Мёртвое око

Кольцову вновь снилось, что он задыхается. Густой, едкий дым проник в лёгкие. Вдохнуть не получалось, сколько бы он ни пытался, словно проклятый дым залепил не только глаза, но и нос, рот, уши. Язык распух, прилип к нёбу. Слюна загустела до консистенции клея — даже сглотнуть не выходило. А беруши, которые Антон Кольцов — мужчина средних лет с лысеющей головой и густой бородой — использовал для сна, чтобы отгородиться от звуков дороги, горели у него в ушах. Жар пульсировал в висках, давил изнутри. А во рту разливался едкий привкус — химический, как расплавленный пластик.

Один и тот же сон на протяжении нескольких месяцев. Мозг Антона даже во сне не переставал работать, посылая сигналы телу: Проснись!

Антон знал, что это состояние имеет имя — осознанное сновидение с элементами сонного паралича. Мозг уже проснулся, кора активна, но тело всё ещё заблокировано стволовыми структурами, удерживающими его во сне. Сознание барахтается в промежутке между REM-фазой и бодрствованием, как насекомое в янтаре: видишь кошмар, понимаешь, что спишь — и не можешь ни проснуться, ни отвести взгляд.

Кольцов досконально изучил этот феномен. Он знал — это нейрофизиологическая ловушка, сбой в механизме пробуждения. Знал — и всё равно продолжал тонуть в вязком кошмаре.

Сквозь дым он всегда видел одно и то же: огонь пожирает страницы. Бумага чернеет, скручивается, буквы плавятся и стекают вниз, как расплавленный воск. Он пытается разглядеть хоть слово, хоть одну строчку — но дым застилает глаза, въедается в роговицу. А книга продолжает гореть. И с каждой сгоревшей страницей воздуха становится всё меньше.

Ту-ру-ру-ру! Ту-ру-ру-ру! Спасительный звон будильника вырвал его из огня.

Первый вдох обжёг. Второй — уже легче.

«Это просто нарушение фазовой синхронизации между понтинной системой и корой. Всего лишь сон. Всего лишь мозг, который слишком хорошо знает, как не давать проснуться», — мысленно утешал себя Кольцов.

Он лежал не двигаясь, медленно оглядывал комнату. Первые утренние лучи, пробравшиеся сквозь перманентную серую завесу осеннего утра, неуверенно ползли по потолку. Похоже, они еще не решили, стоит ли задерживаться в этом холостяцком жилище или поискать пристанище поуютней.

Взгляд перепрыгивал с неровной побелки потолка на выцветшие обои в мелкий цветочек, телевизор на старом комоде, ажурную салфетку, вязаную бабушкой, на ней ваза с тремя сухими колосьями — на удачу. Потёртый диван, накрытый персидским ковром, кирпичного цвета занавески, подвязанные обрывками белой ленты.

Богоматерь в золотом ореоле укоризненно смотрела со стены, мол давай уже приходи в себя. Антон несколько раз освящал квартиру, когда всё началось. Он исправно посещал могилу бабушки, носил цветы и конфеты, строго наказывал местным бомжам поминать её. Но кошмары не проходили.

После развода он вернулся в старую бабушкину квартиру, где жил и по сей день. Однокомнатная хрущёвка напротив Уралмашзавода была завалена всяким хламом: старые книги громоздились нестройными башнями по всей комнате; в шкафу висели поеденные молью пальто и вязаные кофты с нафталиновым запахом; на подоконнике стояли пыльные цветочные горшки; в тумбочке — пожелтевшие фотографии и советские сберегательные книжки; на кухне — облупившаяся эмаль чайника и банки с засохшим вареньем. Даже часы с кукушкой на стене тикали с едва слышным опозданием, как будто и они жили прошлым.

Первым делом Антон собрал всё это и вынес к мусорным бакам у подъезда. Сразу стало легче дышать — воздух в квартире будто посветлел. Кольцов стоял у окна, глядя, как дворник сгребает бабушкино прошлое в кузов старой «Газели», и чувствовал странное облегчение, почти радость.

А ночью ему приснился кошмар. Тот самый — липкий, бесконечный, из которого нельзя выбраться. С тех пор кошмар приходил каждую ночь. Не сразу — Антон успевал заснуть, расслабиться. А потом дым находил его. Всегда находил.

Ему, ведущему судмедэксперту областного бюро при Городской клинической больнице № 40, в последнее время всё чаще приходилось останавливаться во время работы. Класть скальпель. Ждать, пока перестанут дрожать руки. Пока отпустит тупая боль под левой лопаткой, которую он списывал на остеохондроз. «Переутомление, — говорил себе Антон. — Надо взять отпуск».

Он вынырнул из воспоминаний. Сердце постепенно успокаивалось, дыхание выравнивалось. Антон пошевелил пальцами на ногах, потом вытянул руки, которые автоматически потянулись к бороде. Прикосновение к ней обычно помогало успокоиться. Не в этот раз. Насквозь пропитавшаяся потом майка противно липла к телу. По виску медленно скатывалась холодная капля. Застряла в волосах и повисла над ухом. Даже борода, казалось, наполнилась влагой и неприятно колола кожу.

Рука Антона остановилась на полпути, так и не добравшись до жёсткой щетины — под лопаткой кольнуло. Резко. Будто кто-то воткнул нож в спину. Боль пролилась вперёд — под грудину, сдавила рёбра тисками, выдавила воздух из лёгких. Он подскочил, схватился за грудь. Сердце глухо таранило в рёбра — неровно, с перебоями, спотыкалось на каждом третьем ударе. Антон запутался в простынях, пошатнулся и повалился на пол, спелёнанный как младенец. Кое-как выбравшись из тканой ловушки, бросился к окну, распахнул форточку, навалился на подоконник. Голова слегка кружилась.

Машиностроительный сегодня пыхтел как заправский курильщик, накрывая район мутной полупрозрачной пеленой. Редкие лучи пробивались в прорехи дымной завесы, окрашивая занавес тревожным ржавым налётом. Дым вился плотными кольцами и, подобно змею, вползал в открытые окна соседних пятиэтажек.

Антон глотнул воздуха — привычный едкий запах серы и металла, ничего общего с тем дымом из сна. Знакомый заводской смог, которым он дышал каждое утро. Это привело его в чувства.

В комнату вплыли звуки улицы: карканье ворон, ворчливый гомон автомобилей, надтреснутый скрип дворничьей тележки.

Антон прислушался. В квартире стояла глубокая, густая тишина: ни скрипа половиц, ни капающего крана, ни чужих голосов. Всё растворилось в уличной какофонии.

Наспех привёл себя в порядок, несколько раз плеснув в лицо холодной водой. Вжжжжжж — механическая зубная щётка, крич — включатель чайника, шх-шх — две ложки растворимого кофе, тьють — западающая кнопка телевизионного пульта.

Наливая кофе, намазывая масло на хлеб, он вслушивался в привычный шум.

«Очередная пропажа произошла в Екатеринбурге — исчезла двадцатишестилетняя жительница…» — бесцветным, идеально выверенным голосом вещал диктор местных новостей. В голосе не было ни тревоги, ни сочувствия — только привычная интонация человека, который произносит такие слова ежедневно, как погоду или курс валют. На экране — студия, свет, табло. Всё спокойно. Только где-то между строк слышалось: опять.

С некоторых пор Антон не пропускал ни одного выпуска. Каждое утро машинально включал новости. Даже без экрана, без диктора, без этой холодной монотонности он знал заранее, что утром снова услышит те же слова. Проснувшись, он чувствовал это кожей, как чувствуют перемену погоды или надвигающийся дождь.

Это случилось снова. Новая пропажа. Всё как обычно — подробности дела не раскрываются, пока ведутся следственные мероприятия.

Совпадение, говорил он себе. Статистика. Город-миллионник, люди пропадают каждый день. Но мысль не отпускала: «Всё началось после переезда. После того, как я выбросил вещи. Книги».

Он пытался выстроить логическую цепь: переезд → выброшенные вещи → кошмары → пропажи → ??? Только вот подвести под это хоть какой-то научный фундамент не мог. Все его рассуждения висели в воздухе — шаткий каркас мыслей, подвешенный на крюке. Сними стопор — и он рухнет, погребя под собой последние осколки здравого смысла.

Встряхнул головой. Щелкнул пультом, переключая канал.

«Переутомление, — сказал себе в который раз. — Надо взять отпуск. Сходить к психотерапевту».

Зззззз. Антон помахал руками, отгоняя насекомое. Но звон никуда не делся, комариный писк ввинтился в виски как сверло дрели.

«Откуда здесь взяться комарам», — подумал отстранённо.

Голова гудела. Виски ныли. Хотелось выпить — не воды. Чего-то крепкого, обжигающего. Пара глотков — и мир станет мягче, тише, терпимее. А он сам — на два грамма спокойнее. Но к старому проверенному прибегать не хотелось. Стоило начать, и остановиться будет сложно. После развода злоупотреблял первое время. Дошёл до того, что руки дрожали во время вскрытия. Однажды чуть не прорезал печень насквозь — пришлось бы объяснять, что это не ножевое ранение.

«Это дорога в один конец», — говорил тогда ему доктор Дудин, единственный друг и коллега. Они вместе учились в медицинском, вместе блевали после первого вскрытия. Только Дуда теперь работает в частной клинике, а Антон так и препарирует трупы в бюро.

Наспех проглотив бутерброд и обжёгшись кофе, он влез в несвежую рубашку, брюки, накинул пальто, подхватил портфель и вышел из дома.

Маршрутка, метро, трамвай. Затошнило от запаха чьих-то духов. Антон прижался лбом к холодному стеклу. Вчера тоже мутило. И позавчера. «Желудок. Надо к гастроэнтерологу». — Список дел в голове пополнился ещё одним пунктом.

Хмурые лица — безжизненные, серые, напоминающие Антону его рабочий материал. Лай псов, писк светофора, запах выхлопов и увядающей зелени, сладковатый душок разложения.

В бюро он вошёл с чёрного хода — не хотелось встречаться с Силантьевым вне работы. Санитар по обыкновению должен был отираться рядом с кофейным автоматом у парадного, слушать утренние сплетни.

Антон прошёл по коридору к прозекторской. Остановился на полпути. Перед глазами поплыли цветные круги — радужные, пульсирующие.

«Мигрень. Сейчас пройдёт».

Потёр глаза, моргнул. Круги растаяли.

Он крался к прозекторской как камуфлированный разведчик, но в спину прилетел режущий нервы голос.

— Эй, Антон Николаич, — растягивая слова будто на распевке, прогундосил Силантьев. — Тебя в прозекторской жмурик дожидается. Вместе с опером. Чёт ты припозднился сегодня. Жмур того и гляди дёру даст, — захихикал над собственной неуместной шуткой.

Санитар, вечно в пятнах формалина, с руками, пахнущими антисептиком и табаком, не расставался с дурацкими розыгрышами и глупой улыбкой. Антон терпеть его не мог — но сегодня особенно. Голова раскалывалась, под лопаткой тянуло, а Силантьев со своей идиотской ухмылкой был последним, кого хотелось видеть. Он дожевывал бутерброд с ветчиной, громко прихлёбывая растворимый кофе.

Антон поморщился, поскрёб бороду. Ну не любил он неуважительного отношения к покойникам. А Силантьев то и дело награждал умерших обидными кличками: жмурик, трупак, холодец, тихий, клиент. Сколько ни шпыняй его, всё напрасно. Скупо кивнув, Антон прошёл в прозекторскую.

Там, как и предупредил санитар, нетерпеливо расхаживал опер, перекладывая папку из одной руки в другую. Создавалось впечатление, что молодой полицейский чувствовал себя неуютно рядом со спокойно вытянувшимся на столе трупом — худеньким, накрытым белой простыней.

Антон подошёл ближе. Скользнул взглядом по бирке на пальце ноги: женщина, 26 лет.Молодая. Слишком молодая.

— Антон Николаевич Кольцов, — опер протянул жилистую руку. Кольцов про себя усмехнулся, пожимая конечность. То, что его звали Антоном, он знал и без опера.

— Ну наконец-то! Мы вас заждались… То есть я, — быстро исправился полицейский.

— А вас как…

— Максим Перепёлкин, — смутился опер. — Вы извините, просто случай крайне странный… Да и неуютно здесь у вас.

Зззззз.

Антон понимающе улыбнулся и тут же отправился мыть руки. Гигиену на рабочем месте соблюдал строго. И посторонних не терпел. Но сегодня почему-то даже рад был присутствию опера.

— Так что вы говорите странного с покойным?

— С покойной, — поправил его опер.

Антон кивнул, хмыкнув. Молоденький ещё. Ничего, привыкнет.

Шум воды успокаивающе подействовал на вытянутые до предела нервы. Мыло выскользнуло из рук, укатилось на дно стального умывальника. Раньше такого с ним не бывало. Да и влажность чересчур высокая. Странно, обычно здесь сухо и прохладно. А сегодня Антон обливался потом. В прозекторской не бывает жарко. Никогда. Система поддерживает +4 градуса круглый год.

— Мать, говорю, чушь какую-то несёт, — между тем распинался опер. — Говорит, что потерпевшая, то есть фигурантка, читала какую-то книгу накануне. И так её проняло, что ночью пыталась сжечь эту книгу в ванной. Мать-то проснулась, а в квартире гарью воняет. Ну, она к дочери. Та как заведённая повторяет: «Не дамся, сгинь нечистый», и «Отче наш» без остановки. Из ванной дым валит. Ну, она её под белы рученьки и в скорую. Думала, дочь наркотиками обдолбалась. А та, точно бес в неё вселился, орёт: «Они убьют меня. Не хочу умирать». Ну, одно — клиника.

Зззззз. Антон шлёпнул по щеке.

— Откуда здесь комары в такой холод?

— Да вроде нету, — развёл руками опер.

Тут из-за двери трупохранилища послышалось тихое:

— Ан-то-оо-н…

Голос проник в Антона сырым холодом, запахом гнили и сладким духом мертвечины. Будто в нос напихали прелой земли. На зубах захрустело, рот наполнился кислым вкусом, словно разом взбунтовались все рецепторы. Пальцы задрожали, а по спине что-то поползло, оставляя влажный липкий след.

— Вы что-то сказали? — Антон с трудом сглотнул.

— Нет, — опер оторвался от своей папки, недоуменно глядя на него.

— Вы ничего не слышали?

— Что слышал? — Перепёлкин напрягся, оглядел прозекторскую. — Там кто-то ещё есть?

— Нет. Неважно.

— Максим, посмотрите, у меня насекомое на спине, — нетвёрдым голосом попросил Антон. Повернулся, задрал стерильный халат и рубашку.

— Да нет, никого нет, — ошарашенный опер взъерошил волосы.

Антон в два шага пересёк помещение, едва не задел локтем столик с инструментами — те возмущённо звякнули и сразу стихли. Распахнул тяжёлую металлическую дверь трупохранилища. Из-за порога дохнуло сыростью и холодом, густым, как жидкий азот. Лампы под потолком мигнули, и на мгновение показалось, что свет там не рассеивает тьму, а плавает в ней, как в глубокой воде. Вдоль стен тянулись рядами нержавеющие камеры с тусклыми ручками и чёрными табличками. Некоторые покрылись инеем; на других — отпечатки ладоней, оставшиеся после последней смены. Воздух неподвижно застыл, плотный, с привкусом формалина и чего-то сладкого, как переспелое яблоко.

Тишина давила. Антон задержал дыхание — в ней не слышалось даже обычного гудения компрессора. Так не должно быть: в хранилище всегда работает техника, всегда капает конденсат, звенит металл, шепчет вентиляция. А здесь — тишина, неестественная, вакуумная.

Он шагнул внутрь. Открыл ближайшую камеру — внутри лишь холодный пар, ни тела, ни бирок. Свет моргнул. Что-то в глубине — между рядами — мелькнуло, или показалось. Антон остался стоять у порога, чувствуя, как под кожей снова что-то шевелится.

Хранилище было пустым.

— И что было дальше? — хмуро спросил Антон, возвращаясь к трупу, терпеливо ожидающему своего часа. — Как она сюда попала? Санитары недоглядели?
Голос прозвучал удивительно ровно. Он вдруг почувствовал прилив сил — будто второе дыхание открылось. Боль под лопаткой отпустила. Голова прояснилась.

«Вот видишь, — сказал себе Антон, — просто перенервничал с утра. Всё в порядке».

— Если бы, — тяжело вздохнул опер. — Все как один утверждают, что у них на глазах она высохла.

— Что? — Антон уставился на него, будто видел впервые. — Как это возможно?

— Вот это вы и должны выяснить, — опер переминался с ноги на ногу. Похоже, ему не терпелось покинуть бюро как можно скорее. — Мы считаем, что это может быть как-то связано с остальными пропажами. Может, какой-то новый наркотик. Или вирус.

— Вирус, — тупо повторил Антон. — А, ну да, ну да. Секретные американские разработки.

А потом неожиданно добавил:

— А с книгой что? Ну той, которую сжигала.

— А ничего. Мать говорит, утром вошла в комнату дочери, а книга у той на кровати лежит, как ни в чём не бывало. Может, с приходу-то что-то другое сожгла, кто их знает, этих наркоманов.

Опер отвёл взгляд, стряхнул несуществующую пылинку с плеча.

— Изъяли?

— Что?

— Книгу, — сам не зная почему, Антон зацепился за эту книгу.

— А, её, — опер почесал макушку. — Изъяли. Она у меня с собой. Я ещё не был в участке. С места происшествия сразу к вам.

— Можно я её посмотрю?

Что-то подсказывало Антону: не стоит этого делать. «Сделай свою работу и не лезь не в своё дело», — шептал внутренний голос.

Но Антон отмахнулся от предупреждения.

— Вообще не положено. Вещдок, — засомневался опер. Однако папка в руках будто жгла ему пальцы. Он кинул её на стол и с облегчением выдохнул. — Оставлю до вечера. Может, и к делу не приобщу, разве можно написать в рапорте: читала книгу и сошла с ума? Скорее уж наркоманский трип словила, — размышлял опер. — Заберу, когда приду за результатами.

Антон согласно кивнул. Перепёлкин направился к двери, но обернулся:

— Вы того... может, присесть? Бледный какой-то.

— Нормально, — отмахнулся Антон. — Недоспал.

Стоило оперу скрыться за дверью, почувствовал, как подкашиваются ноги. Схватился за край стола. Под грудиной сдавило — резко, будто кто-то стянул рёбра проволокой. Перед глазами поплыла чернота, разрастающаяся, как масляные пятна на воде. Сердце билось хаотично. Три удара. Пауза. Два удара. Пауза. А потом...

Тишина. Он замер, прислушиваясь к собственной груди. Ничего. Ни звука. Будто внутри выключили мотор.

Секунда. Две. Три.

Антон не помнил, как упал. Помнил боль — такую, что мир сжался в белую точку. Помнил, как пол ударил в плечо. Помнил холод кафеля под щекой. А дальше — провал. Просто... ничего. Пустота без времени. И потом — он открыл глаза. Лежал на полу прозекторской. Один. Медленно поднялся. Боль ушла. Совсем. Будто её и не было.

«Паническая атака, — подумал Антон. — Просто упал в обморок. Перенервничал».

Потрогал грудь. Сердце билось. Ровно. Спокойно. Всё в порядке. Только... сколько он пролежал? Минуту? Пять? Час? Антон взглянул на часы. 9:47. Столько же было, когда ушёл опер. Потряс запястьем. Стрелки стояли.

«Батарейка села».

Шагнул к застывшему на столе трупу. Откинул белую простыню и на мгновение опешил. Такого он ещё не видел за всю свою десятилетнюю практику. Всякое бывало: иногда приходилось собирать тела по кускам. Антон привык. Но сейчас даже он нервно сглотнул. Перед ним, будто насмехаясь, лежала древняя иссушенная мумия. Не человек — копия. Разве что бинтов не хватало. Как такое могло произойти за шесть часов? По привычке взглянул на запястье, сверился с настенными. Минута в минуту. С момента смерти прошло несколько часов, а не сотни лет.

Кожа стянулась, потемнела, блестела местами, где мумификация остановилась наполовину, будто смерть не успела закончить работу. Рёбра выступали, словно кто-то натянул на каркас пергаментную бумагу. Пальцы скрючены, ногти сплавились с костью. Ни крови, ни влаги — всё, что могло течь, исчезло. Все ткани были поражены. Кроме глаз. Те, вопреки здравому смыслу, не сморщились, как старые изюминки, а остались целыми. Мутные, белёсые, но не впавшие, будто внутри всё ещё сохранялось давление.

От этого зрелища по спине Антона прошёл холод. Парадокс: при тотальной дегидратации стекловидное тело должно было схлопнуться, роговица — сморщиться. А здесь — точно кто-то сохранил только глаза, как резервуар, в котором ещё что-то живёт.

Он записал в протокол: анормальная сохранность глазных яблок. Потом добавил: возможна химическая консервация локального характера. И сам усмехнулся. Кем и зачем?

Холодный свет люминесцентных ламп делал труп неестественно бледным. И без того пожелтевшая охристая поверхность казалась покрытой сероватым гипсовым налётом. Такой эффект он когда-то наблюдал в музее восковых фигур под неудачным освещением.

Ровное гудение вентиляции разбавляло тишину, внезапно сгустившуюся словно тёмное грозовое облако. А капающая в стальной слив вода напоминала биение некогда живого сердца.

«Сколько раз просил Силантьева вызвать сантехника», — раздражённо подумал Антон. «Где его самого черти носят?»

Не то чтобы он соскучился по компании санитара, но отчего-то не хотелось оставаться наедине с усопшей. Мысленно укорив себя за разгулявшееся воображение, Антон приступил к делу. Как водится, обработал тело тампонами, смоченными в бактерицидном растворе. Несколько раз выдохнул. Запах формалина повис в воздухе как невидимая плёнка — едкий, сладковатый, тяжёлый. Он, точно пищевой полиэтилен, залепил ноздри и осел глубоко в лёгких. Антон облизал пересохшие губы, язык ощутил явственный металлический привкус. А вместе с ним в рот проник и кислый землистый душок, напоминающий мясной бульон. Такое бывает только при вскрытии застарелых трупов. Сейчас же перед ним находился свежак, если верить оперу. Либо кто-то решил над ним пошутить, либо у Антона начались галлюцинации. Тело на столе для вскрытия никак не могло принадлежать девушке, которая ещё шесть часов назад была живой.

Антон провёл скальпелем вниз от солнечного сплетения до паха. Лезвие не прорезало ткань, а с тихим шелестом рассекло хрупкую плёнку, как сухую осеннюю листву.

Пылинки кожи поднялись и осели на перчатке.

— Обезвоживание стопроцентное… — пробормотал он.

В журнале сделал пометку: мумификация неестественно быстрая. Даже в жаре, даже без холодильника — так не бывает. Не за несколько часов. Тканям нужно время, кислород, температура, чтобы вода ушла естественным путём. Тут же — будто жидкость выкачали изнутри, вакуумом.

Ему показалось, что внутри брюшной полости что-то шевелится. Антон раздвинул ткани, наклонился поближе. Там, среди высохших внутренностей, действительно кто-то копошился. С помощью пинцета он попытался подцепить предмет, как вдруг под бездушный свет хирургической лампы выполз опарыш. Жирный, склизкий, молочно-белый, с тёмной головкой. От неожиданности Антон отпрянул, выронив пинцет. Тот со звонким ударом приземлился на оранжевый кафель.

— Сс-ука! — выругался Антон, нагибаясь за инструментом.

Пальцы дрожали, не слушались.

Антон уважал усопших и никогда не позволял себе нецензурной брани перед ними. Но тут случай особый.

— Литературное вообще-то слово, — пробубнил под нос, убеждая себя. — Ожегов бы со мной согласился. Да и Даль не стал бы возражать…

Странный звук привлёк его внимание — из полости лезли разного вида насекомые: опарыши, жуки, мухи, уховёртки. Всё это сопровождалось чавканьем, жужжанием, стрекотом, щёлканьем жвал. Они толпились, падали на пол, налезали друг на друга. Антон почувствовал что-то под штаниной. Глянул вниз и затряс ногой, как безумный клоун в цирке — по ноге ползло несколько мухоловок. Он бил себя руками, пытаясь стряхнуть обезумевших членистоногих. В панике зацепил передвижной столик с инструментами, и те с оглушительным грохотом обрушились на пол вместе с ним самим. Он катался по полу и что есть мочи лупил руками по телу. Наконец остановился и затих.

Никаких насекомых рядом с ним не было. Привиделось. Бессловесный труп ехидно усмехался раззявленным брюхом.

Собрав инструменты, Антон направился к умывальнику. Тщательно вымыл руки и осмотрел себя в зеркале. Все признаки нервного срыва налицо: расширенные зрачки, влажная кожа, тремор век. Пульс на сонной артерии отбивал рваный ритм — тахикардия, как минимум сто двадцать ударов. Дыхание поверхностное, частое. Классическая панатака. Несколько раз плеснув в лицо холодной водой и утёршись чистым полотенцем, вернулся к покойной с новым набором стерильных инструментов. С опаской оглядел тело, убедился, что никаких насекомых не было и в помине.

«Сегодня закончу и возьму отпуск», — мысленно пообещал себе.

После чего проверил ротовую полость — слизистая превратилась в шершавую корку. Взял векоподъёмник, раскрыл веки. Под светом лампы зрачок не реагировал, конечно. Но Антон заметил, что внутри глаза что-то переливается — слабое движение, не отражение, а нечто в толще. Может, пузырьки газа? Продукты гниения? Он хотел бы верить.

Антон медленно вдохнул и приготовил ретинальную камеру. Всё ещё надеясь, что фиксирует просто оптическую аномалию, включил аппарат. Глаз отразил белый прямоугольник света, и Антон впервые за свою карьеру подумал, что наука — просто удобный способ не сойти с ума, когда смотришь в глаза тому, у кого нет ни капли жизни, но кто, кажется, всё ещё смотрит в ответ.

Быстрым, уверенным движением Антон промокнул роговицу физраствором. Гель лёг ровно, исчезла матовость — поверхность снова блеснула, тусклая и чужая. Он раздвинул веки фиксатором, положил на кожу холодную металлическую оправу, и тонкая камера опустилась над зрачком. Вдох. Машина тихо щёлкнула и подмигнула лампой.

На экране обозначились знакомые формы: сосуды, сетчатка — спиральная ткань, похожая на карту, где каждая мелкая ветвь могла рассказать о болезнях и травмах. Антон уменьшил экспозицию, сменил объектив, выискивая лучший контраст. Вдруг, среди привычных артерий и вен, что-то мелькнуло: не структура сетчатки, а тонкая, почти рукописная линия, змеящаяся где-то на периферии снимка, будто кто-то прижал к стеклу бумажный уголок и он оставил отпечаток.

Антон приблизил изображение. Это не сосуд. Это буквы — перевёрнутые, как всё внутри глаза, но отчётливые и ясные. Фрагмент. Несколько символов, стянутых и искажённых, но достаточно понятных, чтобы мозг дописал остальное. На экране мерцало:

«…ОНИКИ ИСЧЕЗНУ… АНТОН …ОВ»

Доктор замер. Пот выступил под перчатками. Внезапно виски сдавило — камера словно поймала не изображение, а взгляд, который теперь смотрел обратно, изнутри пикселей.

Антон знал, что оптикография — старый миф: идея, что «последний образ» сохраняется на сетчатке и его можно извлечь — была развенчана столетия назад. Но камера не лгала; в пикселях расползался тот самый фрагмент. Он увеличил ещё — буквы стали резче, как если бы кто-то записал их на плёнке.

«…ХРОНИКИ ИСЧЕЗНУВШЕГО… АНТОН КОЛЬЦОВ» — мозг сложил остальное автоматически, но на экране было только «…ОНИКИ ИСЧЕЗНУ…АНТОН …ОВ».

В этот миг сердце остановилось. Он чувствовал не мышцу, качающую кровь, а механическую работу дыхательного аппарата. Трясущимися руками сфотографировал ещё раз, сделал экспозицию длиннее, проверил противоположный глаз — там было то же самое. Второй снимок подтвердил: на правой сетчатке — та же надпись, наклон искажён, но буквы повторялись так, будто в последний момент перед смертью человек смотрел прямо на обложку.

Распечатал кадр на маленьком принтере — от снимкапахло тонером и старой бумагой.

Антон отпрянул от стола, точно слово могло ухватить его за рукав. Разум — существо привычки — уже начал искать объяснения.

— Оптическая иллюзия, — сказал вслух, и голос прозвучал чужим в пустой прозекторской. — Парейдолия, артефакт сенсора, отпечаток пальца на объективе…

Вернулся к рабочему месту и начал методично проверять каждую гипотезу: отключил камеру, вынул объектив, осмотрел и протёр оптику спиртовой салфеткой. Ничего — ни следа чернил, ни пятен. Внимательно осмотрел помещение — на стене не висело никаких плакатов с текстом, на лабораторном столе не было книг. Бирка тела? Нет, на бирке числовой код и инициалы. Перебрал в голове патологии: отложения, кальцификаты, кровоизлияния, преломление света сосудистыми сетями… Ни один из этих процессов не должен рисовать буквы — тем более его имя.

Антон вспомнил лекции: после смерти сетчатка не «пишет» текст. Она сжимается, расслаивается, покрывается помутнениями — но не формами букв.

В журнале появилась новая запись — строки в протоколе дрожали: аномальная топография; оптический артефакт — не подтверждён; немедленная консультация с офтальмологом. Даже формулировка звучала жалко и слабовато. Он подшутил бы над собой, если бы не ощущение, что буквы справлялись с этим лучше.

Антон попытался рационализировать: возможно, его имя отражалось где-то в комнате — на ящике, на рубашке — и свет щелевой лампы где-то ловил зеркальное отображение. Он прошёлся фонариком по всем поверхностям: металл, упаковки, клеёнки — без результата. Следы чернил он нашёл только на одной вещи — маленьком клочке бумаги, который лежал в кармане его собственного халата: старый больничный лист с записью, когда он последний раз подписывал протокол. Его подпись — аккуратные инициалы «Антон К.» — ничего общего с тем, что появилось на сетчатке.

Он также подумал о психологии: усталость, синдром перенасыщения — работая часами с мёртвыми лицами, мозг начинает подставлять привычные шаблоны. Может, он видел своё имя, потому что давно писал его сотни раз.

— Парейдолия, — шептал он себе снова, но слово не успокаивало.

Лучший способ отвлечься от дурных мыслей — сосредоточиться на работе. Антон проверил иглу — широкая, изогнутая, с серой лавсановой нитью. Он собирался уже набить полость ватой, как обычно, но замер: ломкие, пересушенные ткани могли не выдержать. Если добавить наполнитель — они разорвутся.

Обезвоженное тело, будто сделанное из папиросной бумаги, выглядело неестественно хрупким. Он решил оставить как есть. Антон вдёрнул нить, обрезал край, сделал первый прокол у грудины.

Сухая ткань поддалась с тихим шелестом, как будто кто-то перелистывал страницы старой книги. Тихий, неестественный звук заставил вздрогнуть.

«Да хватит уже, доктор Кольцов. Ей-богу, ведёшь себя как перепуганный школьник», — мысленно обругал себя.

Сделал второй стежок — тот же шелест, ровный, тревожный. Казалось, ткань вот-вот лопнет, как пересохшая бумага, и вся эта тщательная работа расползётся, стоит чуть-чуть перетянуть нить. Каждое движение иглы отзывалось в тишине прозекторской — словно кто-то листал невидимую книгу.

К концу шва нить туго натянулась. Тело выглядело целым, но Антон знал: если ослабить хватку, всё разойдётся снова. Прочно закрепив шов, он накрыл тело простыней. За стеной тихо жужжала вентиляция, напоминая ему о том, что пора сделать перерыв. В который раз вымыл руки и отправился обедать.

В комнате для персонала пахло чаем, хлоркой и чем-то жареным — соседка из лаборатории опять грела котлеты в микроволновке. На столе, накрытом старой цветастой клеёнкой, сиротливо дымилась кружка с недопитым кофе. А рядом соседствовал надкусанный бутерброд с уже заветрившейся ветчиной. Силантьев.

«Где его черти носят? С самого утра не показывается на рабочем месте. Хорош работничек — целыми днями заливается кофе. Толку ноль. Ну попадись мне, зараза», — костерил санитара Антон. «Куда вообще все подевались? Обычно в это время здесь не протолкнёшься. Может, день рождения у кого, а меня не позвали?»

Щёлкнув выключателем чайника, он машинально взял кружку, поднёс к губам. Хлебнул приторно сладкого кофе. Подавился и в который раз чертыхнулся. Несмотря на пар, напиток оказался холодным. На языке медленно растекался вкус сырого мяса. А в нос ударил запах тухлятины.

«Фу! Что за дрянь он пьёт. Надо сказать, чтобы сменил марку».

Мысль про дым от остывшего кофе, так и не успев окончательно оформиться, растворилась в потоке сознания, потому что где-то в коридоре глухо хлопнула дверь, а за ней зашелестели страницы. Тонко и призывно. Антон тут же вспомнил про книгу. Опер обещал вернуться вечером. Времени немного. Надо посмотреть, что там такого необычного.

Бульк-бульк. Клак.

Вскипел чайник. Наспех залив кипятком лапшу быстрого приготовления, Антон разложил информацию по воображаемым полочкам. Здесь, под тёплым жёлтым светом лампы накаливания, прежние страхи казались надуманными. Они будто сдулись, схлопнулись до размеров горошины.

Пока он ел безвкусную лапшу, прокручивал в сознании варианты: взять образец роговицы и отправить на химический анализ — посмотреть на следы консервантов, солей, экзотических веществ, которые могли бы локально «законсервировать» белки и сохранить оптическую структуру. Антон вспомнил про гипертонические растворы и глицерин — всё это могло временно восстановить прозрачность, но не вызвать буквы. А может, никаких букв и не было? И всё это померещилось, как и насекомые?

Доев, вернулся в прозекторскую — всё было на своих местах. Труп мирно отдыхал под простыней. Убрав его в хранилище, Антон устроился за рабочим столом. Надо было доделать рапорт, подвести под это какое-то научное обоснование. Связаться со штатным офтальмологом. Если оставить как есть, его поднимут на смех, и может даже встать вопрос о профнепригодности.

Антон потёр виски. Огладил бороду. Тупая боль уже порядком поднадоела. Надо бы принять анальгин. Всё потом. Сейчас книга. Кто его знает, когда заявится опер.

Папка не поддавалась. Молнию заело. Придётся прибегнуть к помощи скальпеля. Он пересёк прозекторскую, открыл ящик с инструментами.

«Да куда же он запропастился? Никакого порядка».

За спиной послышался тихий шелест. Антон застыл. Ошибки быть не могло. Тихо и ласково шуршали страницы книги, будто посмеиваясь над ним. Ему показалось, что сзади кто-то есть. Кто-то дышал ему в затылок. От этого дыхания противные мурашки разбегались по телу. Взгляд упал на руки — кожа покрылась пупырышками, волоски поднялись. Захотелось спрятаться, забиться с головой под одеяло.

— Силантьев, ты? — преувеличенно громко спросил Антон, резко развернулся и…

Позади никого не оказалось. Даже тени жались по углам, не желая выползать под холодный белый свет. А между оконными рамами бился мотылёк. Большая бабочка, каким-то чудом попавшая в заточение, несмотря на закрытую форточку.

— Ну точно Силантьев, — озвучил вслух свои подозрения. — Больше-то некому. Ну, ирод.

Он вернулся к столу, так и не найдя скальпеля. Пришлось выдрать молнию с корнем.

«Теперь ещё и за папку извиняться», — с горечью подумал Антон. И достал книгу.

Не поверив тому, что увидел, в течение минуты пялился на обложку. Моргал и тёр глаза.

«Хроники исчезнувших». А рядом, как назло, лежало распечатанное изображение, снятое с сетчатки: «…ОНИКИ ИСЧЕЗНУ… АНТОН …ОВ».

Борясь с подступающей тошнотой, Антон раскрыл книгу. Сквозняк, вырвавшийся из-под двери трупохранилища, лизнул оголённую полоску кожи между носком и брюками.

Буцх.

Мотылёк ударился в стекло — едва ощутимый щелчок крыльев. Антон поднял голову.

«Откуда здесь взяться сквозняку, когда всё закрыто?.. Давай, Кольцов, закончи с этим. Тебе ещё отчёт писать».

Только вот такое в рапорте не напишешь. А что «такое» — он и сам не мог бы объяснить. Как зафиксировать то, чему не найдёшь ни рациональной причины, ни медицинского языка.

На столе, среди разбросанных документов, лежала книга. Спокойная, неприметная, будто ждала своей очереди. Серо-зелёная обложка с единственной надписью. Ни года выпуска, ни ISBN, только шершавый картон и отпечатки пальцев.

Он отвёл взгляд. Умывальник блестел каплями, в металлическом сливе темнела вода, пахло хлоркой и влажной сталью. На стенде — ряд лотков, ретракторы, пинцеты, щипцы; рядом — халат, оставшийся со вчерашнего дежурства. На полу — след от каталки, отполированный подошвами.

Антон снова посмотрел на книгу. Ровные строчки, мелкий шрифт, будто рассчитанный не на чтение, а на всматривание.

Сборник рассказов.

Какие-то детские страшилки — так показалось сначала. Но стоило прочитать первые слова, как воздух в лёгких стал гуще.

«Парень из города N услышал голос по радио…»

Первый рассказ о парне, который услышал что-то по радио, а потом его засосал асфальт по дороге домой. Антон едва успел моргнуть — и почувствовал, как пол под ногами мягко оседает, будто проваливается внутрь.

«Асфальт тянул вниз…»

Антон попытался оторвать взгляд от страницы — не смог. Сердце колотилось в горле, пульс сбивался, дыхание стало поверхностным, рваным. Руки похолодели. Мышцы свело, будто током. Мозг отдавал команды телу — а оно не слушалось.

«Тахикардия. Паническая атака. Прединфарктное состояние», — пронеслось механически. Сознание фиксировало симптомы, как будто чужие: артериальное давление поднимается, кровь шумит в ушах, внутренние органы будто проваливаются в песок. Тело становится сыпучим, как сухая земля. Каждая клетка — частица, готовая осыпаться.

Он судорожно перевернул страницу — потом ещё и ещё. Воздух вырвался из груди с резким выдохом. Тиски, сдавившие лёгкие, разжались. Сердце ударило в рёбра и стало биться ровнее. Антон уткнулся лбом в ладони, пытаясь отдышаться.

Книга молчала, словно ничего и не происходило.

Дальше шёл рассказ о парне, слушавшем подкаст и наткнувшемся на каких-то потусторонних тварей. Антон даже читать не стал.

«Детские страшилки. Школьников пугать», — усмехнулся, нервно теребя бороду.

Пролистал почти до самого конца. Взгляд зацепил название: «Мёртвое око».

«Фигня, бред какой-то. Скажу Перепёлкину, что эта ересь точно не имеет отношения к пропажам, чтобы времени зря не терял».

Но глаза уже помимо воли полировали строчки:

«Темнота разлилась, словно густые чернила: вязкая, глубокая. Потекла по жилам, лишила глаз, дыхания, слуха…»

Антон почувствовал, что задыхается. Уши заложило, а череп, казалось, раздулся до размеров надувных шаров, которыми жонглируют клоуны в цирке. Перед глазами замаячил красный нос и размазанный рот, скалящийся в ехидной ухмылке. Строки поплыли. Миг — и текст вновь побежал строгой линией. А звуки начали возвращаться, точно Антон выныривал из глубины. Он хотел захлопнуть книгу, но тело не слушалось, стало каким-то аморфным. С трудом удалось дотянуться до подбородка. Гладкого, нежного, как у ребёнка.

«Тонкая полоска света разрезала тьму. Дзинь. Дзинь. Дзинь. Дзинь. Полоски сложились в железнодорожную колею без перекладин. Между ними бежал мальчик. Нет, не бежал — барахтался в смоле. И думал, что сможет спастись от надвигающейся сзади…»

— Ан-то-оо-н… Ан-то-оо-н… — Голос скользнул по нервам, будто острое лезвие по горлу.

За окном разлилась густая, непроницаемая тьма. Точно кто-то стёр весь мир за пределами прозекторской, оставив лишь этот кусок света, запах формалина и шорох страниц. Сколько времени он читал? Час? Два? Чёрт побери, где носит этого Перепёлкина?

И вдруг — ощущение. Сначала лёгкое, почти воображаемое — как если бы по коже кто-то провёл кончиком пера. Потом — сильнее. Сотни крошечных лапок зашевелились у основания шеи, побежали вверх, к затылку, под волосы. Они двигались неслышно, но Антон чувствовал каждое микроскопическое касание. Что-то шевельнулось у лопатки, ещё одно — у локтя. Он стиснул зубы, но не двинулся. Холодный пот выступил на висках, а тонкие лапки, казалось, ищут путь внутрь — под кожу, между волокнами, в кровь. И всё же он, как загипнотизированный, продолжил читать. Буквы на странице удерживали его взгляд, не давая поднять руку и стряхнуть это ползучее, липкое безумие.

«Антон Кольцов…»

Имя пульсировало и расплывалось на бумаге.

Буцх. Буцх. Буцх. Мотылёк бился в стекло, будто от этого зависела его жизнь.

«…»

Текст оборвался. Капля пота сорвалась с виска и упала на стерильную страницу. Клац.

В ушах запищало. Тонко. Ровно. Непрерывно.

Пииииииииииииииииииииии—

Антону с трудом удалось оторвать взгляд от проклятой книги — чтобы тут же упереться во тьму. Круглое пятно света от настольной лампы выхватывало лишь книгу и кусок снимка с надписью: «…ОНИКИ ИСЧЕЗНУ… …МАКСИМ ПЕРЕ…» Всё остальное утонуло в вязкой, осязаемой пустоте, пахнущей тленом.

Пииииииииииииииииииииии—

Он вытянул руку в свет. Аккуратные розовые ногти; пальцы — короткие, пухлые, детские. По привычке потянулся к бороде, но наткнулся на голую кожу — чистую, прохладную, чужую.

Пииииииииииииииииииииии—

В дегтярной черноте вспыхнула полоска света — прямоугольник дверного проёма.

Звук оборвался.

— Силантьееев! — крикнул Антон, но из горла вырвалось только бульканье.

А был ли Силантьев? А был ли он сам — Антон Кольцов?

Резко вскочил, запутался в брюках, рухнул. Подтянулся, пополз к свету — неловко, по-пластунски, как червь. Брюки и ботинки остались позади, а он — уже другой, меньше, легче — выполз из них, поднялся и рванул вперёд.

Коридор тянулся бесконечно. Свет полосами, пунктиром, как след пульса на кардиограмме. Позади — шорох. Шшрх. Шшрх. Шшрх. Кто-то шёл за ним — без лица, без имени.

— Явилась, сссука, — прохрипел он, глядя в темноту. — Бабу-уля.

Мозг ещё работал, цеплялся за логику: всё это — гипоксия, предсмертный бред, визуальные галлюцинации при дефиците кислорода. Но сердце уже не верило. Знал ведь, что встретится с ней сегодня. Все симптомы с утра говорили об этом. И всё равно проигнорировал. Попёрся на работу.

Тьма нагоняла. Смрадное дыхание уже вползало в ноздри. Язык распух, во рту хлюпала слюна. Антон зашамкал беззубым ртом. Он бежал, потом полз, потом просто скользил по световым полосам. Тело дрожало, сжималось, уменьшалось. Пальцы — крошечные, прозрачные. Руки — мягкие, без костей. Голос — тонкий, детский, срывающийся в плач.

— Не возьмё-о-о-сссь…

Коридор начал рушиться, сгибаться внутрь, и Антон почувствовал, как сам врастает в черноту. Кожа стянулась, кости размягчились, тело свернулось в комок, потом в свёрток, потом — в ничто. И лишь тихий шелест страниц повис в тишине.

Хлоп.

Книга захлопнулась.

Перепёлкин распахнул дверь, огляделся. Пусто. В прозекторской стоял тяжёлый запах хлорки и холодного металла. Гул вентиляции — ровный, привычный. На столе ничего. Инструменты на местах. Труп увезли.

Он прошёл дальше, к рабочему столу Кольцова. Там, на краю, лежала папка — та самая, что оставил утром. Перепёлкин взял её, пощупал. Расстегнул молнию. Внутри — книга. «Хроники исчезнувших». Нетронутая.

Опер нахмурился.

— Антон Николаич? — позвал в пустоту. — Вы где? Я за отчётом.

Никто не ответил.

«Свалил, видимо. Не дождался».

Телефон завибрировал. Сообщение от дежурного:

«Максим, срочно. Ещё одна пропажа. Мужчина, 38 лет. Исчез сегодня утром из сороковой клинической...» Перепёлкин замер. Перечитал. «Из сороковой клинической?»

Зззззз.

Он вздрогнул, провёл рукой у уха. Чёртов комар. Откуда им взяться в октябре?

Книга в папке показалась неожиданно тяжёлой. Он вышел, плотно закрыв за собой дверь. Ещё отчёт писать…