Вытащил массажное кресло, то самое, в котором он провожал последний закат старого мира и встретил первый рассвет нового. Уселся, натянул наушники и включил плейер, предусмотрительно заряженный дома от дизельного генератора.

Позволив огню почти погаснуть, так что только неяркий свет тлеющих углей слегка подсвечивал террасу, Андрей встал, подкинул побольше дров, вернулся в кресло, снял наушники, положил рядом, так чтобы музыка была слышна, но не мешала заснуть, закутался получше и закрыл глаза.

«Мне снилось, что Христос воскрес и жив, как я и ты, идёт, несёт незримый вес, а на руках бинты. Идёт по вымершим дворам пустынных городов и слово хочет молвить нам, но не находит слов…».

Разбудила его утренняя прохлада.

Было рано, часов пять, но он чувствовал себя вполне выспавшимся. Вот что делает с человеком здоровый образ жизни и дауншифтинг — никакого сидения перед экранами, выгорания на работе, токсичного общения. Только ты, природа и время.

Он подошёл к перилам, зевнул и бросил взгляд вниз. Первым, что бросилось ему в глаза, стал большой плакат на крыше девятиэтажки напротив, на котором чёрным по белому было написано: «Привет».

Чужак. Местные такого бы не учудили. Во-первых, все уважительно относились к границам территорий и не забрались бы на его дом. А во-вторых, все они могли связаться друг с другом по рациям, если бы вдруг возникло желание пообщаться.

Андрей взял рюкзак, достал бинокль и внимательно осмотрел плакат и крышу. Обычная простыня, буквы написаны, скорее всего, углём, взятым из костра, разведённого тут же. И как он его вчера не увидел? Если только неизвестный вышел на крышу после того, как Андрей заснул. Да, наверное, так и было. Чужак увидел свет, идущий с террасы, поднялся наверх и сделал так, чтобы его заметили утром. Потом залез в спальный мешок тут же, рядом с костром, на виду, чтобы Андрей его сразу же заметил и не заподозрил в отвлечении внимания.

Чужак проснулся примерно через час. Андрей успел умыться, сделать все утренние дела, позавтракать консервированным лобио и подготовить свой ответ: тоже достал простыню, написал на ней «привет» и прикрепил к стене. Когда он вернулся к перилам и снова взглянул в бинокль, увидел, что чужак уже рассматривает в бинокль его.

Чужачка.

Блондинка, вроде симпатичная, молодая.

Она подняла руку и помахала Андрею. Он ответил. Начало общению положено, вот только что делать дальше, Андрей не знал. Да и сомневался, на самом деле, нужно ли это «дальше».

Но женщина не стала ждать, пока он разродится, опустила бинокль, приложила руки ко рту и прокричала:

— Как дела?!

Это было дико. Дико непривычно. Уже давно ничто не нарушало тишину умирающего города, за исключением разве что криков птиц и лая одичавших псов. Иногда Андрей замирал посреди улицы или у одного из домов и прислушивался к еле слышным звукам — треснуло стекло, упала штукатурка, что-то лопнуло, осело, провалилось, словно к последним хрипам и стонам смертельно больного, уже заглянувшего на тот свет, но всё никак не решающегося нырнуть туда с головой, но то был естественный фон, как шелест листьев и шорох переносимого ветром песка.

И пусть её крик как будто бы даже вдохнул немного жизни в окружающее, он был лишним, ненужным, неуместным. А при мысли о том, что придётся закричать самому, Андрею стало совсем не по себе.

К счастью, Андрей вспомнил, что в машине у него имелась запасная рация. Он убедился, что женщина наблюдает за ним в бинокль, поднял свою рацию, помахал, показал на неё, потом ткнул пальцем вниз. Повторил пантомиму ещё раз.

— Оставишь её внизу?! — прокричала женщина.

Андрей поморщился, показал большой палец и быстро покинул террасу, чтобы не дать ей возможность попробовать сказать или спросить что-нибудь ещё.

Он спустился, прежде чем выйти на дорогу, убедился, что женщина за ним наблюдает, подошёл к жёлтому такси, положил на капот рацию, и вернулся обратно.

Минут десять он дожидался, пока женщина заберёт рацию и поднимется на крышу.

Рация зашуршала, а потом из неё зазвучал пусть и искажённый, но приятный женский голос:

— Привет, я Ева.

Андрей чуть выждал, нажал на тангенту и ответил:

— Привет, а я Андрей. Приём.

— Привет, Андрей, — тут же пропела Ева на мотив из тихо ненавидимой им песни.

Хотя нет, в этот раз Андрей ощутил скорее ностальгию и даже обрадовался. Такой себе приветик из далёкого прошлого. Сколько же ей лет, что она помнит такое?

— Извини, не удержалась. Даже не скажу, откуда я эту песню знаю. Как-то само-собой всплыло…

Снова пауза.

— Говори, пожалуйста, «приём», когда заканчиваешь свою фразу, а то не понятно, закончила ли ты. Приём.

— А, ладно, первый раз по рации говорю… Приём.

— Вот так отлично. А по поводу песни, ничего страшного, мне даже понравилось. Давненько я её не слышал. Приём.

— Хорошо, а то я уже переживать стала. Со мной всегда так: сболтну чего-нибудь, а потом краснею. Или бледнею. В общем, неудобно иногда получается… Так как дела? Приём.

— Да как у всех, наверное. Живу. Приём.

— Что-то меня уже бесит это словечко… «Приём, приём…». Ещё длинное такое. А можно что-нибудь другое говорить? Например, «всё». Нет, по-дурацки. «Ок». Пошло. «Вок». Или «хао». Как тебе «хао»? Будем, как индейцы. Хао. Приём.

— Я не против. Пусть будет «хао». Приём.

— Зачем ты говоришь «приём»? Мы ведь договорились на «хао». Хао.

— По привычке. Хао.

— Ну вот и замечательно… Значит, ты тут обитаешь? Удобно тебе на такой верхотуре? Хао.

— Да нет, я живу за городом, в доме. А здесь моя бывшая квартира, прихожу иногда, проведываю. Хао.

— Понятно. А я смотрю, тут прибрано. Ты постарался? Хао.

— Я. А ты откуда? Всех городских я, вроде, знаю. Хао.

— Не местная. Путешествую. Надоело сидеть на месте. Сорвалась и пошла, куда глаза глядят. Хао.

— А я здесь с самого начала. Хао.

— И что, никогда не хотелось всё бросить и уйти? Куда-нибудь, где всё по-старому? Хао.

— А есть такие места? Хао.

Ева ответила после небольшой паузы.

— Я пока не нашла. Хао.

— А я не стал искать. Хао.

— Не веришь, что они есть? Хао.

Теперь паузу взял Андрей.

— В тот день, когда началось, я сидел в интернете и видел всё онлайн. Специально переключался на стримы и новости по всему миру. Везде было одинаково. Утром вышел на террасу и увидел, к чему это привело. Ещё какое-то время были слышны крики, люди время от времени пробегали, а потом стало тихо. И так было везде. Наступила тишина, — секунд через пять Андрей добавил: — Хао.

— А я тогда была в деревне, у бабушки. Приехала погостить на пару дней. И интернета у меня не было. Увидела, как бабушку дед Егор забил какой-то дубиной, потом на детишек бросился соседских, потом… Я спряталась в погреб и не выходила несколько дней. Там соленья были всякие и компоты… Вылезла, а деревня пустая. Только трупы. Несколько домов сгорело, — голос Евы становился всё более тихим и тусклым. — Собаки начали трупы грызть… Собрала вещи, припасы, забралась в Светкин дом, подружка моя детства… она тоже умерла, отец её кочергой… нашла ключи от машины, погрузила всё и уехала. Туда поехала, сюда, меняла машины, когда бензин кончался, ночевала, где придётся… Везде были только трупы. Несколько раз натыкалась на живых, но они меня к себе не подпустили, так что особой разницы с мёртвыми я не заметила. Разве что пару раз в меня стреляли… Устала. Наткнулась на хороший дом за большим забором, решила остаться… И не выдержала. Уехала. Верила, что есть места…

Ева замолчала, отжав тангенту.

Выждав минуту, Андрей спросил:

— Хао?

— Хао, хао... «Хао» это тоже задолбало. Хао.

— Есть такое, тем более что у меня такой долгий разговор последний раз был… не помню когда. Хао.

— А что, если без раций? Хао.

— Опять кричать? Хао.

— Нет, кричать не хочу. Нам ведь нельзя друг друга видеть, если я правильно понимаю. Так что нам всего лишь нужно такое место, где бы мы друг друга не видели, но могли разговаривать… Что скажешь? Хао.

— Скажу, что это опасно. Хао.

— А я скажу, что готова рискнуть. Хао.

— Чего ради? Хао.

— Нет причин не рисковать. Хао.

Андрей задумался. Как-то всё очень быстро происходило и неправильно, наперекор всему, к чему он привык за последнее время. И это притягивало.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я открою дверь подъезда, и ты пройдёшь на первый этаж торгового центра, не заблудишься, смотри на указатели. Там есть островок с ювелиркой, самый первый от входа. Я залезу внутрь и буду ждать тебя там. Когда подойдёшь, опустись на четвереньки и подползай. Хао.

Минут через двадцать Андрей сидел на полу, прислонившись спиной к прилавку и ждал. Было страшно. Пальцы рук заметно дрожали, лоб покрывала испарина. Послышались лёгкие шаги.

— Ты здесь? — спросила Ева от входа.

— Здесь. Давай, как договаривались.

Шаги превратились в шлепанье ладоней и шарканье, которые становились всё ближе, потом Андрей почувствовал, что с другой стороны прилавка к нему прислонились.

— Как ощущения? — спросил он.

— Страшно, — ответила Ева. — Не думала, что я такая трусиха.

— Мне тоже страшно. И это не трусость, это инстинкт самосохранения.

— Наверное.

— Ты не чувствуешь ничего… плохого? Злость, ярость… Нет?

— Нет. Всё нормально.

— И я нет.

Они замолчали, просто сидели и слушали дыхание друг друга.

— Пока ждал тебя, — заговорил Андрей, — думал на счёт твоей веры в места, где всё по-старому… Наверное, таких нет. Но, думаю, есть места, где всё по-новому, но можно жить. Смотри, ты здесь, и я не стреляю в тебя, не прогоняю, мы разговариваем. В округе есть ещё пару десятков человек и почти со всеми я поддерживаю связь. В основном, правда, по рации… Но ведь мы живём. Можно даже сказать, живём неплохо…

— Ну да, живёте. А зачем? Ты думал, зачем жить дальше? Честно, думал?

— Конечно. Первое время, после того как более-менее устроился, только об этом и думал. А потом перестал.

— Почему?

— Потому, что если бы продолжил, то ты бы меня не встретила. Опасно думать о смысле жизни, когда его нет.

— Не поспоришь… Как думаешь, это когда-нибудь закончится?

— Что «это»?

— Ну это всё. Мы сможем снова смотреть друг другу глаза?

— Не знаю. И, наверное, не узнаю.

— Почему?

— Страшно экспериментировать.

— Страшно посмотреть в глаза?

— А тебе нет?

— И мне страшно. Но очень хочется.

Они снова замолчали.

— А если уже можно, но мы этого не узнаем, потому что испугались? — продолжила Ева.

— Зато мы точно останемся в живых, — ответил Андрей.

— Зачем? Я спрошу снова — зачем?

— И что ты предлагаешь?

— Посмотреть. Наверное, это глупо, но ты мне кажешься именно тем человеком, котором я бы хотела посмотреть в глаза. Не думая о последствиях.

— Это точно глупо. Ты меня совсем не знаешь.

— Мне и не надо, я так чувствую. Женская интуиция.

— Не очень надёжная штука…

— Не надо думать. Давай, на счёт пять. Встаём и смотрим друг другу в глаза. Не думай!

— Подожди!

— Раз!

— Да стой говорю!

— Два!

— Хватит!

— Три!

— Чёрт!

— Четыре!

— А-а-а-а-а-а!

— Пять!

Андрей подпрыгнул, хоть и не собирался этого делать, вскочил на ноги и замер на месте, уставившись в карие глаза Евы, боясь пошевелиться, боясь открыть рот, в ужасе ожидая того, что сейчас начнёт делать его тело, подстёгнутое выбросом адреналина и бешено бьющимся сердцем.

Ничего.

Они стояли друг напротив друга и не двигались.

— Привет… — выдавил Андрей хрипло.

— Привет… — прошептала Ева.