Найти человечность

«Я верю, что в будущем сон и реальность — эти два столь различных, по видимости, состояния — сольются в некую абсолютную реальность, в сюрреальность, если можно так выразиться. И я отправлюсь на ее завоевание, будучи уверен, что не достигну своей цели» (с) Андре Бретон

— И где ваша человечность? — пропитанный ужасом голосок эхом разлетается по стенкам черепа. И эти глаза… О, эти глаза. Такие чистые, искренние, светло-голубые. Как у настоящего ангела.

Человечность. Че-ло-веч-ность. Что это вообще такое? Вечность для человека? Чело для вечности? Бред. Я человек: у меня две руки, две ноги, нос, глаза, рот… даже уши. У меня есть уши, и это точно делает меня человеком. Не крысой же. Крысы первыми бегут с корабля, а я все еще тут. Покачиваюсь на волнах космического мироздания. Вверх… вниз… вверх… вниз.

— Это отвратительно!

— Как можно?!

— Но зачем?..

— Что сделало вас таким?

— Расскажите о своей матери.

Я в темной комнате, стенами которой становится полотно вселенной. Звезды задают мне вопросы, а я в самом центре. В центре мироздания. Мне легко, хорошо, я лечу. Я не хочу отвечать на вопросы, все на поверхности. На поверхности океана реальности. По глазам бьют вспышки. В моих руках кисть, я опускаю ее в палитру, набираю краску — больше, гуще, темнее. С безумным хохотом взмахиваю рукой, и холст окрапляется темными пятнами. Они растекаются, пожирают звезды, с оглушающим чавканьем уминают ткань бессмертия.

Я падаю. В животе поселяется “Ух”. Он тянет, выворачивает меня наизнанку, рвет на куски, но уже через мгновение, словно я из пластилина, сминает обратно. Из пластилина или пластита — какая к черту разница, когда итог один.

Дно. Я упал на дно. Ступни покалывает безысходностью. Бе-зы-схо-дно-стью. Безззз... Без исхода? Нет, я иду. Иду вперед, по дороге из желтого кирпича. Вокруг клубится тьма, она покрывает меня щупальцами, проникает в самое естество. Я — тьма. И у меня есть путь. Дорога вперед. Не назад же, не влево, не вправо. Даже если я сверну, пойду наискосок, все равно буду двигаться вперед.

Спотыкаюсь о выпирающий кирпич и падаю. Нет, не падаю. Лечу, вспарывая носом дорогу на две идеально ровные части. Теперь у меня два пути, но ни одним, ни вторым я не пользуюсь. С упорством носорога двигаюсь к цели, но достигаю лишь когда впереди виднеется идеально ровная бетонная стена. На ней белым мелом написано: “Не входить”. Но я вхожу. Насквозь. Зажмурившись. В голове разливается “Ах”. Он ахает, причитает, заставляет открыть глаза. Я слушаюсь.

Гравий. Мелкие камни впиваются в тело острыми гранями осознания. Осознания. О-со-зна-ни-е. Оса? Сознание? Знание? Оса знания? Она не заставляет себя ждать, уже через вечность впивается в левый глаз жалом, впрыскивает вежественный яд. И сдыхает. Я вижу, как трепещут ее крылья, отмечаю кривую усмешку на лице. Лице?..

— Встать! Суд идет! Прошу садиться!

Послушно встаю. Послушно сажусь.

Снова встаю. Снова сажусь.

Левый глаз видит иначе: все моргает, будто бы меня засунули в стробоскоп. Черный — сели. Белый — встали. Не знаю, сколько продолжается эта пытка, но следую голосу, следую свету, послушен к темноте.

Все заканчивается в одну секунду. За десять в сорок третьей степени мгновений. Именно сейчас. Передо мной указатель. Камень, измазанный в алом впечатлении.

“Прямо пойдешь, человечность найдешь”.

Глубоко вдыхаю, чувствую сладковатый металлический запах. Запах, любимый с детства.

“Налево пойдешь, девять кругов отыщешь”.

По рукам пробегаются крупные мурашки. Вгрызаются зубами в кожу, отрывают куски и выплевывают на землю. Смотрю вниз, а под ногами сотни опарышей. Они извиваются и хрустят под ступнями. Пролезают через пальцы и что-то нашептывают. Я не слышу.

“Направо пойдешь, ничего не поймешь”.

Из глотки вырывается смех. Но смеюсь не я, а мое нутро — само по себе.

— Ахахахахахха, — буквально захлебываюсь. Из горла что-то лезет, и я, не переставая смеяться, сплевываю. Черные опарыши. Они приземляются и начинают пожирать белых, перед моими глазами разворачивается целая война. Цветная революция? Шахматная партия? Умирают все, и я перестаю хохотать. Не потому что мне не смешно — смешно — просто нутро заткнулось.

Бросаю еще один взгляд на указатель и делаю шаг вперед. Погружаюсь в пучину выбора. Вязкое болото, хлюпающее при каждом моем неловком движении. Не могу дышать, не могу видеть, не могу слышать. Чувствую, как меня засасывает в бездну. В черную дыру. Она крутится так, что я выблевываю органы. Сердце, легкие, желудок, печень, даже почки… Ступнями нащупываю дно, отталкиваюсь, но… снова падаю. Снова вниз.

Чувствую ветерок, ласково касающийся кожи. Я — пустой. Я — оболочка. Открываю глаза и вижу легкие. Они дышат, и дыхание проникает внутрь меня живительной силой.

Иду вперед, прямо в арку под правым и левым. Передо мной улица, по обеим сторонам которой растекаются дома. Растекаются в невнятную кляксу, из которой через миг вырастает другой дом.

Детство.

Отрочество.

Юность.

Взросление...

Вместо номеров на строениях названия. Иду мимо, хорошо знаю — нет там ничего хорошего.

Гляжу направо и вздрагиваю. Сухонькая старушка с глазами, залитыми темнотой. Она мило улыбается и протягивает ко мне руки с кривыми длинными пальцами. В одной из них бьющееся сердце. Я знаю, что она сделает. Делала уже тысячи раз. Мне даже останавливать ее не хочется; уверен, что от воспоминаний об этом получу удовольствие.

Что там звезды спрашивали о матери? Смотрите же, смотрите! Смотрите, как она запускает в сердце свои пальцы, как оно покрывается гнилой слизью, как эта женщина выдавливает из него последние капли жизни.

Поэтому я ее убил.

Ее и многих других, у каждой смерти была своя причина.

При-чи-на.

А не потому, что я просрал чело вечности.

Иду вперед, уже не смотря по сторонам. Знаю, что могу там увидеть, но не хочу. Улица дрожит в конвульсиях, но я не обращаю внимания, просто вышагиваю. Теперь без цели. В жопу человечность.

Чувствую, как кто-то хватает за руки, за ноги. Закрываю глаза и продолжаю путь. По коже блуждают всполохи тока, проникая к суставам яркими узелками. Я их не вижу, только ощущаю.

— Суд приговорил признать обвиняемого виновным в совершении тяжких преступлений по статьям “убийство”, “изнасилование”, “насильственное действие сексуального характера”, “умышленное уничтожение чужого имущества”, “надругательство над телом умерших”, “покушение на убийство”.

Покушение на убийство. Ха.

Расплываюсь в улыбке.

Именно так меня и поймали. Именно так узнали о моих подвигах.

Открываю глаза, по ним яркой вспышкой бьет свет. Вижу пещеру с идеально гладкими стенами. Над входом неоновая табличка с надписью “Человечность тут” и стрелочка. Сраная стрелочка.

— … и назначить наказание в виде смертной казни через электрический стул…

Захожу внутрь, мне любопытно. Стены подрагивают, подгоняют, шепчут:

— Так ему и надо.

— Заслужил, мразь…

— Джейн это не вернет…

Еще одна неоновая вывеска. Еще одна яркая неоновая стрелка.

Под ней гусеница. Иссохшая, но живая. Она поднимает глаза и с укором вздыхает, меня накрывает запахом смрада.

— Я больше так не могу, — едва слышно шепчет она. — Убей…

Усмехаюсь. Ну уж нет. Я совершил достаточно — достиг красивого числа пятьдесят четыре — портить его не намерен.

— Убей! — истошно вопит она и заходится в кашле. Через секунду снова орет: — УБЕЙ! УБЕЙ! УБЕЙ!

Каждая буква врезается в сознание острым лезвием. Каждый вздох ржавым гвоздем проходится по стеклу моего терпения. Каждый взгляд проникает под ногти кривой иглой, кружащей в танце боли.

Я поднимаю ногу и опускаю на гусеницу. Еще и еще. Пятьдесят пять тоже неплохо. Нога увязает в ее мякоти, затягивает в новую бездну. Не сопротивляюсь.

Через целую вечность длинною в миг открываю глаза. Светло. В самом центре комнаты сидит человек. Заросший, с шрамами по всему телу. Он бьется в смехе. Так, что изо рта течет слюна. Его руки привязаны, ноги прицеплены к стулу зажимами, и провода, сотни проводов. Шлем на голове мигает лампочками. Они исполняют цветовую симфонию “Последнего мгновения”.

Оглушительный треск.

Секунда. Другая. Десятая.

Тишина.

Меня скручивает в жгут, человек на стуле дергается, но продолжает хохотать.

По его телу проводится новый разряд, и меня уносит наверх. Я перестаю чувствовать, просто лечу. Уже ничего не вижу и не слышу. Ощущаю лишь как после головокружительного взлета стремительно падаю вниз.

— И где ваша человечность? — пропитанный ужасом голосок эхом разлетается по стенкам черепа. И эти глаза… О, эти глаза. Такие чистые, искренние, светло-голубые. Как у настоящего ангела.