Ёкаи

Венька

– Хорош заливать! Не могли люди быть такими дебилами и всё испортить! – Венька – новичок, пришедший с отцом в поселение Щебекино пару недель назад, – вскочил, сжимая кулаки. Голос у него звенел так, что старая Ада зашикала из угла, где вечно сидела с вязанием.

– А вот и могли! Я сама видела! – Ташка, вечно одетая в чёрное, мрачная и неулыбчивая девчонка, порозовела от обиды.

– Что ты видела? Ты меня младше, а даже мой папа ещё не родился тогда.

– А вот и видела, нам Проф кино показывал настоящее.

Венька не нашёлся что ответить, кино он не видел ни разу, поэтому сразу начал завидовать вредной Ташке. Он уставился на жаркие языки пламени, облизывавшие торфяные брикеты. Широкая, закопчённая труба вытягивала дым наружу, но оставляла запах гари. В Городе никто не жёг костров и не собирался вечерами вокруг них в общем зале. Да и общего зала у них не было. А здесь собрались все жители от мала до велика. Некоторые в сторонке разговаривали между собой, но в основном все слушали деда. Он дождался тишины и продолжил:

– Было энто давно – стока люди не живут. И хоть гутарят, что тады жили дольшее, всё одно дольше этого срок. Много дольшее. Прилетали инопланетянцы на космо-лодках. Их ещё «тарелками» кличут. Злющегадные были паскуды, нехай их заберёт ёкай. Угрожали всё живое съесть, а неживое под себя прогнуть. Почти перевесила инопланетянцевая силища, ушли люди под Земь, окопалися. Там и появился КомЗащЧел, что вывел нас до жизни вновь. С кровью, матом, автоматом, но вывел. Инопланетянцы по щам получили и сдрыснули, кто успел. Остались на Земи недобитки ихние. Мы их ёкаями зовём, кто-то мутами, но энто одноединственно, так как уроды оне все и зело злы. Главный ихний Кэзуки – большая склизкая башня, на холодец схожая, только из-за выпитой горькой морской воды, – ядово-отравленная. Любит он горькую воду. А имя евоное означает…

– Но в кино показывали…

– Цыц, Ташка, – дед сурово нахмурил брови, и старательно не смотря в сторону отца Веньки Кира, процедил, – не было кина, и, може, не будет… – потом почмокал губами, словно на вкус пытаясь распробовать свой рассказ, растёкшийся в воздухе, и закончил, – ну а дальше… зажили собсна…

Венька пригрелся у костра, отгонявшего сырость, и заснул под эти рассказы. На следующий день почти не помнил, как папа довёл его, полусонного до кровати.

Утро в Щебекино было суетливым: просыпались рано и торопились по своим делам. Венька застыдился, что ничем не занят, когда даже у малышни обязанности, и увязался за отцом.

Дома давно жили на поверхности, но местные предпочитали обитать под землёй. Тут же были и теплицы, и загоны для животных. Может, влияла близость границы, – Венька не задумывался об этом. Ему просто не нравились тёмные, душные и сырые жилища местных – настоящие кротовые норы.

Наверху было морозно и снежно. Свежий воздух прогнал остатки сна. Венька помогал папе устанавливать оборудование и представлял, как вечером поставит на место Ташку с её кино. Ведь его папа занимается самым важным делом – ищет мутов и придумывает, как их лучше уничтожать. И пусть он не Защитник, но они часто приходили в гости и даже девизу своему научили: “Равенство! Вера! Человечность!” Пусть и не очень понятные, но Венька знал, что это очень важные слова. А Ташка, небось, и не слышала их никогда.

Подвернувшаяся палка превратилась в грозное оружие, а куртка – в костюм защиты. Впереди показался хитрый и злобный ёкай, с которым мог справиться только настоящий защитник. Сорняки – злобные слуги ёкая, мешали добраться до своего властелина, поэтому пришлось биться и с ними. Тропинка петляла между деревьев и уводила Веньку от папы. Он ничего не замечал, сражаясь не на жизнь, а на смерть, пока не вылетел на поляну, в центре которой возвышалось огромное дерево. Оно замахало множеством своих ветвей, похожих на длинные и гибкие руки. На некоторых из них будто диковинные украшения болтались тела и скелеты зверей, птиц и даже странного человека с синюшным лицом и вывалившимся языком.

Откуда-то издалека Венька слышал мамин голос, рассказывавший страшные истории о джубокко – деревьях-вампирах, выпивающих кровь неосторожных путников. Детские сказки вдруг стали реальным ужасом, от которого ни сбежать, ни спрятаться. Венька и не мог сбежать: ноги не слушались и хоть подгибались, но упрямо шагали вперёд. Дерево противно скрипело, а мелкие скелетики и косточки, походившие на бусы, негромко постукивали друг об друга. Воняло тухлятиной, но не сильно – запахи в бункере бывали хуже. Он почти дошёл, когда услышал отца, велевшего закрыть глаза, и ощутил руки, тащившие его прочь от дерева.

Кир подхватил сына и побежал в посёлок, позабыв про оборудование. Ему казалось, что джубокко огромными скачками, от которых сотрясалась земля, движется за ним. Шапка куда-то слетела, волосы на затылке встали дыбом от мысли, что трубчатые ветви уже тянутся к нему и Веньке. Кир считал, что в хорошей физической форме, но сейчас пот заливал глаза, холодной струйкой стекал по позвоночнику, в боку кололо, а ноги тряслись. Он ворвался в посёлок и захрипел, пытаясь поднять тревогу.

Наконец ему удалось просипеть про джубокко. Несколько мужчин, повинуясь приказу Профа, вышедшего на шум, похватали оружие и выбежали наружу.

Довольно скоро они вернулись – джубокко или хотя бы его следов не нашлось. Также пропало оборудование Кира.

Кир

Кира душила вонь и затхлость катакомб. Ещё и люди как крысы… да и люди ли? Слухи про странного Профессора, что показывает детям мультики из глаз, безумная бабка Яма, закутанная то ли в шаль, то ли в саван, дед Терентий, у которого руки не шевелятся, а дома всегда прибрано, это, может, соседи помогают, но не варят же они за деда самогон. Недавно Кир ближе рассмотрел «вязание» бабки Ады: непонятный материал – тонкий, почти невесомый, но удивительно прочный.

Всё здесь было пропитано смрадом, разложением и тайной. Но и сама тайна явственно отдавала тухлятиной. Пришлось смириться, ведь на границе можно вплотную подобраться к пониманию ёкаев, и как с ними бороться эффективнее. Дело КомЗащЧел правое. Равенство, вера, человечность – непустые слова.

Ни за что бы не взял сюда сына, но Олеся ушла от них больше года назад, и пацана больше некуда было деть.

Кир глотнул воды из фляжки, скривился. Перехватил на себе взгляд деда Терентия, спросил:

– Долго ещё?

– Я тебя, мил человек, силой никудыть не тащил.

Ещё бы, Кир практически навязался деду в помощники.

Скрипнул металлический люк, пахнуло свежестью. Едкой, но свежестью. В воздухе зашуршало, зафыркало, словно усталый великан выдыхает раз за разом: сонно, могуче, извечно.

Кир выбрался на поверхность первым, помог деду – руки того не слушались, свисая бесполезными плетьми. Дед огляделся по сторонам, шумно, по-звериному втянул ноздрями воздух.

– Страшная энто штука – море. Концов-краёв не видать, бугрится, миязмится, – он, прищурившись, вперился в небо, – до тумана ешо пару часов, так что тошно управимся.

Потом споро зачесал вдоль берега, Кир поспешил догнать, поравнялся, спросил:

– Терентий, расскажите местные легенды, связанные с мутами. Очень интересно послушать, прикоснуться.

Дед фыркнул в ус, насупился:

– Ентиресна ему. Это для вас, городовских, – лехенды. У вас там элехтричество, автоматы-ружжа, кофэ мож даже водится… А тута – жисть, и ёкаи, они того-самого, просто есть. Разные: страшенные, непривычные, непонятные – другие. Мы, верно, для вас ужо тожа такие, – дед сплюнул в сторону, помолчал чуть, – утекли подальше, попряталися в бунхеры: тушнина, чаи, табак – живи себе поживай, а остальные што? Мы народ не хордый, привыкший, вот и справляемся как могём…

Некоторое время шагали молча, лишь шелестел ветер, да вздыхало море. Дед вздохнул грустно, протяжно, в унисон с морем, продолжил:

– Но мы тож цывылизацыя. Прохфесор раз выдал, што люди – энто когда забота о суседе. Он чудно сказывал, я там не всё уловил: што-то про сломанную ногу, и что, мол, люди ухаживали за… за грузом. И тот выжил-пожил. Так што я, так сказать, яркий прымер, что мы – цывылизацыя, а не перди какие. – Дед демонстративно покрутился, болтались руки-плети.

Шагалось легко, наперебой с волнами рассказывал старый Терентий: накатилось, пошуршало, откатилось.

– А вон там, – дед мотнул головой в сторону моря, – тож земь есть – Джапа. Хто живёт-обитает? Люди али нет?

– Сейчас только муты остались, людей всех истребили пришельцы, – Кир инстинктивно сжал кулаки.

Дед хрипло рассмеялся-раскаркался:

– Ты сам видал?

– КомЗащЧел…

– Ну ды, ну ды, – продолжал перхать дед, – шентельменам верят на слово.

Кир почувствовал, как внутри всё цепенеет: что себе позволяет этот безграмотный вонючий старикан?

Дед закашлялся, отхаркнул вязкое, густое, произнёс примирительно:

– Ты не обижайся, мил человек, просто у людей завсегда две проблемы было. Дураки и гниды. Я мож и дурак, но не… Пришли, кстати, мил человек, дотопали.

Дед глазами указал на небольшой овраг, объяснил, что делать.

Кир спустился, оскальзываясь на склоне, придерживаясь за ветки кустарника. В овражке было темнее, чем наверху – пришлось повозиться, прежде чем наткнулся на искомое. Большой холщовый мешок, судя по невероятному аромату, набитый грибами. Первые приятные запахи после попадания на границу.

Он стянул рюкзак, вытащил две полторашки – что там, в темноте было не видно, но Кир и так знал: дедовская самогонка. Мерзкое пойло. Оставив бутылки и подхватив мешок, выбрался наверх. Дед стоял лицом к морю, будто хотел рассмотреть, понять – что же там, за горизонтом. Что ждёт впереди? Потом круто развернулся – толку-то от того горизонта, если здесь, рядом проблема на проблеме.

– Потопали, мил человек, можа и раньше туман навалится – ветер тихой стал.

На обратном пути Кир попытался расспросить, откуда там, в овраге, мешок с грибами. И только ли с грибами? Но Терентий отвечал скупо, лишь дёргал плечами, от чего руки болтались, будто водоросли, качаемые волнами.

– Грыбы? От друга, вестимо, он хорошо кумекает, што можно кушать с поверху, а что – нет. А ешо сильно уважает мою горькую.

– Так, а что за друг-то?

– Хто его знает? – покачал головой дед, – помогает, значить, цывылизацыя.

Венька и Ташка

Ташка помогала старой Аде с пряжей и запуталась в ней. Веньке показалось, что ног у девочки больше двух, и что они такие длинные, тонкие, с острыми коленками, как лапки паука. Это выглядело так смешно, что он расхохотался во весь голос.

Старая Ада зло посмотрела на него:

– Чего ржёшь дурниной? Помоги девке лучше.

Венька нашёл свободный конец пряжи и начал распутывать Ташку. Та молчала и обиженно сопела, но когда он почти закончил, шёпотом спросила:

– Хочешь, что-то покажу? Только поклянись, что никому не скажешь.

Венька кивнул.

– Тогда приходи попозже, как все спать лягут, к четвёртым воротам.

Эти ворота вели в старые заброшенные катакомбы, и папа запретил Веньке в них лазить, едва они приехали в поселение. Идти туда ему, правда, не хотелось, но разве можно струсить перед девчонкой?

Сами ворота оказались заперты, но Ташка открыла маленькую, неприметную дверцу рядом с ними. В бункер они вошли вместе. Узкие переходы уводили в темноту. Ташка зажгла фонарик и уверенно повела Веньку. Где-то капала вода, шумела вентиляция, шуршал рассохшийся и рассыпающийся под ногами бетон. Узкий луч Ташкиного фонаря разрезал тьму как нож, но всё остальное вокруг тонуло во мраке и наверняка скрывало ужасных монстров.

Вскоре они подошли к шлюзу с герметичной дверью. Ташка отдала фонарик Веньке и велела тихо стоять в сторонке, затем открыла дверь. Сначала ничего не происходило, но потом через порог переползло что-то чёрное и плоское.

– Это же Глотка! – придушенно прошептал Венька, отодвигаясь подальше.

– Сам ты Глотка, а это Глотик, он ещё маленький, – ласково сказала Ташка, но тоже отошла на несколько шагов и по стеночке добралась до Веньки. – Вырубай фонарь.

– Совсем чокнулась?

Ташка цокнула языком и достала из кармана очки ночного видения:

– Через них смотреть будем.

Венька погасил фонарь и положил рядом. Очки были одни, и смотреть вместе оказалось неудобно, они толкались и стукались головами, но быстро приноровились. Венька вглядывался в темноту, пока не заметил зеленоватое сияние на полу. Оно увеличивалось, похоже, что Глотик растягивался. Поблизости что-то зашуршало.

– Ненавижу мышей, – Венька почувствовал, как Ташка вздрогнула.

Несколько мышек подбежало к сиянию, словно подманенные им. Раздался лёгкий хлопок и сияние пропало.

– Включай фонарь! – весело сказала Ташка.

Вместо плоского чёрного блина луч фонаря осветил нечто, похожее на небольшой мешок с картошкой.

– Он всех поймал. Видишь? – Ташка погладила мешок. – Не бойся, он сейчас переваривает мышей и не опасен. Хочешь потрогать?

Венька робко протянул руку. Глотик оказался тёплым и немного скользким, будто промасленным.

– Это я его сюда запустила, – гордо сказала Ташка. – Чтоб он всех мерзких мышей сожрал. Знаешь, сколько он уже поймал? Больше трёх сотен! И даже несколько крыс.

Затем она подняла раздувшегося Глотика и занесла в шлюз, не забыв закрыть дверь. Венька думал, что у него сейчас голова лопнет от вопросов. Настоящий ёкай, хоть и маленький! Но Ташка торопила его и обещала всё рассказать потом.

Кир и Профессор

Дом Профессора единственный располагался на поверхности, если не брать в расчёт пару нежилых сараев. Время и непогода щадили небольшое здание, не наваливаясь со всей силы.

Кир постучал в дверь, в ответ раздалось приглушённое: «Войдите».

Пройдя небольшой коридор, он оказался в «гостиной». Места было мало – всё занимали книги: на полках, стеллажах, стопками на полу, на столе. За этим же столом сидел Проф, ковыряясь в приёмнике: провода, белый кабель, проволока, вскрытые внутренности. Он встал, протянул руку:

– Присаживайтесь. Чем могу быть полезен?

Кир с трудом уместился на табуретке, разглядывая Профа. Массивный, грушевидный, толстозадый, похожий на крота. Сходство дополняли круглые очки с большими линзами. А за стёклами очков расплескалась синева – глаза: сосуды мировой скорби.

Кир поинтересовался:

– Не страшно вот так: одному, наверху?

– Бывает страшно. Зато можно смотреть на море. Знаете, оно такое безграничное, спокойное и на горизонте сливается с небом. Смотришь словно в бесконечность и чувствуешь себя таким маленьким… и одновременно гигантским, всеобъемлющим, – Проф робко улыбнулся, будто извиняясь.

– Я гостинцы принёс от деда Терентия, – Кир нашёл место, куда приткнуть небольшой рюкзак, – и хотел бы расспросить вас о местных, о ёкаях, о разном…

– А что вы знаете о ёкаях? Об их природе? – Профессор отложил отвёртку, опёрся локтями на стол, чуть приблизились синь-глаза, – в какую версию их появления верите?

– В единственно правильную, – твёрдо ответил Кир.

– Остатки инопланетного вторжения? Хм-м, интересно. А есть другая. Вы знаете? Когда в бункерах стало не хватать продовольствия, да даже места, люди изгнали «лишних» на поверхность. Как в Старом Мире японцы отправляли стариков в горы в голодные годы доживать свой век. Изгнанники же, будущие ёкаи, отказались «доживать» и приспособились. Что-что, а это они умеют делать отлично, людям есть чему поучиться у новых детей Земли.

Кир стиснул зубы: учиться у чудовищ, у грязных мутантов? Ему хотелось защитить человечество:

– Люди гораздо изобретательнее.

– Бесспорно. Только у людей и времени было больше. Изобретение динамита, чтобы легче было копать, взрывать скалы. Создатель пулемёта считал, что его детище положит конец войнам. Прогресс…

– Постойте, Профессор, я понимаю, куда вы клоните. А как же медицина, философия, искусство?

– Да-да, можно и вовсе заглянуть в глубь веков. Палка-копалка, огонь, колесо, письменность. Смотрите, Кир, – Профессор обвёл толстым пальцем комнату, – это всё придумали люди. Справа от вас научные труды. Биология и физика в том числе. Как это применить к ёкаям: невидимым, бестелесным, летающим, желеобразным? Я не предлагаю отказаться от прошлого – нужно жить настоящим, подготавливая будущее.

– Девятый параграф кодекса КомЗащЧел. Слово в слово.

Проф поморщился, продолжил:

– Взгляните сюда, – снова толстый палец, теперь указующий, – Экзюпери, Мураками, Булгаков, Кафка, Пришвин. Так точно показать отсутствие грани между вымышленным и настоящим могли только истинные мастера.

Проф на мгновение затих, давая гостю насладиться глубиной мысли, и опять – палец большой, за спину:

– Библия, Коран, Тора, Веды. Целой жизни не хватит, чтобы осознать написанное…

– Девиз КомЗащЧел: Равенство, Вера, Человечность. Слышите, Проф, Вера! Я посещал лекчасы про Бога.

– Не знаю, что сказать о Боге. Или о богах. И о вере лучше промолчу, слишком… Знаю лишь, что религию придумали люди. Очередное изобретение.

Кир вскочил, чуть не взорвался гневной тирадой, но остановился, не желая конфликтовать. Его взгляд упал на короткий спиннинг:

– А что вы можете рассказать о… рыбалке.

Глаза Профессора вновь полыхнули синевой, теперь в ней было что-то наивное, детское, восхищённое:

– Подождите секунду, – грузно переваливаясь с ноги на ногу, он вышел в соседнюю комнату.

Кир быстро и как можно тише обошёл стол. Присмотрелся к приёмнику, к разбросанным деталям, ещё раньше он заметил кусок кабеля. Слишком белого и свежего для этой дыры. Кир скользнул по кабелю глазами, выискивая метку. Номер тринадцать! Так и есть! Сделан в Городе. Значит, аппаратура, которая пропала после нападения джубокко, оказалась у Пофессора! Вот же… Кир поспешил обратно и едва успел плюхнуться на табурет, как зашёл Проф.

Профессор с улыбкой протянул Киру две удочки:

– Про рыбалку нечего рассказывать, ей надо наслаждаться. Вот, сходите с сыном на озеро. Пусть погода и неподходящая, но кто её теперь поймёт эту погоду? И простите меня за невольную лекцию. Это так… размышления. Хотелось бы в следующий раз поговорить как друзья.

Кир покидал поверхность и дом Профессора внешне спокойно, но внутри всё кипело. Его достала эта крысиная нора, рассадник заразы. Еретики и воры, грязь, вонь тел и мыслей. Профессор, с его нравоучениями, с переливанием из пустого в порожнее в поисках смысла, – напыщенный индюк. Гуру банальности. Дед со своими шутками-прибаутками и мерзким пойлом – немытая дерёвня. Даже мелкая козявка Ташка бесила – ни послушания, ни уважения, везде суёт свой нос. Остальные все… Достали! Пора сообщить в КомЗащЧел.

Венька и Ташка

Венька злился. Папа после случая с джубокко больше не брал его с собой. Дети в поселении не играли с ним – некоторые были намного старше и не водились с мелюзгой, другие были младше, и с ними не хотел водиться уже он. Даже Ташка не разговаривала и демонстративно сторонилась его. И это когда нужно столько всего узнать! Только вечером Венька наконец застал её одну и спросил, что случилось.

– Мне дед запретил с тобой разговаривать, – ответила Ташка почти на бегу.

– Но почему? – обиженно спросил Венька.

– Потому что потому. – отрезала Ташка и умчалась, будто паучок на тонкой паутинке.

Венька нехотя поплёлся в их с отцом комнату. Там оказалось ещё скучнее. Промаявшись весь вечер, растянувшийся в бесконечность, он заснул, а наутро решил сам сходить к Глотику. В тот раз его вела Ташка, но Венька помнил дорогу, и быстро нашёл нужный шлюз, дверь которого оказалась открыта. Луч фонарика шнырял по углам, залезал во все щели, но маленькая каморка была пустой. Дурацкая Ташка! Наверно, спрятала Глотика в другом месте, и его теперь не найдёшь. Разозлённый Венька пнул дверь шлюза, но не удержался и шлёпнулся на скользкий и влажный пол. Понизу ощутимо тянуло сквозняком и свежим воздухом. Венька глубоко вдохнул несколько раз и наслюнявил палец, как учил папа, чтобы определить, откуда дует ветерок.

Потом пошёл, всё ускоряясь, в ту сторону. Его тянуло, словно рыбу, попавшуюся на крючок. Довольно быстро нашлась ржавая лестница, ведущая наверх. В открытом люке виднелось небо, привычно затянутое серо-жёлтыми облаками. Лестница немного шаталась, но всё же держалась и вывела на пологий холм, покрытый сухой травой. В низинке под ним виднелось озерцо, местами прихваченное тонкой скорлупой льда. По берегу, смеясь и что-то выкрикивая, носилась Ташка. Сначала показалось, что она одна бегает, как дурочка, но потом Венька заметил чёрную тень, мелькавшую возле её ног.

– Поймай, поймай, меня, Глотик… – донеслись до него слова Ташки.

Наблюдать за чужим весельем было не очень-то интересно, и Венька уже почти полез обратно в люк, когда на льду озера неярко блеснуло, и что-то, до этого казавшееся комом сухих водорослей, зашевелилось. Внезапно оно бросилось на Ташку. Глотика, подвернувшегося под лапы, разодрало на части одним движением. Затем схватило девочку за ногу и потащило в воду. Ташка кричала и отбивалась, но безрезультатно.

Венька растерялся, но ноги понесли его вниз. В голове мелькнула мысль: “ща упаду”, и он кубарем покатился вниз, прямо на чудовище, не выпускавшее Ташку. Со всего маху налетел на него и ударился так, что в глазах потемнело. Из “блюдца” на голове у чудища выплеснулась вода. Венька узнал каппу, потерявшего свою силу вместе с ней, и теперь почти обездвиженного. Ташка выдернула ногу из пасти монстра и бросилась к Глотику. Смахивая набежавшие слёзы, она собирала его куски, похожие на тёмные рваные тряпочки. Венька едва поднялся, с трудом вдыхая воздух. Грудь болела от удара. Да что там, всё болело. Надо было помочь Ташке, но сил не было. Вдруг он заметил надвигавшееся на них огромное дерево с болтающимися на ветвях скелетами и завопил:

– Ташка, беги!

– Не бойся ты, это же наш джубяка, – Ташка мельком глянула на дерево и продолжила возиться с Глотиком.

Венька замер, не смея шелохнуться. джубокко неторопливо дошагал до каппы и впился в него ветвями, пронзая насквозь. Потом подтянул наверх обвисшее тело и замерло.

– Я же говорила, он защищает нас, – в голосе Ташки явственно слышалось ехидство.

Потом она вздохнула и совсем другим, жалобным голосом произнесла:

– А вот с Глотиком плохо, придётся его нести Ямаубе, только она поможет.

Ташка и Ямауба

Каппа, джубокко, теперь ещё Ямауба – у Веньки голова шла кругом, но он промолчал, не желая, чтоб Ташка снова начала дразниться.

Они пошли по тропинке, припорошённой снегом. Ташка хромала и несколько раз болезненно ойкнула, споткнувшись о корни, торчавшие из-под земли, но сама несла Глотика и не разрешала помочь ей. Венька особо не лез, боясь, что она прогонит его. Как тут найдёшь дорогу обратно?

Тропинка закручивалась вверх, между поднимавшихся по бокам скал. Деревья становились пониже и покривее, а вскоре совсем исчезли. Венька очень устал, хотел пить и хотя бы немного перевести дух, но упрямо тащился за Ташкой. Не слабее же он девчонки? Наконец впереди показалась низкая, вросшая в землю хижина.

Ташка остановилась осматриваясь. Потом как-то по-птичьи чирикнула. Дверь взвизгнула, и из тёмного проёма показалась огромная голова с седыми нечёсаными космами. Несоразмерно маленькая рука откинула с лица волосы, и стали видны два рта, похожих на прорези, совсем без губ, – верхний от уха до уха и второй на обвисшем дряблом подбородке. Маленькие злобные глаза долго буравили Веньку, потом рука махнула, разрешая подойти. Вблизи Венька разглядел сгорбленную старуху, кутавшуюся в древнюю шаль так, что наружу торчал один длинный, крючковатый нос.

– Каппа напал? – спросила она.

Ташка кивнула и начала рассказывать, но Ямауба перебила её:

– Да знаю я…

Она завела детей в хижину. Веньке велела оставаться в передней комнатке, заставленной коробками, корзинками, ящиками и оттого похожей на склад, а сама с Ташкой ушла в следующую. Оттуда вынесла небольшую бутылочку из тёмного стекла:

– Не маленький, сам намажь, где болит.

Жидкость едко пахла и щипалась на ссадинах, но боль быстро проходила. Венька намазал даже грудь, нывшую после удара. Стало полегче, но пить захотелось совсем невыносимо. Он осторожно нажал на ручку и чуть приоткрыл дверь. Затем заглянул туда. Ямауба забинтовывала ногу Ташке, сидящей на большом столе посреди комнаты, и ворчала:

– Ты же знаешь, кто у него отец и чем нам всем это грозит.

Ташка буркнула себе что-то под нос, не поднимая головы, и её ответ Венька не разобрал. Он жалобно попросил:

– А можно попить?

– Входи уже, – недовольно ответила ведьма.

Венька открыл дверь и замер в проёме. Справа на широкой тахте лежало странное существо: наполовину женщина, наполовину паук со множеством ног. Сложно было понять спит оно или мёртвое.

– Чё вылупился? Мамка это моя, – Ташка спрыгнула со стола, поморщилась и прихрамывая доковыляла до тахты. Натянула покрывало на лапы существа: – Спит она, не мешай.

Ямауба налила им чаю, вытащила печенье из коробки и занялась Глотиком, продолжая ворчать, но теперь почти неслышно. Затем сказала, что Глотик останется у неё. Ташка вздохнула, но спорить не стала. Они пили чай в тишине, и Венька вспомнил сказку про ведьму из пряничного домика. Теперь та сказка казалась ему совсем не страшной.

На обратном пути Венька нашёл палку и обрадовался, когда Ташка взяла её, чтобы опираться. Сначала она молчала, о чём-то думая, потом заговорила:

– Дед Терентий не родной мне, но он спас нас с мамкой, – она снова помолчала. – Я тогда совсем маленькая была, но помню хорошо. Мы жили в другом посёлке, когда там началось нашествие мышей. Их прям миллион был. Везде лезли, всё грызли и жрали. И ничего сделать нельзя было, даже кошки боялись. Убьёшь сто этих тварей, прибежит тысяча.

– Ты поэтому так не любишь мышей? – сообразил Венька.

– Да. Нет, не перебивай. У мамки тогда превращения только начались, ну мутации эти. И ей больно очень было, кричала так, что вся округа слышала. И не знаю, с чего уж, но деревенские решили, что она виновата…

– В чём? – не утерпел Венька.

– Да в мышах этих дурацких, что из-за неё они напали, – Ташка плакала, слёзы ручейками стекали по щекам.

Венька не знал, что сказать. Ему хотелось стать большим, сильным и умным, как папа, чтобы помочь ей.

– Они избили её тогда сильно. А я видела всё. Меня тётка одна держала крепко, а то бы я их… Ненавижу гнид таких! Чтоб они сдохли все, и мыши их косточки сгрызли! – взорвалась Ташка, помолчала и продолжила спокойнее: – Потом мамку и меня вывезли в лес подальше и выбросили прямо в снег. А дед нашёл нас и спас, привёз сюда. Ямауба вылечила тогда маму. И сейчас помогает, когда эти превращения её мучают.

Дальше они шли молча, лишь перед самым домом Ташка спросила:

– Ты же понимаешь, что про это нельзя говорить твоему папе?

Венька закивал:

– Я не скажу никому! Честное слово!

Венька и Кир

Рано утром Кир разбудил сына:

– Сегодня идём на рыбалку!

– А как же твоя работа? – Венька почти проснулся, но вставать не хотелось, да и в посёлке ему теперь не было скучно без папы. Они играли с Ташкой, а дед Терентий рассказывал истории и учил разному.

– Один день можно и пропустить, побудем вместе…

Собрались быстро. Кир поручил Веньке нести удочки:

– Попросил у Профессора, у него целая коллекция. Увидел и так захотелось… Мы раньше часто рыбачили с папой и Славкой. А мама уху варила.

Венька знал, что бабушку с дедом и дядь Славу убили ёкаи, поэтому молча взял отца за руку.

– А мы же не на море идём? – спросил он, заметив, что они удаляются в другую сторону.

– Да в том море и рыбы нет, вода плохая. Я тут неподалёку классное озеро присмотрел, карасей там точно наловим, а, может, и щучку.

Ветер кидал в лицо мокрый, липкий снег, деревья скрывала белая пелена, дорогу почти не было видно. Но вскоре стало понятно – это то самое озеро, где на Ташку напал Каппа! Только вышли они к нему с другой стороны.

Озеро не замёрзло полностью. Кир расположился на берегу, на котором росла пушистая, голубоватая трава, сейчас покрытая льдом и будто залакированная. Они закинули удочки подальше в воду, не смея ступить на тонкий лёд. Удочки были красивые и лёгкие, совсем другие, не те обычные, деревянные, которые остались дома. Снег не прекращался, падая теперь медленными, крупными хлопьями. В их танце Веньке чудилось какое-то движение: может быть другой каппа или ещё кто-то собирается напасть на них. Он жался к отцу и хотел рассказать всё – про Глотика, Ташку, каппу и остальных. Но ведь он дал честное слово.

– Пап, а почему тут мутантов ёкаями называют?

Кир задумался:

– Мутанты впервые появились в Японии, это страна такая была, за морем, – он кивнул в ту сторону, откуда они пришли. – И все эти мутанты походили на монстров, в которых японцы раньше верили. Вот помнишь, ты, когда был маленьким, думал, что под кроватью живёт Бука?

Венька кивнул.

– Вот и у японцев были свои буки-баки-бяки. Ненастоящие, придуманные. А потом вдруг они стали реальными, как будто ожили кошмары. Вот и стали их так называть. Ты же знаешь про войну с инопланетянами, это они заразили людей.

– Знаю, – ответил Венька, – но Ташка говорила, что люди сами так сделали…

Кир серьёзно посмотрел на сына.

– Про это больше ни с кем не говори никогда. – И помолчав, добавил: – Да, некоторые люди, считают, что мы сами во всём виноваты.

– А ты как думаешь?

– А я вот теперь не знаю. Война точно была, а кого с кем – люди разное говорят. Но из-за этой войны человечество сильно откатилось назад, многие знания потерялись. Люди думают, что если они такие умные, то всё в мире должно быть для них. Но наш разум – это всего лишь средство для выживания, как у животных клыки, когти или панцири. Мы так приспособились, а ёкаи по-своему.

Венька не всё понимал, но, кажется, папа перестал считать всех ёкаев монстрами.

Рыба не ловилась. Промозглый холод пробирался даже сквозь многослойную одежду. Веньке хотелось побегать и поиграть, но отойти было страшно. Стало спокойнее, только когда немного распогодилось, и на противоположном берегу среди других деревьев появился джубокко, помахавший ему длинными ветвями-трубками. Рядом с ним показалась Ташка. Она обошла озеро, добираясь до них.

– Вот ты где! А я тебя ищу весь день, мы же договаривались!

Венька вспомнил, что они собирались сегодня сходить к Ямаубе. Он покосился на отца:

– Пап, можно, я с Ташкой?

– А? Да, можно, идите…

Венька с Ташкой уже несколько раз ходили проведать Глотика, и сегодня Ямауба наконец разрешила забрать его домой. Ташка радовалась и чуть не прыгала на одной ножке, поджимая вторую, которая ещё болела.

– У-у-у-у, берегитесь, мерзкие мыши, Глотик снова выходит на охоту! – дурачилась она.

Ямауба теперь не казалась такой страшной, но от её двойной улыбки всё равно веяло жутью. И к Ташкиной маме Венька привык, даже сам забирал паутину, которую она выделяла во сне, и носил старой Аде для вязания.

Глотик скакал вокруг них, тёрся об ноги и просился на ручки. Ташка разрешила Веньке понести его.

С того раза Кир пристрастился к рыбалке. Иногда он брал с собой Веньку, но обычно уходил один. Часто молчал и много думал. Не всегда приносил рыбу, но, кажется, это сейчас ему нравилось больше, чем шпионить за местными.

Недели через три Кир, как обычно, собрался на рыбалку. Венька бежал впереди него, оглашая лес индейским кличем. Вскоре они вышли к озеру, которое уже совсем замёрзло, и теперь ловить рыбу надо было в проруби. Кир велел Веньке не шуметь и не пугать рыбу, но тишину вскоре нарушил далёкий рокот. Он быстро приближался и становился громче. У Кира засосало под ложечкой, но не от голода. Что он наделал? Наверняка это КомЗащЧел. Он совсем забыл про них.

Вскоре на другом берегу показались огромные рыжие машины. Такие были только у защитников. Кир посмотрел на сына:

– Беги в посёлок, предупреди всех. Защитники в объезд, тут нет дороги, а ты быстро напрямик.

Первой Венька встретил Ташку. Едва переведя дух, он рассказал о случившемся.

– Предатель! – зло бросила Ташка убегая.

– Это не я…– попытался оправдаться Венька, но Ташка уже умчалась.

Дед Терентий и КомЗащЧел

Всех жителей утром собрали защитники. Их тройки, одетые в жёлтые блестящие костюмы химзащиты, располагались как обычно: старший впереди, двое младших с автоматами по бокам и немного позади. Лица скрывали противогазы с массивными кругляшами фильтров. Кир хотел подойти к ним, но потом смешался с толпой местных, крепко держа Веньку за руку. Жители перешёптывались, переходили с места на место и казались беспокойным морем, не смевшим набегать волной на молчаливую и неподвижную скалу защитников.

Наконец, когда все собрались, старший из КомЗащЧел, поднял ёмкость, стоявшую у него в ногах. Нажал кнопку на крышке, и стенки ёмкости стали прозрачными. Венька вздрогнул и едва не вскрикнул – внутри лежал совсем плоский и явно голодный Глотик.

Старший из защитников показал мутанта всем жителям, дождался тишины и медленно заговорил. Сиплый голос, звучащий как запись старой магнитной ленты, усиливала мембрана динамика на груди.

– Вы знаете правила: за контакт с мутантами – немедленная смерть. Либо сейчас виновный признается, и будет наказан только он, либо раз в час мы будем казнить каждого десятого. На раздумья одна минута.

Чеканно маршируя между своими и местными, он громко и медленно произносил:

– Своими бездумными действиями вы ставите под угрозу всё человечество…

Пятьдесят.

Цена одной жизни – ничто, по сравнению с чистотой крови вида.

Сорок.

Отвратительные мутации лишь начало конца. Полная капитуляция людей. Безоговорочная победа пришельцев.

Тридцать.

Прозябание на грани оскотинивания, моральное разложение. Превращение в чудовищ.

Двадцать.

Крах цивилизации. Смерть Земли.

Десять.

Венька нашёл Ташку взглядом. Девочка побледнела и дрожала как натянутая струна. Сейчас во всём сознается! Неведомая сила вдруг заставила Веньку выкрикнуть:

– Это я… это мой мутант…

Папа удерживал его, но один из защитников уже шёл к ним, переставляя ноги, будто машина, механизм, вспахивающий поле. Люди безмолвно расступались. Венька прижался к папе, ища защиты. Кир прикрыл его собой, начал возмущаться, но получил прикладом в висок и упал без сознания. Защитник схватил Веньку и вывел из толпы. Просочившись между людьми, Ташка вылезла вперёд:

– Глотик мой, – звонко и чётко выпалила она.

За ней вышел дед Терентий – злой, набыченный:

– Цырк тут понимаишь устроили. Мой энто ёкай, и неча дурить.

Из динамиков инквизитора раздалось сипло, с примесью жёсткой болезненной радости:

– Парад жертвенности, как мило. Ты кто такой будешь?

– Дементьев Терентий. – Дед задрал клочковатую бородёнку, чуть распрямился, насколько позволило дряблое тело.

В динамике хрюкнуло, старший защитник подошёл к Терентию вплотную, сверкнули стекляшки-глаза противогаза. Затем обошёл вокруг щуплого деда, изучая, разглядывая, и зашёлся смехом, словно резануло в воздухе:

– Ты, что ли, Генерал-Деревня? Вот где закопался…

Терентий ещё взодрал бородёнку, смолчал. Вся его колючая, кособокая фигура – вызов. Сломлен, но не покорён. Рядом местные – молчание испуганное, напротив – цепь инквизиторов, тоже молчание, но уверенное, вынесшее приговор.

Старший защитник продолжал хохотать-лаять, потрескивал динамик:

– Теперь что, Генерал, на границе картошку садишь?

– Може и садю… – дед не договорил, сбитый с ног ударом в лицо.

– Артурский Разгром! – удар ногой в живот. – Парней на смерть завёл! – ещё удар. – Крыса! – удар. – Предатель! – Ещё один. – Мразь! – ещё.

– А свои всё равно отмазали… – старший достал платок из кармана и брезгливо вытер ботинок тряпицей, откинул её в сторону. Белое на грязи.

Дед перевернулся на спину, глянул в тяжёлое, набухшее небо. По его подбородку густо стекала алая кровь, боязливо скрываясь в бороде. Снежинка робко приземлилась на щёку – растаяла освежая.

– Знаешь, мил человек, – Терентий говорил на удивление громко, вместе с его словами усиливался снегопад, – мы тады ешо толком и не знамши. Попали под Первый Туман, вот все и скопытились, земь им пухом. А хто не скопытился, тово ёкаи выходили. Понимаешь, дурень, мы их душегубить шли, а оне…

Старший отошёл в сторону своих бойцов: безмолвных, безлицых – в противогазах все, спокойно достал пистолет, передёрнул затвор. Снег валил крупными хлопьями.

Дед перевалился на бок, выгибаясь и суча ногами, как жук, что силится перевернуться, с трудом поднялся. Он смотрел сквозь косо летящие снежинки поверх шеренги защитников. Шепелявый ветер, шуршание снега, шум прибоя, шелест травы, молчание двух сторон. Шурш – шурш – шурш – шуррр…

Дед вытер кровь:

– Мы за людей, курва, в охонь, в туман треклятый. А нас… за людёв ужо не держуть, одним воздухом дышать брезгуют! У самих руки по локоть в крови – перчатки, штоб лыб злодейских не видно было – маски. Выродки вы, а не…

Грохнул выстрел.

Дед кулём опрокинулся наземь, распластался, будто силясь последний раз почувствовать ласку и заботу земли. Истошно и яро завопила Ташка:

– Деда-а-а-а!

На миг всё замерло: серые, седые тучи, две шеренги: защитники и деревенские. Между ними, словно разделяя – пятна. Белое: брезгливо откинутый в грязь платок старшего. Чёрное: извазюканное платье Ташки. Мир набух, готовый взорваться в любую секунду.

Старший навёл дуло пистолета на Ташку.

Громыхнуло в небе, ярким всполохом – молния. Дед, последним взглядом зацепившийся за небо, оторопь Веньки, синие всепонимающие глаза Профа и оглушающая тишина. Все звуки украл гром. Яркая вспышка – тьма.

Старший перевёл пистолет на Веньку. Нестерпимо слепящая вспышка. Бах! И снова гром, закладывающий уши. Только темнеет на границе света и тьмы, чёрного и белого, огромный силуэт.

За профессорским домом возвышалась фигура: метров тридцать в высоту. Гигантский скелет состоял из слитого воедино множества костей. Сгорбившись, он внимательно наблюдал за происходящим в Щебекино. Белые кости, тёмные провалы глазниц, неестественно длинные руки. Вокруг него, словно броня, метались прозрачные тени: то ли души, то ли призраки, то ли воспоминания, облёкшие эфемерные тела. От них исходила ощутимая волна боли, горечи, она сдавливала виски, заставляя забыть обо всём, кроме одного. Все звуки украл скелет. Вспышка света – тьма.

Яркая молния выхватила картину происходящего: чёрные силуэты на белом. Гигантского скелета больше не было: то ли развеялся ёкайский морок, то ли чудище скрылось в темноте. Скелета не было, а страх остался: липкий, всепоглощающий, животный. Тот самый первобытный страх, оставляющий небольшой выбор: бей или беги. Защитники решили бить. Деревенские побежали…

Кир и дед

Очнувшийся Кир схватил в охапку Веньку и Ташку, прижал – скорее вниз, в катакомбы. Спрятаться, переждать, пережить. Ошеломлённые дети почти без движения свисали по бокам – как руки-плети деда Терентия.

Где-то застучал автомат: коротко и зло. Послышались крики, после – два взрыва. И тишина.

Он мчался не задумываясь – оказаться подальше. Рядом мелькали людские фигуры – скрюченные, угловатые, обезумевшие от страха. Топот, мольбы, темнота.

Наверху гремело, рвалось, бесновалось: буйство стихии – гром, буйство людей – хаос. Кир запер детей в крохотной подсобке, где они едва уместились, рявкнул: «Тихо!», – и… и остановился, не зная, что делать дальше. Мысли метались по кругу – лихорадочно, горячо.

Кир схватил арматуру, холодный металл успокаивал, тяжесть придавала уверенности. Сражаться!

Снова выстрелы. Одиночные. И взрыв – в ушах гудит, земля ходуном. Вжаться в холодный бетон, зарыться поглубже в грязь, забиться в какую-нибудь нору.

Кир понял – это конец. Ад был везде – снаружи, внутри. Терять было нечего: не осталось ценностей – ни в душе, ни на земле. Скоро всё закончится, и он, Кир, тоже. Только как человек, а не как загнанная в угол крыса. Только не так. Кир выпрямился и медленно зашагал к выходу из катакомб.

Земля вздрогнула, посыпались с потолка мелкие камешки, сор, штукатурка. Опять раздались выстрелы. Что будет с Венькой? Ташкой? Кир не мог оставить их одних, бросить. Остро пришло осознание, что он, Кир, – трус. Вот и всё. Но лучше остаться живым, помочь детям, защитить, научить. А сможет ли? Надо.

Кир вернулся к подсобке, в которой закрыл детей, сел на пол возле двери. Впервые в жизни он молился Богу по-настоящему. Всепрощающий Бог шептал, что всё правильно – это лучше, чем просто подохнуть наверху.

Гул куда-то мчащегося сердца, бессвязные молитвы, тягучие минуты. Гремели выстрелы, что-то лязгало металлом и скрежетало, кричали истошно люди – уже и не поймёшь где: на поверхности или в подземных убежищах. Кир свернулся калачиком, плакал и молился. Беззвучно, ведь звуки украл Бог. Потом наступила тишина: ни выстрелов, ни криков, ни грома. Буря закончилась. Кир открыл дверь в кладовку – дети спали, прижавшись друг к другу.

Пробираясь наверх, он задыхался от смрада – воняло горелым. Глоток воздуха, уже на поверхности, не принёс облегчения – гарь, сажа, металл, смерть. Кир умылся снегом, но смыть сегодняшний день не удалось. Сквозь пелену в небе пробивался свет луны, освещая разрушения. Падали редкие снежинки вперемешку с пеплом, тут и там из-под земли валил чёрный дым – тлели катакомбы. Возле входного шлюза, – как не заметил раньше? – тела. Занесённые снегом. Немного в сторонке лежал дед. Его руки вытянулись и уходили в землю, словно ища у неё защиты. Теперь они походили на узловатые, сухие корни. Равенство.

Равенство. Косить из автомата бегущих людей. Жечь их дома. Закидывать гранатами. Кир проблевался – долго, надсадно, тяжко, – он не хотел быть частью такого мира.

Внутри всё сжалось, но пересилив себя, Кир побрёл в сторону дома Профессора. Тот злобно и угрюмо зыркал углями отгоревшего пожара, щерился выбитой дверью, угрожал осколками стёкол, остатками ставень. Большими чёрно-красно-белыми снежинками рядом раскиданы, сожжены, втоптаны в грязь книги.

Зайти внутрь дома у Кира не хватило духа, он не смог заставить себя переступить через лежавшее на пороге тело.

Судя по всему, Профа приволокли сюда уже избитым, окровавленным. Наблюдать как сожгут его дом. Вера.

Вера в хорошее навсегда покинула глаза Профессора – сосуды мировой скорби. Они были блёклые, не пытались рассмотреть, проникнуть вглубь этого мира. Неправильного мира: снег и гроза, отравленные туман и море, дети в катакомбах, трупы – ожившие, свежие…

Невидяще Кир почти скатился по косогору туда, где раньше стояли вездеходы и грузовики защитников. Сейчас остался только один – раскуроченный, перевёрнутый. Над ним возвышался джубокко. Опалённый ствол дымился, потрескивал, шипел. Сломанные ветви словно ещё тянулись ломать обидчиков, душить. Кругом трупы. В грузовике, на снегу, в корнях и на ветвях джубокко. Трупы защитников, потерявшие свою одинаковость кукол-марионеток, взамен получившие новую – последнюю. Джубокко потерпел поражение – одного из местных вздёрнули на ветвях, когда ёкай уже не сопротивлялся. Человечность.

Видны глубокие следы шин: остальные грузовики увезли защитников прочь. Подальше от узких пещер-катакомб, от вони и грязи, от ёкаев-гигантов, от чувства страха. Рядом валялась ёмкость с Глотиком. Кажется, живым. Наверно, бросили в спешке.

Кир упал на колени, внутри него всё заржавело, оцепенело – не крутятся шестерни жизни. Осталась только грязь и пустота, никаких равенства, веры, человечности.

Не сразу Кир заметил, что в корнях джубокко кто-то копошится. Ползает большим чёрным тараканом, закутанным в седые шали Старого Мира. Полубезумная бабка Яма. Старуха что-то шептала, хрипела, собирала, иногда переползала к трупам, тыкая в них острой веткой – совсем слетела с катушек. Кир даже ей завидовал, он понимал, что всё, совсем всё, в маленьком другом мире – Щебекино, – украл он.

Пара дней прошли как в тумане. Отравленном тумане Нового Мира. Кир выбрался на берег моря, ему хотелось, как рассказывал Проф, почувствовать себя маленьким и одновременно очень большим. Получалось лишь бесцельно пялиться вдаль.

Сзади послышались шаги, Кир не обернулся – всё равно.

– Чо, мил человек, хреново? Совесть гложе? Оно и правильно. Заварил ты кашу. Токмо, если уж заварил, так и расхлёбывай. Или уё… А то ишь, молодец какой! Щебекино совсем почти выгорел, надыть новое место искать. У меня есть на примете одно, тока я теперича… не совсем и я. Так што тяжкие времена впереду. Ты уж, мил человек, не бросай людей в беде. Оне ж силищей обладают могучей, а куды применить её не всегда в тяму берут, аки дети малые. Да и в основном люди тёмные, дремучие. На свет их надыть…

– Нет больше Кира, дед, умерло всё внутри. Нет меня.

Терентий лишь хохотнул:

– Ну я тож занавроде помёр, курва так. И што? Помёр – значить, свободен? Неправильно энто. Будешь теперича за нового Прохфессора. Старый вона всю жисть ездил-собирал ёкаев, а у тебя ужо есть. Цельна дерёвня почти. Всяко лехче. Помогай им, учись у них – цывылизацыя. Тыж, мил человек, тошно дурак, но не гнида…

Поблизости прятался за небольшим холмом скелет – гашадакуро. Дед махнул рукой, гашадакуро поднялся и зашагал к ним. Теперь он не пугал, скорее внушал уважение.

– Парни мои, ждут меня ешо со сражения, не сложилось похоронить-то их по людовски, – Терентий заплакал старческими мутными слезами, – пойду я, мил человек, пора.

Двинулся навстречу скелету, потом обернулся и стукнул себя по лбу:

– Грыбы-то, грыбы в овражке не забудь…

Скелет нагнулся к старику, бережно взял его в руку. Дед исчез.

Ташка и Венька

Переезд дался с большим трудом. Самое сложное было уговорить деревенских следовать за собой в неизвестность, объяснить людям, что рвачи вернутся, их страх пройдёт, и они придут жечь-мстить с удвоенной злобой. Организация самого исхода щебекинских представляла из себя бесконечную вереницу проблем, вопросов и задач. Хорошо хоть времени на самоедство не оставалось, да и ёкаи помогали, уже не скрываясь.

Обустройство на новом месте шло полным ходом – народ терпеливый, привыкший к невзгодам, умеющий выживать. Сам мир помогал им, по-другому не справились бы. Кир позволил себе отдохнуть час-другой, сидел за столом: банка тушёнки и стакан самогона. Того самого – дед-терентьевского.

Рядом, из ниоткуда, появился Венька. Последнее время он передвигался абсолютно бесшумно: где только выучился?

– Пап, мы с Ташкой посадили нового джубяку.

– Джубокко, Вень, джубокко. Понял? – глаза Кира округлились: – Что значит «посадили нового»?

– Баба Яма всё объяснила и дала палку-саженец. А ямку выкопать – не проблема, – гордо ответил Венька.

– Ну-ка, пошли. – Кир поднялся, ухнул пару глотков самогонки, скривился. Мерзкое пойло.

Возле тоненького деревца с подпорками отца с сыном поджидала Ташка с Глотиком. Впервые с того злополучного дня она заговорила с Киром:

– Дядь Кир, бабушка Ямауба сказала, что без джубяки нельзя…

– Джубокко… – поправил Венька важно, но понял, что не вовремя, и быстро заткнулся.

Ташка окатила пацана ледяным взглядом, продолжила:

– Раньше у нас джубяка был могучий, крепкий, несдающийся. Но его убили, сожгли. Теперь мы вырастим нового, который будет гибким и упругим, – девочка наморщила лоб, – силе не надо противостоять, её нужно направить в нужное русло, вот вроде так бабушка Яма сказала. Это секрет древней джапской борьбы.

Кир шагнул к молодому деревцу, ветки чуть качнулись навстречу. Кир погладил гладкую кору, прислонился к стволу лбом. На одну из веток он привязал кусок местами ещё белого кабеля с цифрой «13» – Кир помнил о прошлом. Посмотрел на детей, оглянулся вокруг: зелено, цветасто и хорошо. Весна – настоящее. Вверху раздался гул, Кир инстинктивно прикрыл детей, редкие молоденькие веточки джубокко зашевелились, тоже пытаясь спрятать их. Кир проводил взглядом синь-глаз низко пролетающий рыжий вертолёт. Нужно готовиться к будущему.