Am(a/e)ns

AM(A/E)NS[1]

I

Утром 9 мая, — в первый день римских лемуралий, — двадцатидвухлетнего Рамси М. обнаружили мертвым в комнате студенческого общежития. Темные ларвы, воззвав из забытья, потребовали его крови. Бездыханный лежал он на полу в круге догорающих свечей — черных, благовонных; нож из дамасской стали — обычный кухонный нож — нашел его сердце.

Сосед по комнате, такой же студент, вернувшись под утро не то с работы, не то откуда, не сумел открыть дверь и минут с пять стучался. Тогда подошел кто-то из администрации, тоже не сразу отпер замок, но в итоге кое-как попали внутрь, а увидев представшее их глазам зрелище, тут же вызвали полицию; звонили мне. Мы были братья — Рамси и я (младший из нас, он дал мне фору в четыре года); и хотя, как знали некоторые общие наши знакомые, в последнее время мы редко виделись и мало общались, тем не менее другой родни у нас не водилось, и мой контакт значился как экстренный в его телефоне.

В недоумении, сдерживая слезы, смотрел я на бледное — обескровленное — тело, бледный и сам: на мне совсем не было лица. «Как?.. Когда?.. Кто?..» — напрасно звучали мои вопросы, и ни криминалисты, ни офицеры не могли еще толком ничего сказать.

* * *

Началось расследование. Меня дважды приглашали в участок, допрашивали; говорили, что убийство — ритуальное жертвоприношение (дескать, дело рук какого-то сумасшедшего) или, во всяком случае, нарочно таким образом инсценировано.

— Разыщите эту сволочь! — с чувством говорил я детективу.

— Вы кого-нибудь подозреваете?

— Вы сказали, было что-то по-латыни — кровью, на стене?

Детектив протянул фото с надписью.

— Его девушка изучает древние языки в университете.

— Мы всё не можем ей дозвониться, но... спасибо, мистер М., вы можете пока идти.

Я попрощался и ушел, думая о ней.

Я знал, что девушка необыкновенно увлечена латынью, помимо же латыни — разными оккультными штудиями: читала какие-то античные, не то раннесредневековые тексты — по демонологии, по алхимии, про этрусских жрецов с их гаруспициями, про Гермеса Трисмегиста и всё в таком духе. А ей очень нравилось блеснуть своею осведомленностью, странными и диковатыми своими познаниями — в языке, в истории, в областях совсем уже даже не экзотерических: всякого рода оккультистика. Своей начитанностью и увлеченностью она пугала одних, других восхищала, влюбляла третьих; среди влюбленных оказался и мой брат, учившийся с нею на одном факультете и посещавший некоторые общие у них лекции: по западной философии, по сравнительному религиоведению, кажется — и что-то еще: может, герменевтика, а может, экзегетика, — да суть не в том.

Рамси был другим. Он не только, как многие, подпал под ее очарование, под чары ее тайны — эдакой Джокондовой улыбки, но и сам увлек, сам очаровал ее — своим порыванием за грань, своею тягой к эзотерическому, к сокровенному, к потустороннему. Он зачитывался романтиками — Перси Шелли и Эдгаром По, французскими декадентами — Бодлером и Верленом; сам декадентствовал, сам писал. Она стала для него всё равно что муза: конечно — Эвтерпа, конечно — Эрато. Она — ветер (то зефир, то сирокко) — гнала его ладью на все тридцать два румба вдохновенной любви; он — окрыленный моряк — шел в фордевинд и сочинял ей дифирамбы. У них, говорил Рамси, тандем.

Это вот «партнерство душ», посеянное в шафранных красках уходящего октября, вызревало всю зиму и проросло с первыми подснежниками: так в вешнюю пору Персефона выходит из мрачного царства Аида. А в апреле брат рассказал, что планирует выезд из общежития, что теперь они будут вместе в ее квартире и даже (к чему такая спешка?) собираются обручиться 9 мая...

* * *

В последний раз мы виделись накануне произошедшего.

Встречались поздно — часу, что ли, в десятом вечера, а еще вернее — в одиннадцатом, поскольку некоторые заведения, открытые в том районе как раз до десяти, были уже, как помню, закрыты.

В чайной на ***-лейн, куда, встретившись за углом, мы сразу же зашли, я взял нам по чашке согревающего чаю (вечер был прохладный, зябкий) — и в первую всыпал горстку сахара, и в другую... Говорят, что эссенция сахара горька на вкус. В сладости этой последней встречи была своя горечь — особенно топкая, терпкая. Я сообщил, что на днях уезжаю из Миннеаполиса, уезжаю из штата (в Пенсильвании, в Филадельфии, меня уже ждали апартаменты, забронированные на «Airbnb») и что теперь, значит, мы не будем видеться.

Кто бы мог подумать, глядя на нас в этот вечер, что прощаемся мы навсегда и что эта ночь, с жадностью впитав алость жертвенной крови, раскроется темной тайной — трупным цветком раффлезии?

В машине, уезжая от чайной, я думал про Рамси. Я смотрел на отражение в зеркале заднего вида. Из зеркала глядели на меня полусонные глаза. Клонило в сон.

* * *

В квартире девушки полиция нашла улики: те же свечи, что и на месте преступления (черные, ароматические); такие же в точности ножи (дамасская сталь, ручка из оливкового дерева); вырванные страницы книг с какими-то символами и латинскими текстами о лемуралиях (лемуралии у римлян шли 9, 11 и 13 мая); в ванной, в барабане стиральной машины — шейный платок, пропитанный кровью.

Что до хозяйки, всё выглядело так, будто она в спешке собралась и уехала: шкафы открыты, выдвинуты ящички комода, тут и там разбросаны одежда, обувь, разные вещи.

Объявили в розыск, и я знал, что ее найдут, что это только вопрос времени.

— Безумие какое-то!.. — говорили друзья Рамси.

— Из-под земли достану ведьму! — чертыхаясь, говорил я и, как бы давая выход бессильной этой злобе, до побеления сжимал пальцы в кулаки.

Эти же ребята, сокурсники Рамси, рассказывали, что в студенческо-преподавательской среде шепотом передают от кафедры к кафедре, к человеку от человека жуткие подробности невероятного этого убийства (слóва «убийство» в разговоре избегали) и что профессора-латинисты, профессора-антиковеды — те и другие равно — не знают, куда деваться от вдруг сошедшей на них лавины вопросов.

И вдруг известие: подозреваемую нашли. Нашли ее на старой дядиной ферме, ныне бесхозной, за поворотом на ***-роуд, в двух часах езды от Миннеаполиса. Там, в амбаре, из петли вытащили ее бездыханное тело, а проведенная после экспертиза показала в крови наркотические вещества.

У полиции, я уверен, остались вопросы; журналисты, освещавшие дело, терялись в догадках; а в студенчестве, охочем до историй, обратили внимание вот на какую штуку (и это, конечно, верно): рядом с телом девушки, выпав ли из карманов, по земле были рассыпаны черные бобы. У римлян, праздновавших лемуралии, черные бобы служили в ритуале, отгоняющем злых духов — лемуров, ларвов, ламий; и стали говорить, будто покойница не успела провести защитный обряд, — а может, он попросту не сработал, — и духи-то эти, ее преследовавшие, до цели, до жертвы своей добрались.

Никто так и не понял, что же произошло на самом деле. Самоубийство?

II

Я был Ромул, заклавший Рема. Кровь струилась алая на черном...

И вот, отбрасывая последние тени, свет стал медленно-медленно гаснуть; угасая, наконец погас. Тишина. Ступор ли, отчаянье ль — всем своим видом я мастерски изображал трагедию: брат, потерявший брата. «Боги!.. Безумие!..» — полушепотом твердил я, и в повисшей тишине мой голос драматично дрожал. «Как... как это... могло... произойти?» — срываясь на хрип, давясь словами, вопрошал я и, испытуя молчание, ждал ответа. Ответа не было.

* * *

Я работал на подмостках Театра Гатри в Миннеаполисе, и в мае мы ставили спектакль про Ромула и Рема (а затем еще «Антигону» Софокла). За всем стоял я и, не только постановщик, но и хороший актер, свою роль умело отыгрывал. Голос, жесты, слова, взгляды — моя игра была убедительна. Я и сам начинал верить в игру. Латынь (а по моему замыслу латынь была важной частью постановки, создавала так нужный мне эффект) — и та-то работала на убеждение, творила миф. «Sic peccans poenam[2]!»

Мне тоже, как и всем, преподавали когда-то латынь; язык меня чаровал, грамматика давалась легко, шла гладко, запоминалась совсем как-то естественно.

Фелиция... Это она увлекла меня античностью, Римом, латынью: мы оба учились в Миннесотском университете, правда она была на три года младше меня, и я уже заканчивал программу, когда она только поступила — уже тогда большой фанат древности. Она и сама была как древняя жрица — темная, загадочная; и, поддавшись чарам ее игры (теперь-то мне ясно: во многом то было лишь поза, лишь образ, сознательно, намеренно культивируемый), я, разумеется, так неосторожно влюбился в нее.

Мы встречались, и она всё время что-то цитировала; даже в постели, как бы дразня, зачитывала что-нибудь из Катулла или Овидия (до сих пор помню целый отрывок из «Ars amatoria»[3]). Околдованный ею, точно Ясон — волшебницей Медеей (в ней, как в Медее, была грузинская кровь), я потерял голову, она стала моей обсессией, моею идеей фикс; ее же влюбленность была только влюбчивость, была ветрена и жестока, — так что, когда я окончил учебу (cum laude[4]!) и пошел работать в театр, она внезапно закончила наши отношения и ушла от меня к другому.

Он был якобы не такой, как все. Он был мистик. Он был поэт. А ей — ей нужны были тайны и стихи, молитвы и обеты, каждения и благовония; таинники с подношениями и возлияниями, трубадуры с песнями и славословиями; не только любовь — но любование, не только обожание — боготворение; ей хотелось быть петрарковской Лаурой, и Петрарка-то был — но не я, а тот, другой.

У нас, говорила Фелиция, разобщенность. Моя любовь была любовь-έρως, ей же хотелось любви-αγάπη, а скорее только любви-λατρεία — любви-поклонения; я-то любил ее как Амур — Психею, она же хотела быть Галатеей Пигмалиона — прекрасной, но недоступной, а если и искала партнерства, то партнерства не тел, а душ. Но ее, мою Прозерпину, вкусившую гранатовых зерен, я, Плутон, никак не хотел отпускать и тщился вернуть; поняв же, что ничего не выходит, долго пытался смириться и пережить, только вот гештальт отчаянно не хотел закрываться: мысли о ней не шли из головы, из сердца не шли чувства, я снова и снова звонил, писал, но она была надменна и презрительно-холодна. Стало ясно, что я лишний, что я ненужен, но мне совсем, совсем не хотелось расставаться с нею, уступить ее моему противнику, моему врагу...

* * *

Всё для себя решив (это было в начале мая), я опять звонил и писал Фелиции, предлагал встречу и уже знал, что другого раза — не будет. Она не хотела идти, всё говорила нет, но я мягко настоял, решительно заверив, что всё осмыслил и впредь ее не побеспокою, что исчезну из ее жизни, как и она — из моей.

Наркотик. Она была мой неизбежный, роковой наркотик — слишком, слишком сладкий; но, собравшись с мыслями, собравшись с силами, я должен был отказаться от него — отказаться от нее. Впрочем, и в горечи расставания — своя, особенная, сладость. С облегчением, с сожалением ли (каждый, знаю, с чувством, отличным от чувства другого), мы попрощались и какое-то время еще молчали, вбирая, взвешивая слова: один из нас — сказанные, другой — услышанные.

Наконец, вынырнув из оцепенения, нарушив повисшее молчание, я предложил подвезти ее домой; и то ли сердечная слабость заговорила в ней в тот неверный миг, вызванная каким-нибудь непрошеным воспоминанием в минуту прощания, то ли почувствовала она, что в ногах правды нет, — так или иначе, в ответ мне прозвучало согласное «да».

В салоне, устроившись на пассажирском, Фелиция проваливалась в сон.

— Скажи: ты говорила кому-нибудь про нашу встречу сегодня?

— Нет, — сквозь дрему ответила девушка.

— Ладно, засыпай; я разбужу, когда доедем.

* * *

В тот вечер я тщательно всё обдумал. Фелиция была моим прошлым, — с прошлым нужно было решительно покончить и двигаться дальше, дождавшись, когда уляжется буря. И я терпеливо ждал.

— Держись, — говорили мои друзья.

Держался я хорошо.

Меж тем в театре, после постановки о близнецах — основателях Рима, давали (как я упоминал) «Антигону» Софокла, где я был Креонт. Всё шло по сценарию. Сеттинг был что надо. Было трудно всё обставить и обыграть. (Ключевую-то деталь я чуть не забыл под конец.) Как бы там ни было, спектакль удался на славу. Антигона в петле, Гемон пронзил себя кинжалом. Занавес, аплодисменты.

III

В этой, третьей, части последовательно чередуются предложения первой и второй частей, собираясь в законченный рассказ с новым прочтением.(По ссылке пример смежного расположения двух текстов: именно так создавался рассказ.)

Утром 9 мая, — в первый день римских лемуралий, — двадцатидвухлетнего Рамси М. обнаружили мертвым в комнате студенческого общежития.

Я был Ромул, заклавший Рема. Темные ларвы, воззвав из забытья, потребовали его крови. Кровь струилась алая на черном. Бездыханный лежал он на полу в круге догорающих свечей — черных, благовонных; нож из дамасской стали — обычный кухонный нож — нашел его сердце. И вот, отбрасывая последние тени, свет стал медленно-медленно гаснуть; угасая, наконец погас...

Сосед по комнате, такой же студент, вернувшись под утро не то с работы, не то откуда, не сумел открыть дверь и минут с пять стучался. Тишина. Тогда подошел кто-то из администрации, тоже не сразу отпер замок, но в итоге кое-как попали внутрь, а увидев представшее их глазам зрелище, тут же вызвали полицию; звонили мне.

Ступор ли, отчаянье ль — всем своим видом я мастерски изображал трагедию: брат, потерявший брата. Мы были братья — Рамси и я (младший из нас, он дал мне фору в четыре года); и хотя, как знали некоторые общие наши знакомые, в последнее время мы редко виделись и мало общались, тем не менее другой родни у нас не водилось, и мой контакт значился как экстренный в его телефоне.

«Боги!.. Безумие!..» — полушепотом твердил я, и в повисшей тишине мой голос драматично дрожал. В недоумении, сдерживая слезы, смотрел я на бледное — обескровленное — тело, бледный и сам: на мне совсем не было лица. «Как... как это... могло... произойти?» — срываясь на хрип, давясь словами, вопрошал я и, испытуя молчание, ждал ответа. «Как?.. Когда?.. Кто?..» — напрасно звучали мои вопросы, и ни криминалисты, ни офицеры не могли еще толком ничего сказать. Ответа не было.

* * *

Началось расследование.

Я работал на подмостках Театра Гатри в Миннеаполисе, и в мае мы ставили спектакль про Ромула и Рема (а затем еще «Антигону» Софокла). Меня дважды приглашали в участок, допрашивали; говорили, что убийство — ритуальное жертвоприношение (дескать, дело рук какого-то сумасшедшего) или, во всяком случае, нарочно таким образом инсценировано. За всем стоял я и, не только постановщик, но и хороший актер, свою роль умело отыгрывал.

— Разыщите эту сволочь! — с чувством говорил я детективу. Голос, жесты, слова, взгляды — моя игра была убедительна.

— Вы кого-нибудь подозреваете?

Я и сам начинал верить в игру.

— Вы сказали, было что-то по-латыни — кровью, на стене? (Латынь, — а по моему замыслу латынь была важной частью постановки, создавала так нужный мне эффект, — и та-то работала на убеждение, творила миф.)

Детектив протянул фото с надписью. «Sic peccans poenam!»

— Его девушка изучает древние языки в университете.

Мне тоже, как и всем, преподавали когда-то латынь; язык меня чаровал, грамматика давалась легко, шла гладко, запоминалась совсем как-то естественно.

— Мы всё не можем ей дозвониться, но... спасибо, мистер М., вы можете пока идти.

Фелиция... Я попрощался и ушел, думая о ней.

Это она увлекла меня античностью, Римом, латынью: мы оба учились в Миннесотском университете, правда она была на три года младше меня, и я уже заканчивал программу, когда она только поступила — уже тогда большой фанат древности.

Я знал, что девушка необыкновенно увлечена латынью, помимо же латыни — разными оккультными штудиями: читала какие-то античные, не то раннесредневековые тексты — по демонологии, по алхимии, про этрусских жрецов с их гаруспициями, про Гермеса Трисмегиста и всё в таком духе. Она и сама была как древняя жрица — темная, загадочная; и, поддавшись чарам ее игры (теперь-то мне ясно: во многом то было лишь поза, лишь образ, сознательно, намеренно культивируемый), я, разумеется, так неосторожно влюбился в нее.

А ей очень нравилось блеснуть своею осведомленностью, странными и диковатыми своими познаниями — в языке, в истории, в областях совсем уже даже не экзотерических: всякого рода оккультистика. Мы встречались, и она всё время что-то цитировала; даже в постели, как бы дразня, зачитывала что-нибудь из Катулла или Овидия (до сих пор помню целый отрывок из «Ars amatoria»).

Своей начитанностью и увлеченностью она пугала одних, других восхищала, влюбляла третьих; среди влюбленных оказался и мой брат, учившийся с нею на одном факультете и посещавший некоторые общие у них лекции: по западной философии, по сравнительному религиоведению, кажется — и что-то еще: может, герменевтика, а может, экзегетика, — да суть не в том. Околдованный ею, точно Ясон — волшебницей Медеей (в ней, как в Медее, была грузинская кровь), я потерял голову, она стала моей обсессией, моею идеей фикс; ее же влюбленность была только влюбчивость, была ветрена и жестока, — так что, когда я окончил учебу (cum laude!) и пошел работать в театр, она внезапно закончила наши отношения и ушла от меня к другому.

Рамси был другим. Он был якобы не такой, как все. Он не только, как многие, подпал под ее очарование, под чары ее тайны — эдакой Джокондовой улыбки, но и сам увлек, сам очаровал ее — своим порыванием за грань, своею тягой к эзотерическому, к сокровенному, к потустороннему. Он был мистик. Он зачитывался романтиками — Перси Шелли и Эдгаром По, французскими декадентами — Бодлером и Верленом; сам декадентствовал, сам писал. Он был поэт.

Она стала для него всё равно что муза: конечно — Эвтерпа, конечно — Эрато. А ей — ей нужны были тайны и стихи, молитвы и обеты, каждения и благовония; таинники с подношениями и возлияниями, трубадуры с песнями и славословиями; не только любовь — но любование, не только обожание — боготворение; ей хотелось быть петрарковской Лаурой, и Петрарка-то был — но не я, а тот, другой. Она — ветер (то зефир, то сирокко) — гнала его ладью на все тридцать два румба вдохновенной любви; он — окрыленный моряк — шел в фордевинд и сочинял ей дифирамбы.

У нас, говорила Фелиция, разобщенность. У них, говорил Рамси, тандем.

Моя любовь была любовь-έρως, ей же хотелось любви-αγάπη, а скорее только любви-λατρεία — любви-поклонения; я-то любил ее как Амур — Психею, она же хотела быть Галатеей Пигмалиона — прекрасной, но недоступной, а если и искала партнерства, то партнерства не тел, а душ.

Это вот «партнерство душ», посеянное в шафранных красках уходящего октября, вызревало всю зиму и проросло с первыми подснежниками: так в вешнюю пору Персефона выходит из мрачного царства Аида. Но ее, мою Прозерпину, вкусившую гранатовых зерен, я, Плутон, никак не хотел отпускать и тщился вернуть; поняв же, что ничего не выходит, долго пытался смириться и пережить, только вот гештальт отчаянно не хотел закрываться: мысли о ней не шли из головы, из сердца не шли чувства, я снова и снова звонил, писал, но она была надменна и презрительно-холодна.

А в апреле брат рассказал, что планирует выезд из общежития, что теперь они будут вместе в ее квартире и даже (к чему такая спешка?) собираются обручиться 9 мая... Стало ясно, что я лишний, что я ненужен, но мне совсем, совсем не хотелось расставаться с нею, уступить ее моему противнику, моему врагу...

* * *

В последний раз мы виделись накануне произошедшего. Всё для себя решив (это было в начале мая), я опять звонил и писал Фелиции, предлагал встречу и уже знал, что другого раза — не будет.

Встречались поздно — часу, что ли, в десятом вечера, а еще вернее — в одиннадцатом, поскольку некоторые заведения, открытые в том районе как раз до десяти, были уже, как помню, закрыты. Она не хотела идти, всё говорила нет, но я мягко настоял, решительно заверив, что всё осмыслил и впредь ее не побеспокою, что исчезну из ее жизни, как и она — из моей.

В чайной на ***-лейн, куда, встретившись за углом, мы сразу же зашли, я взял нам по чашке согревающего чаю (вечер был прохладный, зябкий) и в первую всыпал горстку сахара, и в другую — наркотик. Говорят, что эссенция сахара горька на вкус. Она была мой неизбежный, роковой наркотик — слишком, слишком сладкий; но, собравшись с мыслями, собравшись с силами, я должен был отказаться от него — отказаться от нее. В сладости этой последней встречи была своя горечь — особенно топкая, терпкая. Впрочем, и в горечи расставания — своя, особенная, сладость.

Я сообщил, что на днях уезжаю из Миннеаполиса, уезжаю из штата (в Пенсильвании, в Филадельфии, меня уже ждали апартаменты, забронированные на «Airbnb») и что теперь, значит, мы не будем видеться. С облегчением, с сожалением ли (каждый, знаю, с чувством, отличным от чувства другого), мы попрощались и какое-то время еще молчали, вбирая, взвешивая слова: один из нас — сказанные, другой — услышанные.

Кто бы мог подумать, глядя на нас в этот вечер, что прощаемся мы навсегда и что эта ночь, с жадностью впитав алость жертвенной крови, раскроется темной тайной — трупным цветком раффлезии?

Наконец, вынырнув из оцепенения, нарушив повисшее молчание, я предложил подвезти ее домой; и то ли сердечная слабость заговорила в ней в тот неверный миг, вызванная каким-нибудь непрошеным воспоминанием в минуту прощания, то ли почувствовала она, что в ногах правды нет, — так или иначе, в ответ мне прозвучало согласное «да».

В машине, уезжая от чайной, я думал про Рамси. В салоне, устроившись на пассажирском, Фелиция проваливалась в сон.

Я смотрел на отражение в зеркале заднего вида.

— Скажи: ты говорила кому-нибудь про нашу встречу сегодня?

Из зеркала глядели на меня полусонные глаза.

— Нет, — сквозь дрему ответила девушка. Клонило в сон.

— Ладно, засыпай; я разбужу, когда доедем.

* * *

В квартире девушки полиция нашла улики: те же свечи, что и на месте преступления (черные, ароматические); такие же в точности ножи (дамасская сталь, ручка из оливкового дерева); вырванные страницы книг с какими-то символами и латинскими текстами о лемуралиях (лемуралии у римлян шли 9, 11 и 13 мая); в ванной, в барабане стиральной машины — шейный платок, пропитанный кровью. В тот вечер я тщательно всё обдумал.

Что до хозяйки, всё выглядело так, будто она в спешке собралась и уехала: шкафы открыты, выдвинуты ящички комода, тут и там разбросаны одежда, обувь, разные вещи. Фелиция была моим прошлым, — с прошлым нужно было решительно покончить и двигаться дальше, дождавшись, когда уляжется буря.

Объявили в розыск, и я знал, что ее найдут, что это только вопрос времени. И я терпеливо ждал.

— Безумие какое-то!.. — говорили друзья Рамси.

— Держись, — говорили мои друзья.

— Из-под земли достану ведьму! — чертыхаясь, говорил я и, как бы давая выход бессильной этой злобе, до побеления сжимал пальцы в кулаки. Держался я хорошо.

Эти же ребята, сокурсники Рамси, рассказывали, что в студенческо-преподавательской среде шепотом передают от кафедры к кафедре, к человеку от человека жуткие подробности невероятного этого убийства (слóва «убийство» в разговоре избегали) и что профессора-латинисты, профессора-антиковеды — те и другие равно — не знают, куда деваться от вдруг сошедшей на них лавины вопросов.

Меж тем в театре, после постановки о близнецах — основателях Рима, давали (как я упоминал) «Антигону» Софокла, где я был Креонт.

И вдруг известие: подозреваемую нашли. Всё шло по сценарию. Нашли ее на старой дядиной ферме, ныне бесхозной, за поворотом на ***-роуд, в двух часах езды от Миннеаполиса. Сеттинг был что надо. Там, в амбаре, из петли вытащили ее бездыханное тело, а проведенная после экспертиза показала в крови наркотические вещества. Было трудно всё обставить и обыграть.

У полиции, я уверен, остались вопросы; журналисты, освещавшие дело, терялись в догадках; а в студенчестве, охочем до историй, обратили внимание вот на какую штуку (и это, конечно, верно): рядом с телом девушки, выпав ли из карманов, по земле были рассыпаны черные бобы. (Ключевую-то деталь я чуть не забыл под конец.) У римлян, праздновавших лемуралии, черные бобы служили в ритуале, отгоняющем злых духов — лемуров, ларвов, ламий; и стали говорить, будто покойница не успела провести защитный обряд, — а может, он попросту не сработал, — и духи-то эти, ее преследовавшие, до цели, до жертвы своей добрались.

Как бы там ни было, спектакль удался на славу. Никто так и не понял, что же произошло на самом деле. Антигона в петле, Гемон пронзил себя кинжалом. Самоубийство?

Занавес, аплодисменты.

2024, октябрь — ноябрь

[2]Sic peccans poenam <dedit>: так, греша, <он> понес наказание (лат.).

[3] «Наука любви» (лат.).

[4] С отличием (лат.).