Улица Ловарда

Понесло же меня в Венгрию на озеро Балатон с заездом в центр Будапешта на экскурсию! Возжелалось мне, видите ли, порассекать волны Венгерского моря на яхте. Не хватило мне Каспия с Ладогой и Байкалом, зарубежье потянуло покорять...

Решил с Балатона начать. И добираться ближе, и вода, говорят, в нём целебная, и цены не кусаются. Не то, что про Женевское водохранилище. Ещё, говорят, его название от славянского слова «болото» происходит. До этого, конкретного «болота» я так и не добрался, но вот в другое окунулся по полной, с головой.

К экскурсии по Будапешту, с обедом в ресторане, претензий у меня почти не было. «Почти» поджидало меня в традиционном мадьярском гуляше, который, будучи щедро сдобренным паприкой, слишком быстро усвоился моим организмом и, заставив отказаться от тщательного осмотра достопримечательностей Будайской крепости, принудил срочно ретироваться в кафельный уголок, в котором, как утверждал экскурсовод, справляли нужду уже лет как двести.

Лучше бы я тогда, право, в штаны наложил...

Как сейчас помню: взгромоздился я на фарфоровый трон, закрыл глаза от натуги и...

Когда открыл их с чувством удовлетворённого облегчения, то перво-наперво обнаружил исчезновение туалетной бумаги. Только что кончик рулона пипифакса свешивался из пластикового контейнера, а теперь его и след простыл. Хорошо, что из-за хронического насморка всегда таскаю с собой пачку бумажных платочков...

Свет шел только из окошек, что располагались под самым потолком, так как лампы дневного света тоже пропали.

Когда я дёрнул за цепочку, свисавшую сверху, и пошла вода с рокотом и скупо, я окончательно убедился, что как-то всё не так. Плавные линии белого фарфора под моим седалищем трансформировались в угловатые изгибы эмалированного чугунного литья, а стены лишились кафельной плитки.

В дверь неистово били кулаками и орали, что-то по-венгерски. Я не понимал ни слова, но и так было понятно, что кому-то, по ту сторону двери, уж очень приспичило.

Едва я застегнул штаны и отодвинул засов, запиравший дверь, как она тотчас же распахнулась и передо мной предстал самый настоящий революционный матрос с красным бантом, прикрепленным на грудь матросской рубахи с отложным воротником, в тельняшке, брюках клёш и бескозырке с ленточками. Полосы на тельняшке были, правда, непривычно тонкие и отстояли слишком далеко друг от друга, а на бескозырке красовалась надпись – название какого-то корабля, выполненное латинскими буквами.

Он вытолкал меня из кабинки и грохнул за собой дверью.

«Кино, что ли, снимают?» – подумал было я, и тут же осознал, что мы с матросом здесь не одни. На это доходчиво намекнул многоголосый раскат смеха, чуть не порвавший мне барабанные перепонки.

Обернувшись, я стал свидетелем картины, которую потом долго не мог развидеть. Добрая дюжина разновозрастных мужчин, облачённых в военную форму, мочились в выложенный кафелем акведук, который возник на полу у стены общественного туалета вместо только что висевших на ней писсуаров.

Какие-то они были не такие, эти, явно революционные, военные. Не укладывались в шаблон.

Кто-то из них носил странного вида фуражки, на ком-то было нечто вроде кепи с пуговками, почти все в приталенных френчах о четырёх карманах и странными валиками у каждого на правом плече, на ногах ботинки с обмотками. Среди них выделялась троица, разряженная как гусары, только в высоких пилотках вместо киверов. Только они были в сапогах, и со шпорами.

У всех на плечах винтовки (не мосинки), у некоторых заткнуты за пояс револьверы (не наганы) и гранаты с длинными рукоятками. У гусар, помимо карабинов, также имелись сабли (не шашки). Погоны у всех, даже у гусар, отсутствовали, и у всех на груди кумачом алели банты.

Все они заходились от смеха, не отрываясь от основного занятия. Смеялись они, как нетрудно было догадаться , над матросом – из-за дверей кабинки, доносились такие звуки, словно тот избавлялся от якоря.

«Что за нахрен, происходит?» – оторопело подумал я. Мозг закипал.

Служивые вразнобой заканчивали со своими делами и застёгивали галифе. Их смех потихоньку стал стихать, матрос тоже поутих.

На меня, стоявшего столбом, не обращали ни малейшего внимания. Я, быть может, так бы его и не удостоился, как наружная дверь общественной уборной порывисто распахнулась и в ней возник усатый военный в кепи с красной звездой-кокардой поверх пуговок, с широкими прямоугольниками нашивок на рукавах и, само-собой, с революционно-алым бантом на груди. Командир, красный офицер, стало быть.

Он коротко отдал команду и солдаты, в том числе и гусары, потянулись к выходу.

На вопрос с которым он обратился к солдатам, кто-то из них указал на кабинку с матросом внутри и все опять грохнули смехом.

Командир призвал личный состав к порядку и, видимо, поторопил, чтоб порезвее выходили. Помещение стало пустеть, и тут взгляд командира сфокусировался на моей персоне.

Одет я был неброско. Серый, однотонный, льняной пиджак; такого же цвета мешковатые брюки; белая хлопковая рубашка с расстёгнутым воротом и лёгкие коричневые туфли на шнурках с округлыми носами составляли мой гардероб - человек толпы, одним словом.

Командир военный спросил меня о чём-то. По-венгерски, естественно.

– Нем тудом! – ответил я, разом выложив все мои познания в венгерском языке, и добавил по-немецки:

– Нихьт ферштеен!

Последний солдат в кепи, какие я видел на иллюстрациях в книге «Похождения бравого солдата Швейка», озираясь на меня, вышел из двери общественной уборной.

Офицер с кумачовым бантом заговорил по-немецки.

Я отчаянно замотал головой.

– Найн!.. Не шпрехаю!..

И спросил в отчаянье:

– Ду ю спик инглиш?

В глазах командира мелькнуло недоумение.

– Ангол? – спросил он. – Энглэндэр?

– Ноу!.. То есть, нет!.. Найн англичанин!.. – почти запричитал я. – Ду ю спик инглиш? – вновь повторил я, убеждённый в повсеместности английского языка.

Я всё ждал, что офицер достанет, наконец, свой айфон для прояснения ситуации, и свой решил пока не засвечивать. Будь я помоложе – сам бы буром попёр выяснять, что происходит, но жизненный опыт научил, что в непонятных ситуациях следует проявлять осторожность и скрывать, если имеешь что-то ценное. На всякий случай я и про свою национальность распространяться не стал.

Командир так и не достал айфон. Смотрел на меня в упор карими глазами, и тоже, наверное, думал, как подступиться к взлому языкового барьера.

Ситуация, казалось, становилась патовой.

– Ай спик инглиш! – раздалось из кабинки, из которой под шум низвергающейся воды возник виновник недавнего веселья, он же революционный матрос и спаситель положения.

По-английски я говорю ужасно, но и матрос говорил скорее на пиджин-инглиш, чем на деловом английском, так что взаимопонимание с грехом пополам было достигнуто.

Командир спрашивал, матрос переводил, я отвечал, матрос снова переводил. Этот процесс очень напоминал игру в испорченный телефон. Мои имя и фамилия, Александр Дайго, ничего информативного моим собеседникам не дали, кроме того, что матрос переименовал меня в Шандора. Сделал это он именно для красного офицера, явно хвастаясь перед ним живостью своего ума. На вопрос «кто ты?» отвечал, что работник. С вопросом «откуда ты?» возникли некоторые проблемы. Когда я им ответил, что «с Востока», они оба как-то нехорошо изменились в лице и грозно вопросили меня хором:

– Роман?! – С ударением на первый слог (у венгров всегда ударение на первый слог).

Офицер даже руку на кобуру положил.

Не надо было знать венгерского, чтобы понять, что они интересуются: «уж не румын ли я?».

– Найн, ноу, то есть, – замотал я головой и сообщил матросу, что я из места, что находится дальше на Восток и немного на Север.

Тот перевел.

Командир, услышав перевод, снова изменился в лице, но уже в благоприятную для меня сторону, что подтвердила его рука, сползшая с кобуры.

– Орос? – спросил он, улыбаясь.

– Рашен? – перетолмачил матрос.

Пришлось колоться с определением национальной принадлежности (мог бы и не переводить слово «орос», и так понятно, что «русский» означает), но, правда, не до конца. Объяснять жителям дальнего зарубежья, кто такой белорус и где такие проживают подчас очень трудное занятие.

– Йес, рашен… Русский… Орос, – согласился я.

– Орос, – удовлетворённо повторил краснобантный офицер и выдал длинную фразу по-венгерски.

Матрос перевёл как мог и я понял, как смог. Что-то про дружбу и войну (или борьбу) за общее дело (не «бизнес» же, как я услышал по-английски) и вопрос «не волонтёр ли я». Посмотрев на военную форму обоих я заменил «волонтёр» на «доброволец».

На всякий случай не стал выяснять, что это конкретно означает, и энергично закивал в ответ головой: «Да, мол, он самый, что ни на есть, доброволец!»

Командир, как-то погрустнев, вновь разразился очередью из венгерских слов, обращаясь уже не ко мне, а к матросу. Тот, выслушав стоя по стойке «смирно», начал отвечать, но, спохватившись, выдал офицеру нечто, что мигом смахнуло грусть с благородно-революционного лица.

Матрос зашарил по карманам своих клёшей и выудил из них аккуратно сложенные бумажные листки. Он развернул их, перетасовал, словно карты и, найдя нужный, протянул его командиру.

Наблюдая эту сцену, я всё ещё надеялся, что вот-вот кто-то из них провозгласит: «Smile! You’re on Candid Camera!»( Улыбайтесь! Вас снимают на скрытую камеру!)

В молодости я смотрел какую-то телепередачу, в которой актёр Лев Дуров рассказывал о розыгрышах, которые практиковали в Германии. Пришедшего лечить зубы рандомного человека усыпляли в кресле, перевозили в Кёльн, ставили ему по пробуждению пломбы, после чего он шёл к выходу, и, открыв дверь, оказывался прямо перед Кёльнским собором. Реакция и эмоции ошарашенного человека фиксировались на камеру.

Затем следовала денежная компенсация за беспокойство.

Может и мне в гуляш что-то подмешали, да в другую уборную перетащили… Интересно, в форинтах или в евро будут беспокойство компенсировать? И в каком количестве?..

Вместо объявления о неожиданном, но желанном росте моего финансового благополучия, офицер протянул мне весь в сгибах бумажный лист, оказавшийся листовкой с некачественно отпечатанным текстом.

Командир отдал мне честь, поднеся руку к козырьку, матрос одобрительно хлопнул меня по плечу и они оба вышли из общественной уборной, хлопнув дверью и оставив меня в одиночестве хлопать глазами.

Взглянув на листовку, я обнаружил, что она написана по-русски, но с часто встречающимися в словах латинскими «i». Судя по количеству ошибок и опечаток, её действительно верстали венгры.

Вот то я прочёл:

«ТОВАРИЩИ!

РУССКIЕ РАБОЧIЕ И КРЕСТЬIАНЕ!

Пролетарiат Красной Венгрии заключил братскiй союз с русским пролетарiатом.

Наш доль дорог Товарищи своими крепкими руками и твердими сердцами укрепить эпют вечный союз угнетенных рабочих и крестьан наших стран!

И точно так, как там на дальных русских земмах рука об руку воюют рабочiе и крестьiане из бывших Австро-Венгерских военнопленных с своими русскими братьами, также должны общiе интерессы и общiе идеали пролетарiев соединанiв нас всех водном революцiонном военном лагере дме защиты пролетарской революцiи и дме боробы с общемм нашим врагом, с всемiрной буржуазiей!

Товарищи! Всемiрная революцiя зовет Вас в рады Интернацiональной Красной Армiи!

Все которым дорого дело пролетарiев и революцiи, запитутся в рьт Будапештскiй Интернацiональный поль!

Товарищи! Русская и Интернацiональная Красная Армiя на гране бывшей Австро-Венгрiи и приближается с каждым днем. Нам нада спешить им на встречу.

Записатся можно ежедневно от 9 до 2 ч

Адресс: I. Вар (Крепост) Ловарда-утца Но. 1.

Да здравствует Всемiрная Революцiя!

Да здравствует братскiй Союз пролетарiев всех стран!

Да здравствует Интернацiональная Красная Армiя!

С братским приветом

НАРОДНIЙ КОМИССАРIАТ ПО ВОЕННЫМ ДЕЛАМ»

«Да это же совсем рядом! – Была моя первая мысль, впрочем, сменившаяся второй. – Очень смешно!..»

Пора заканчивать с этим розыгрышем! Сейчас я распахну дверь, и всё закончится со смехом и прибаутками!

Я рванул на себя дверь, и…

Ничего не закончилось!

Пожалуй, розыгрыш одного человека не стоит расходов на такие метаморфозы.

Исчезли уличные развесистые фонари, трансформировавшись в светильники а-ля XIX век; пропало асфальтовое покрытие, сменившись брусчаткой; испарились дефилирующие по площади туристы вместе с автобусами их привезшими… Вместо них на обочинах стояли какие-то допотопные грузовики и автомобили-кабриолеты, какие я видел в фильмах о революции, и конные экипажи, а сама площадь была полным полна вооруженных военных, которые занимались построением в колонны. Среди них были как пешие, так и конные подразделения, и при каждом было красное знамя. С дощатого помоста, вознесённого над площадью, на них смотрело несколько личностей, облачённых кто в костюм-тройку, кто в сюртук, кто в кепке, кто в шляпе-котелке, прочие в военных френчах и непривычного вида фуражках. Над их головами развевалось несколько алых стягов, воткнутых в помост, и был развёрнут такого же цвета транспарант с намалёванным на нём ничего не значащим для меня текстом, кроме цифры – «1919»!

Я едва устоял на внезапно подкосившихся ногах. Эти цифры могли означать ни что иное как год.

«Это не «Скрытая камера», – молотом стукнуло в голову. – Это гораздо круче. Это попаданство. Я – попаданец! И что мне, так его растак, делать?.. »

Какой-то военный, с двумя нашитыми тонкими красными полосками на рукавах, видя, что я не вписываюсь в композицию, подбежал ко мне, держа правую руку на кобуре, козырнул почему-то левой рукой и задал мне вопрос на венгерском, естественно: мол, кто я такой и чего здесь ошиваюсь – и без переводчиков ясно.

Я протянул ему листовку, что держал в руках. Тот бегло взглянул на неё, и его лицо озарилось пониманием.

– Орос? – спросил он и, воодушевленный моим утвердительным ковком, сказал. – А Ловард утца. – И, отняв руку от кобуры, показал ей направление.

– Спасибо, – ответствовал я по-русски. (Сам знаю, что на улице Ловарда)

Военный вновь козырнул мне теперь, уже правой рукой, и проследил, чтобы я убрался восвояси с площади, где происходил военный смотр.

Грянул духовой оркестр. Я не оглядывался.

То, что он играл «Смело товарищи в ногу!», меня уже не удивило.

Чему удивляться, если попал в Венгерскую Советскую Республику!

К такому жизнь меня определённо не готовила…

Я люблю, то есть теперь уже любил, почитывать романы о попаданцах, но там главные герои были как рыбы в воде. Их эрудиция оказывалась неисчерпаемой, а ориентиры чётко определенными, как и ответ на сакраментальный вопрос «Что делать?». Да и попаданством они занимались на своей земле и в хорошо изученных эпохах. Об их приключениях среди этрусков как-то читать не приходилось.

Что же касается меня…

Я судорожно поскреб в памяти, выуживая всё, что мог слышать и читать об этой стране-терра-инкогнита.

Первой в голову пришла цифра 133. Я напрягся, запрашивая больше информации у своего мозга. Он мне выдал: «133 героических дня!» Это, стало быть, время, сколько она просуществовала. Потом всплыли имена: Бела Кун и Тибор Самуэли – вроде как самые главные здесь… Фото, где рядом с Лениным в пальто и кепке стоит улыбающийся человек в кожанке, фуражке и автомобильными очками поверх неё. Это кто-то из этих двоих: то ли Бела Кун, то ли Тибор Самуэли… На аэроплане, вроде бы, в Москву летал… Потом кто-то из них то ли сам застрелился, то ли застрелили его, когда тот пытался сбежать за границу после падения Республики…

На этом мои знания об этом историческом моменте пришлось признать исчерпанными.

Вот же попал!..

По классическому сюжету о попаданцах я должен быть полиглотом и владеть в том числе венгерским как родным; разбираться во всех системах стрелкового оружия, и стрелять из него, как Робин Гуд из лука; быть чемпионом по рукопашному и ножевому бою; иметь бодрую подтянутость, спортивное телосложение, умея при этом пить стаканами чистый спирт, не пьянея, и много ещё чего… Помимо всего прочего попаданец, согласно сюжету, всё время находит «рояли в кустах», да такие, что сразу снимают проблемы с перекусом, с финансами и со связями. А поскольку он ещё и Казанова при этом небывалый, связи часто оказываются весьма приятного свойства.

Идеальная «ошибка выжившего».

А что я?

На яхте для круиза по Балатону я был лишь пассажиром.

Совсем неспортивный… Да и лет мне… Непризывной… Некондиционный, короче…

На улицу Ловарда я, конечно, не ходок. Тем более, что дело их правое, но только на 133 дня его и хватило…

Не зная, что дальше делать, я побрёл по улице, полной праздношатающихся граждан, пришедших издали посмотреть на смотр революционных войсковых подразделений, в сторону ближайшего моста через Дунай, в сторону, противоположную улице Ловарда. Моя правая рука засунута в карман пиджака, в котором сжимала айфон, единственный теперь предмет-доказательство, что я действительно не от мира сего.

На меня никто не обращал внимания…

…Спустя пару дней мытарств в революционном Будапеште, уже с револьвером под названием Черногорский Гассер за поясом, в шляпе-котелке (удобная вещь, кстати) и горстью золотых крон в кармане – историю приобретения и первого, и второго, и третьего скромно опущу – я помаленьку стал ориентироваться в окружающей обстановке. Я выяснил, что за помощью к Ленину в Москву на аэроплане летал не Бела Кун, а Тибор Самуэли, который благополучно вернулся обратно в Венгрию ни с чем ещё до моего здесь появления. По-моему, я их обоих видел на помосте-трибуне в окружении алых стягов в первые минуты своего «пришествия».

Кто из них застрелится, переходя границу, я, как ни старался, вспомнить не смог.

Что же касается остального…

Времени этой стране социализма осталось на данный момент уже меньше половины от отмеренных ей дней.

На востоке идёт война с румынами, и их пока сдерживают на рубеже реки Тисса. На юге с переменным успехом идут бои местного значения с французами и югославами. На севере Венгерская Красная Армия успешно громит чехословаков на их же территории. Лишь на западе, на границе с Австрией, всё относительно спокойно.

Таким образом, в программе-минимум: купить на толкучке у барыги паспорт австро-венгерского образца и добраться, пока ещё ходят поезда из Будапешта, до Вены. Оттуда уже ехать в Россию, в Москву. На перекладных, конечно, но мне не впервой.

В программе-максимум: добиться личной встречи с товарищем Лениным и убедить его ни в коем случае не назначать Михаила Тухачевского главнокомандующим Западным фронтом в грядущей войне с новообразовавшейся Польшей.

Должен же Владимир Ильич поверить в то, что я настоящий пришелец из будущего, особенно с таким железобетонным доказательством как айфон, который и фото с кино в цвете снимает-показывает, и звуки записывает-воспроизводит, и мгновенно многозначные числа перемножает-делит.

Он же материалист… Сам же о неисчерпаемой энергии электрона говорил.

В крайнем случае товарища Кржижановского призовёт для научного обоснования реальности объекта.

А там, глядишь, и не дойдёт до возникновения того мира, который ни в чём не повинного своего сына в прошлое вышвырнул.

Да, мой рояль в кустах!

Просто чудо, что у меня в одном из карманов обнаружилось зарядное устройство, и оно с грехом пополам способно подзаряжать айфон от местных розеток.

Айфона же, думаю, на пару лет хватит – а больше и не надо, надеюсь.