Еще одна обыкновенная история

«Можно закрыть глаза на то, что видишь. Но нельзя закрыть сердце на то, что ты чувствуешь»

(Фридрих Ницше)

История эта правдива от первого до последнего слова. Её мне рассказал мой друг, а он никогда не врёт. За что и получил прозвище Лжец. Лжец - лучший рассказчик, чем я. Поэтому эту историю я расскажу вам так, как если бы это сделал он.

Вот, послушайте.

Осень того года выдалась удивительно красивой. Почти каждый день рано утром шёл мелкий дождь. С рассветом он прекращался, и деревья в парках стояли в солнечном свете утра, как умытые. С листьев падали яркие капли, густые, как сок. Они казались мне сладкими, словно райская патока. Каштаны, клены, тополя еле слышно переговаривались с ветром, распространяя нежный аромат проснувшейся природы. В этих запахах я пьянел. Я был молод и чрезвычайно взволнован. Я был влюблён и, как все мальчишки в моем возрасте, несчастен и непреодолимо робок.

В то время я работал посыльным на почте. Это избавляло от скуки и подкрепляло мою хрупкую финансовую независимость. Я чувствовал себя несколько взрослее остальных детей, ведь у меня была работа, как ни как. Серьёзная и нужная.

Почта открывается рано, и дорога от моего дома лежала через парк. Я всегда выезжал немного пораньше и перед парком слезал с велосипеда и шёл пешком. Время от времени я поворачивал голову и смотрел сквозь деревья на красивый старый фасад музыкальной школы. И это серо-жёлтое ранее не замечаемое мною здание волновало меня и болезненно терзало. Глядя на небольшое окошко третьего этажа с бархатной зелёной шторой, я невольно ускорял шаг и чистосердечно, томно вздыхал. Но сегодня была только суббота.

***

Утром следующего дня я проснулся рано. Было воскресенье. Я не люблю этот день. Мои родители на выходные уезжали в Базель проведать бабушку, и первую половину дня я просто бездельничал, слушая радио и уничтожая запасы конфет. Единственное, что поддерживало во мне хорошее настроение, это то, что по воскресениям вечером в музыкальной школе шли занятия. Но когда ты влюблён и ждёшь свидания, время практически стоит на месте. Правда, свидание - это слишком громко сказано. Я просто поджидал свою любовь у школы и когда она выходила, шёл за ней следом до самого дома. Её звали Арета.

Конечно, Арета давно уже обратила внимание на своего робкого провожатого, но всё ещё делала вид, что ей это совершенно безразлично. Хотя, почтмейстер Бригс, а он был единственным человеком, кто знал о моей сердечной муке, говорил, что это верный признак ответных чувств. Но меня всё же мучили сомнения, а подойти и поговорить с Аретой я так и не решался.

***

В свои четырнадцать лет я первый раз влюбился по-настоящему. До этого я не увлекался ни одной девушкой ни в школе, ни на почте, а там их работало по меньшей мере двадцать. Я был, как мне казалось, совсем не дурён собой, просто, видимо, время ещё не пришло. И вот однажды я вызвался доставить заказ одному учителю музыки. Он ждал этого письма и уже дважды справлялся по телефону, не прибыло ли оно. Конверт был большой, и я прикрепил его на багажник своего велосипеда. Вся дорога до музыкальной школы занимает минут пятнадцать, но, учитывая срочность заказа, я поспешил и управился за девять.

Вообще, я мог уже совершенно точно сказать, сколько времени займёт доставка заказа практически по любому адресу.

Подъехав к школе, я оставил велосипед у дверей и открыл тяжелую дубовую дверь. Раньше я никогда тут не бывал и теперь с интересом разглядывал смешные портреты великих музыкантов, чьи фамилии, однако, мне ровным счётом ничего не говорили. Куда идти, я всё равно не знал, но так как с почты сюда уже звонили, я просто топтался в коридоре и ждал, пока кто-нибудь выйдет и заберёт конверт.

- Вы посыльный?

Услышал я за спиной приятный голос и обернулся. Меня неудержимо потянуло присесть, но ни кресла, ни стула, ни даже скамейки нигде не было. Я просто стоял и смотрел на белокурую девочку и чувствовал, как неистово горят мои уши.

Нет, она не была ангелоподобной или вообще какой-то особенной. Всё было совсем не так, как описывалось в тех книжках, которые мы с мальчишками в тайне друг от друга зачитывали до дыр. Всё не так! Совсем! Она была самой обычной девчонкой. Самой обычной, голубоглазой и восхитительной на всём белом свете.

- Вы посыльный?

Повторила вопрос девочка.

- У меня конверт для господина Шварца.

Наконец выдавил из себя я, чувствуя, что вслед за ушами у меня начали пылать и щёки.

- Господин Шварц на прослушивании. Вы можете отдать конверт мне.

- А как вас зовут?

Не своим голосом строго спросил я.

- А вам зачем?

Кокетливо улыбаясь, не унималась девчонка.

- А затем, что я должен знать, в чьи руки отдаю заказ. Ваше имя я занесу на почте в журнал. Так всегда делается, если заказ передан не лично в руки.

- Меня зовут Арета. Арета Линц. А как ваше имя?

- А вам зачем?

Не менее кокетливо улыбаясь, в отместку поинтересовался я.

- А затем, что я должна сообщить господину учителю имя посыльного, доставившего заказ. Так всегда делается.

Вот тут я действительно растерялся. На почте все звали меня Лжецом. В учётных журналах так и значилось. Я был готов провалиться под землю, но не проваливался, поэтому просто стоял и молчал.

- Вы что же, господин посыльный?

Едва сдерживая смех, издевалась бестия.

- Не помните своего имени?

- Передайте господину учителю, - с вызовом бросил я, - что заказ доставил Лжец!

Девчонка и бровью не повела.

- Ну что ж, я так и передам, что заказ доставил Врун!

И выхватив конверт у меня из рук, со смехом убежала в верх по лестнице.

Я вышел на улицу, трясясь от удушающего гнева и нанесённого оскорбления. Весь остаток дня я обдумывал коварные планы страшной мести. Придя домой после работы, я сразу же оправился в свою комнату и лёжа на кровати, задыхался от жгучей ненависти и какого-то не знакомого мне ранее бессилия. В ушах у меня до сих пор звучал её смех. Закрывая глаза я видел её насмехающееся лицо и в ярости сжимал кулаки. Наконец, ближе к полуночи я уснул, а проснувшись на следующее утро, понял, что бесповоротно и катастрофически влюбился.

***

Наконец часы пробили шесть. Я надел новую рубашку, вельветовые брюки и, тщательно причесавшись, пешком отправился на встречу очередному приятному унижению. Занятия заканчивались без двадцати семь, и по пути я решил заглянуть к часовщику, чтобы забрать часы отца, которые он регулярно отдавал в чистку. Подойдя к его дому, я с удивлением обнаружил, что магазин закрыт, хотя обычно Карл работал без выходных. Жалюзи были плотно закрыты, на двери весела соответствующая табличка. В окнах света тоже не было, и я не спеша побрёл к школе, пиная перед собой старый каблук, который нашёл возле обувной лавки Гросса.

Проходя мимо дома госпожи Вензель, давнишней приятельницы моей мамы, я увидел, что её почтовый ящик был неплотно закрыт и выпавшие из него газеты валяются на земле. Чтобы как-то убить время, я решил зайти и занести ей почту, так как, судя по темнеющему небу, скоро должен был пойти дождь. Видимо, госпожа Вензель увидела меня через окно и, когда я подошёл к двери, улыбаясь, вышла мне на встречу.

- Как хорошо, что ты зашёл, Лжец, я всегда говорила твоей маме, что ты хороший мальчик. Другой бы и не подумал поднять газеты, а вот ты - другое дело. Не скучно тебе по выходным без родителей? У нас в городе так мало хороших рябят, что и друзей не заведёшь.

Мои друзья Смельчак и Толстяк полтора года назад переехали с родителями в Женеву, а так как в своё время мы держались особняком, то новых друзей у меня не появилось. Большую часть времени я проводил на почте или в библиотеке, а это уж точно не способствовало появлению новых товарищей.

Если госпожа Вензель начинала говорить, то остановить её было очень не просто. Мама часто шутила, что её болтовня и стала причиной недавнего развода. Но женщиной она была доброй и по матерински ласковой. Да и признаться, всё, что она говорила, было правдой и нисколько меня не раздражало. Поэтому я просто улыбнулся, как делал всегда, встречаясь с ней, и протянул газеты.

- Ты очень вовремя, дружок. Зайди-ка на минутку.

Щебетала госпожа Вензель буквально заталкивая меня в переднюю.

– Я тут печенье испекла. На вот, возьми. Ещё горячее. Да, ой, чуть не забыла. Твоя мама на той неделе забыла у меня зонт. Вон тот, у зеркала. Зонты всегда нужно ставить у зеркал, мой мальчик. Быстрее невесту себе найдёшь, так ещё моя прабабушка говорила. А уж она то в этом знала толк. Семь раз замуж сбегала.

Вместе с зонтом госпожа Вензель протянула мне внушительного размера кулёк с печеньем.

- Большое спасибо.

Я знал, что мадам Вензель не любила, когда я называл её госпожой, а обращаться к ней просто по имени мне было как-то неудобно.

Провожая меня до двери, она постоянно гладила меня по голове, как маленького. Так было всегда, сколько себя помню, но и это меня ни капельки не раздражало. Хотя, когда это происходило на людях, я чувствовал себя несколько смущённо и неловко, словно бы мне было не целых четырнадцать лет, а каких-то десять.

Своих детей у этой славной женщины не было, и всю свою заботу и доброту она дарила буквально всем окружающим. И делала это так просто и искренне, что эта доброта могла растопить сердце-айсберг у скандинавского великана. Мы все её очень любили.

У дверей я еще раз поблагодарил госпожу Вензель за печение и, пообещав передать привет маме, вышел на улицу. На часах было шесть двадцать пять, и я ускорил шаг. Вот так, вместе с зонтом и печением я и подошел к месту своего любовного караула. Прислонив зонт к дереву, я стал дожидаться Арету. Кулек с печением мне несколько мешал, но от него исходил такой вкусный аромат корицы, теста и творога, что избавиться от него я не просто решился.

Она появилась в дверях школы ровно в шесть сорок пять и, бросив в мою сторону мимолетный, но все же радостный взгляд, нарочито медленно пошла вниз по улице. Как всегда, мне захотелось догнать её. Но не имея опыта в делах сердечных, я просто не знал, что ей скажу. Я боялся её насмешливого взгляда, боялся, что она просто посмеётся надо мной.

Сегодня она была в красивом голубом костюмчике и туфельках с бантиком на застёжках. Её слегка вьющиеся волосы свободно падали ей на плечи, и было видно, что она их немного завила и закрепила лаком. Я шёл за ней шагах в пятнадцати и млел от сладкой пытки раненого сердца. Казалось, она излучает свет, и даже на расстоянии я купался в его тёплых лучах. Сколько раз я говорил себе: сегодня, сегодня я заговорю с ней и будь что будет. Но каждый раз, когда она появлялась, моя душа стремительно уходила в пятки, и, казалось, выманить её оттуда мне просто не под силу. Даже твороженным печеньем госпожи Вензель.

Это терзало меня больше всего. Чего я жду? Спрашивал я себя. Сколько ещё времени я буду ходить за ней по пятам, не смея приблизится? Что же должно случиться, чтобы я смог взять её за руку и сказать все то, что так и просится сорваться с языка.

Возле цветочного киоска она вдруг неожиданно остановилась, чем поставила меня в совершенно дурацкое положение. Справа от меня была дорога, а слева - практически глухая стена. Ни витрины, ни лавки, на которой я мог бы сосредоточить внимание, поблизости не было. Мне оставалось либо просто остановиться и глупо стоять краснеющим истуканом, либо пройти мимо, тем самым потеряв её из виду. А пока я лихорадочно искал выход из сложившегося тупика, она спокойно разглядывала и нюхала орхидеи. Представляете, нюхала орхидеи. Да-да, она просто издевалась! Я немного замедлил шаг, давая себе несколько секунд для размышления, как вдруг на голову мне упала большая тяжёлая капля тёплого сентябрьского дождя.

Спасение! Великий швейцарский неряха и двоечник дождь начал ставить свои крупные кляксы на полях осенних тротуаров. От радости я чуть не закричал! Я ликовал и мысленно благодарил госпожу Вензель за такой обычный, но неожиданно важный, надёжный и замечательный аксессуар, как зонт.

Завила локоны, говоришь! Я был уже в трёх шагах и, поравнявшись с ней, громко кашлянул и с эффектным щелчком деловито раскрыл спасительный купол зонта. От былого страха не осталось и следа. Пламя былого позора затухало от каждой капли этого великолепного и такого своевременного дождя.

Я подошел к киоску и, глядя на нисколько не интересующие меня букеты, сказал с торжествующей усмешкой:

- Красивый костюмчик.

Затем я переложил зонт из правой руки в левую, так, чтобы он защищал от дождя только меня, и принялся с непринужденным видом нюхать белые лилии. Я закрыл глаза и наслаждался не столько ароматом цветов, сколько звуком барабанящих по зонту капель. И с радостью отметил, что дождь усиливается.

Наконец я открыл глаза и, бросив мимолётный взгляд на предмет своего обожания, увидел, что Арета торопливо оглядывается по сторонам в поисках какого-нибудь укрытия. Но здесь, на этой самой замечательной и справедливой улице на свете не было ни одного подъезда, ни одного дерева, а до ближайшего сквера было ещё так сказочно далеко. В глазах Ареты промелькнули смятение и горькая досада. Она была беспомощна, растеряна и, казалось, обижена. Её локоны начали постепенно обвисать, губы предательски дрожали, костюмчик стремительно темнел, наполняясь влагой. Она была готова заплакать! Я посмотрел на неё, надеясь прочитать в глазах мольбу или хотя бы мгновенную искру раскаяния. Но она смотрела на меня открытым взглядом обиды и уязвленной девичей гордости. И эта гордость одним лишь нежным прикосновением за долю секунды разбила все каменные баррикады моего неожиданного бесполезного триумфа.

И я молча протянул ей зонт.

Глядя, как в пелене дождя скрывается её нежный, самый прекрасный на всем белом свете силуэт, я улыбался продавщице цветов, той совершенно дурацкой и безумной улыбкой, которая так восхитительно глупо и неожиданно появляется на лицах всех влюблённых этого волшебного и хрупкого мира.

В моих руках был пакет с намокшим сдобным печеньем, а в сердце какое-то новое, всепоглощающее чувство, которое словами так просто и не опишешь. Стихи получаются.

Счастье - это нечто удивительное. Если ты по-настоящему счастлив, то во всём. Ты вдруг находишь этот мир совершенно необыкновенным. То, на что раньше ты не обращал внимание, само бросается в глаза. И сердце бьётся как-то особенно радостно.

Представьте себе глаза девушки, которая смотрит на всё и всех с вызовом и гордой неприступностью. Они насмехаются над миром подчеркнуто дерзко и в то же время вполне лукаво. Это лукавство и создаёт то неумолимое, жгучее желание, которое толкает мужчин на безрассудные подвиги и дуэли. О таких глазах, наверное, писал Петрарка. Именно такой взгляд лишил Дон Кихота сна и рассудка. А теперь представьте, что эти глаза, сияющие непокорностью и особенным гордым блеском, на вас и только на вас смотрят с безграничной нежностью и нескрываемым восторгом. Былая неприступность угасает, и на смену ей приходит открытый радостный блеск, который принадлежит только вам и не распространяется на других. В таких глазах можно увидеть отражение вашего счастья, можно прочитать свою судьбу, а можно просто смотреть в них и сгорать. Сгорать и сгорать от любви.

Вот так рассуждал ваш покорный слуга ясным октябрьским утром по дороге на почту. С того самого дня, когда теплый сентябрьский дождь так неожиданно изменил мою жизнь, миновал почти месяц. Дни летели во след шороху опавших листьев и, казалось, уносил прочь все мои переживания и тревоги. Почтмейстер Бригс, отметив моё усердие на службе, назначил меня ответственным за отдел доставки, и теперь большую часть времени я проводил на почте, присматривая за подчиненными мне посыльными. Правда, иногда я с удовольствием и сам, как в былые времена, вызывался доставлять заказы. Я крутил педали своего велосипеда, и ветер приятно обдувал мои пылающие от поцелуев губы.

Я был счастлив. Первый раз в жизни и так… Так по-настоящему.

«Самое большое счастье в жизни – это уверенность, что тебя любят».

(В. Гюго.)