Нежно и светло
Почуяв запах крови, мы синхронно переглянулись. Повезло. Его лицо не выражало ничего — мы давно забыли, что такое человеческие эмоции — но, уверен, он улыбнулся бы, если бы мог. Кровь — значит добыча. Значит еда. Значит, когда вернёмся в лагерь, будет чем набить животы себе и дать поживиться остальным.
Земля пружинила под ногами во время бега, дышалось легко: солнце уже село. Ветер донёс запах человека, хотя люди с наступлением темноты забивались в город. Оттуда мы пока не пробовали их достать: они хорошо подготовились к нашему появлению. Пока у них есть оружие и припасы, нам в город дороги нет. Надолго ли?
Запах между тем становился сильнее, обретал фактуру. Теперь я знал, что человек напуган, что он ранен, одинок — непростительная глупость для заплутавшего в сумеречном лесу. Я слышал частый перестук его сердца, на языке собиралась соль его кожи. Совсем скоро я погружу в неё зубы — глубоко — и вырву кусок мяса, мягкий и сладкий. Рот наполнился от предвкушения слюной, а желудок жалобно заурчал и словно скрутился жгутом. Голод — вот что гнало нас вперёд, всегда и сейчас.
Совсем скоро я мог различить его дыхание. Её. Она хрипло дышала на весь лес и спешила прочь, к своим, припадая на одну ногу. Она ещё не видела нас, но мы уже могли сказать о ней так много, хотя по-настоящему волновало нас лишь одно: какова она на вкус.
Мой спутник немного отстал, и я не стал его дожидаться. Бесшумно подкрался к прихрамывающей фигурке и повалил на землю, прижав собой сверху. Она вырывалась изо всех сил и как-то ухитрилась перевернуться на спину, но значения это не имело. Схватив одной рукой за подбородок и вдавив в грудь вторую, уже приготовился разорвать ей горло, как что-то остро укололо меня в бок. Я взвыл и на секунду потерял концентрацию, а девушка, резко дёрнувшись подо мной, почти смогла меня стряхнуть. Нащупав рукоять, я выдернул нож и отшвырнул его подальше. Бедро тут же стало горячим и липким от хлынувшей крови, но меня это не беспокоило: скоро заживёт. Девушка бессильно замолотила по мне руками — ладони и кулаки шлёпались о кожу, ногти оставляли в ней лунки. Я снова схватил её за подбородок, и тут небо над нами прояснилось. Ветер разогнал тучи. Из-за них выглянула луна, мягким светом осветив меня и мой ужин.
Я взглянул ей в лицо. И замер. Я не знал, что на меня нашло. Желудок всё ещё требовал его насытить, но теперь я обращал на него внимания не больше, чем на рану в боку или жалкие попытки от меня отбиться. Я словно окаменел и не мог пошевелиться; только сердце стучало медленно и глухо.
Девушка замерла тоже. Что-то в её лице имело надо мной такую власть: её чуть раскосые зелёные глаза, маленький шрам, рассекающий нижнюю губу слева. Горбинка на носу.
Она замерла тоже. Не двигалась. Её губы задрожали, в уголках глаз собралась влага, и меня это беспокоило. Так же, как голод. Я хотел, чтобы это прекратилось. Чтобы она перестала смотреть на меня так, или я наконец нашёл в себе силы ударом когтистой руки раскроить её лицо, только бы не видеть этот взгляд.
Шорох в кустах я услышал гораздо раньше, чем она. Это мой спутник — затаился на случай, если понадобится помощь. Мне не нужна помощь. Я справляюсь самостоятельно. Я убивал людей уже сотню раз, потрошил их хлипкие тела, обгладывал их тонкие кости. Так почему же ничего не могу сделать сейчас?
Зарычав, я уронил лицо в ладони. С этим пора было кончать.
В два пружинистых прыжка я добрался до зарослей, одним выверенным движением свернул напарнику голову до того, как он успел что-то понять. Его подёрнутые мутной белой плёнкой глаза так и остались таращиться в никуда. Они могли бы глядеть удивлённо, если бы только он умел удивляться.
Когда я обернулся к месту схватки с человеком, его там уже не было. Догнать не составило бы труда, но вместо этого я принюхался к напарнику. Идея сожрать его пропала так же быстро, как и пришла в голову — мы уже пробовали себе подобных, опыт был неудачным — и я принялся быстро раскидывать комья земли руками. Столкнув тело в получившуюся канаву и утрамбовав землю сверху, я отправился к своим.
У нас города не было. Мы заняли старый индустриальный комплекс, заброшенный, как и всё вокруг. Сейчас мне ясно, что мы заняли останки завода или фабрики. Тогда я не думал об этом, как и остальные. Мы вообще ни о чём не думали.
Кроме одного.
Мне совершенно точно стоило принести хоть что-то, хотя бы выследить парочку устроившихся у берега на ночлег уток, но, потрясённый случившимся, я пришёл в укрытие как есть — с пустыми руками и блуждающим взглядом. Они столпились вокруг меня, глухо рыча и показывая клыки. Им не нравилось, и они не понимали, куда пропал второй. Я показал пальцем на шрам в правом боку — завтра не станет и его, но пока он виднелся длинной белёсой царапиной. Так бывало иногда: люди давали отпор. Люди нас убивали. Мы сильнее и быстрее, но люди хитрые, и у них есть оружие.
Поворчав немного, они разбрелись. До сих пор в толк не могу взять, как, мысля и действуя столь примитивно, мы негласно распределили роли: кто-то обустраивает наше пристанище, кто-то ухаживает за детьми или помогает старикам доживать свой срок. Я — один из тех, кто, будучи самыми проворными, разведывал территорию и охотился. На животных и на людей — таких вот неосторожных, зазевавшихся. Их мясо — самое сочное и сытное, любое другое по сравнению казалось на вкус резиновой подошвой.
Но и оно годилось, чтобы ненадолго унять голод. В воздухе стоял едва уловимый металлическо-сладкий запах — они что-то ели, но мне не оставили. Рассчитывали, что будет ещё пожива. Ладно.
Близился рассвет, и все понемногу разбредались по своим спальным местам. Какими бы одинаковыми мы ни были, я никогда не спутал бы двух своих товарищей. Вот один уходит прихрамывая, хотя спину держит всегда ровно, словно у него вместо позвоночника длинная жердь. Вот второй устроился у стены и ковыряет её пальцами. Иногда, ссутулившись, чертит палочкой какие-то одному ему известные знаки. Третий мог часами раскладывать камушки от самого большого к самому маленькому. Что до меня — я любил перебирать пальцами, слегка покачиваясь взад-вперёд, и тихо мычать под нос. Это очень умиротворяло. На правой руке у меня болталась какая-то тонкая пластина из металлических звеньев — сначала я пытался её разгрызть, чтобы избавиться, потом привык.
Постепенно почти все звуки умолкли. Изредка тишину нарушало шарканье, чьё-то ворчание или возня.
Скоро стихли и они. Закрывая глаза, я всё ещё видел перед глазами перепуганную девушку. Слышал запах её крови и её слёз.
Интересно, жива ли она, успел подумать я, прежде, чем мои веки стали совсем тяжёлыми.
Эта мысль о ней должна была стать последней. Все наши воспоминания — что бабочки-однодневки: фрагментарные и недолговечные. Надолго засесть в памяти может лишь то, с чем встречаешься каждый день. Девушка с рассечённой нижней губой в этот набор не входила. Но, проснувшись, я первым делом подумал о ней. Тогда я ещё не знал, что это было первым звоночком пока робких, но неотвратимых изменений.
Я стал делать то, чего не делал раньше. Дожидаясь, пока все уснут, выбирался наружу после рассвета. Чистой воды безумие: днём наши глаза полуслепы, обоняние притупляется. Мы заторможенные, сонные, ленивые и уже гораздо больше годимся на роль жертвы, чем охотника. Но я упорно совершал вылазки вопреки всем инстинктам — кружил по тому подлеску, где мы встретились в прошлый раз. Припадал к земле, вынюхивая следы. Всюду искал её.
Не находил. Несколько раз мне встречались люди — группками или поодиночке, днём им было не страшно — и я был достаточно удачлив, чтобы вовремя их заметить и скрыться.
Каждая такая прогулка могла стать последней, а главное — я понятия не имел, зачем рискую. Что я буду делать, увидев её? Она испугается и сбежит. Или не испугается и выстрелит тем, что способно меня убить. Маленьким дротиком с капсулой достаточно попасть куда угодно, чтобы вывести нас на финишную прямую — спазм, конвульсия, агония и смерть.
Я не думал о том, как пройдёт наша встреча. Я вообще не думал. Я искал. Мы не приспособлены для двух сложных умственных процессов одновременно.
А кто ищет — тот всегда найдёт.
* * *
Стоял жаркий полдень. Глаза щипало от пота, заливавшего их за неимением бровей. Я смаргивал и продолжал смотреть на неё.
Её очертания немного расплывались — сказывались и пот, и неважное зрение — и всё же это была она. Её запах, её движения, и наверняка на нижней губе притаился шрам, который я никак не мог бы разглядеть. Мне несказанно повезло — она была одна и обустраивалась на привал. В вырытой ямке уже потрескивал костёр, а сама она, устроившись на поваленном стволе дерева, увлечённо ковыряла консервную банку.
Я подкрался к ней тихо. Настолько тихо, насколько мог, и, несмотря на всю мою неуклюжесть, ни одна веточка не хрустнула у меня под ногами. Я мог бы её коснуться, но вместо этого осторожно протянул руку и опустил рядом с ней тушку куропатки.
В этом, наверное, заключался, план — если он вообще у меня был: оставить птицу и уйти, словно меня никогда здесь не было. Но я замешкался, задержался; радость от того, что я её нашёл, затопила меня до краёв, и это могло стоить мне жизни, будь у неё в руках не консервный нож, а ружьё.
Она вскрикнула, заметив меня, вскочила на ноги. Консервная банка покатилась, вываливая по пути своё содержимое. Раньше, чем она могла бы прицелиться, я уже скрылся в чаще и бежал прочь так быстро, как только мог. Ватные ноги плохо слушались — было ли тому виной дневное солнце или разочарование, я не разбирал. Столько времени потратить на поиски чтобы перепугать её до полусмерти и едва не умереть самому.
Запыхавшись, я ввалился в убежище и насилу доковылял до своей лежанки. Стоило поспать хоть немного до того, как солнце сядет, и пора будет выходить на охоту. Дневные вылазки дорого мне обходились — недосып давал знать, и ночами я становился неуклюж и вял, принося всё меньше добычи. Мной были недовольны, и я видел это — это угадывалось в злобно прищуренных глазах, приподнятой верхней губе, обнажавшей клыки, когда я проходил мимо.
Я ничего не мог поделать с этим. Как и все, я хотел есть, но её увидеть хотел больше. Жаль, что всё испортил.
Можно было попытаться снова. С этими мыслями я заснул, и кажется, в ту ночь увидел свой первый за очень долгое время сон. Он не был ни детальным, ни хотя бы связным — сплошные образы, звуки, тени прошлого — но, когда я проснулся, в груди щемило.
* * *
Конечно, я не остановился на достигнутом. Раз получилось найти её один раз — получится найти и другой. Стоило учесть сделанные ошибки и не подходить слишком близко, но как тогда оставить подарок? Я не имел ни малейшего понятия, как и не мог взять в толк, почему мне хочется отдать еду ей, а не отнести в убежище, вернув тем самым расположение стаи. Поэтому я просто продолжал поиски, надеясь, что верное решение отыщется само. Если мне ещё раз так крупно повезёт, конечно же.
В тот день я задержался дольше обычного — время, кажется, уже перевалило за полдень. Сейчас понимаю — я был измождён этой вечной погоней без конца и края. Отвлёкся на несколько мгновений, раздумывая, стоит ли вернуться прямо сейчас. И, наконец, ветер дул мне в лицо.
Тогда холодное дуло упёрлось мне между лопаток и такой же холодный голос сказал:
— Стой.
Смысл этого короткого слова отозвался во мне, как давно забытая мелодия, которую я распознал с первой ноты. Заржавевший механизм когнитивных процессов со скрежетом зашевелился — маленький взрыв в грозящей разорваться черепной коробке. Если бы я поддался первому позыву, то вопреки приказу или сорвался бы с места, или напал бы на человека, что посмел мной командовать. Инстинкт самосохранения уберёг меня от необдуманных действий: мы с ним не знали, чем заряжено оружие, а проверять на собственной шкуре желания не было.
— Повернись. Медленно.
Повинуясь голосу, я повернулся — неуклюже и в самом деле медленно. Глазами буравил землю, словно посмотреть ей в лицо было бы самым страшным испытанием. Я видел её красные кеды, её потрёпанные джинсы.
Потом исподлобья взглянул выше. Её губы дрожали, но руки, сжимающие ружьё, — нет.
— Это правда ты, — вытолкнула она из себя насилу с полувздохом-полувсхлипом, а я никак не мог понять, почему ей так плохо, почему она мучается. — Ты спас меня тогда. А потом принёс птицу. Это ты.
Мне нечего было ей сказать, да я бы и не смог: из моей глотки давно уже вырывались только вой, стоны и рычание, а мозг разучился продуцировать связные тезисы. Всё, на что я надеялся, — что моё поведение говорило о моих мирных намерениях достаточно красноречиво.
А потом она сделала невероятное: швырнула ружьё на землю и бросилась ко мне. Крепко обвив меня руками, она не переставала всхлипывать, и под ключицами у меня стало влажно и тепло.
Я не дышал. Не двигался. Боялся. По-настоящему боялся, что сделаю что-то, что её спугнёт. Снова. Но время шло, она всё не отстранялась, и я осторожно потянулся к ней в ответ. Она вздрогнула всем телом, когда моя рука коснулась её спины, но лишь прижалась крепче, спрятав своё лицо у меня на груди. Я почти невесомо провёл ладонью от лопаток вниз, повинуясь какому-то наитию. Это было что-то очень старое, что-то очень важное. Что-то безвозвратно утраченное.
И обретённое вновь.
* * *
Иногда я просыпался, и мои щёки были мокрыми. Пугало не это. Пугало то, что теперь я мог дать название тому, что со мной происходило. Из глаз выделялись слёзы, а текли они потому, что мне было очень грустно или очень радостно.
Радостно. Я трогал ладонью грудь, пытаясь нащупать это чувство, словно опухоль, но тело было таким же, как раньше, — жилистым, прохладным и безволосым. Оно не изменилось. Изменился я.
Мы не договаривались о встречах, и всё же из раза в раз находили друг друга. Я уже примерно знал её маршруты, что сужало круг моих поисков. Она ждала меня. Давала мне своей еды — вся на вкус как резина, но я глотал, чтобы не обидеть её. Говорила со мной. Половина сказанного, если не больше, проходила мимо меня, но я жадно впитывал каждое слово, и семантика понемногу обретала систему. В желудке голодно урчало, но я больше не смотрел на неё как на источник пищи. Больше не мог. Я скорее был готов издохнуть от голода у её ног, чем причинить ей вред.
Время шло, и постепенно, незаметно наша связь перестала касаться только нас двоих. Несколько раз я встречал на ночной охоте людей — лёгкая добыча — и каждый раз позволял им уйти. Я хотел мяса, но больше не хотел убивать. До нашей встречи меня это не волновало и мой желудок был полон. Меня уважали, мне доставались лучшие куски. Сейчас можно было назвать везением, если из общей добычи мне перепадало хоть что-то. Чем меньше мне оставляли, тем больше своей поживы я съедал ещё по дороге в логово; тем меньше её попадало на общую делёжку, и круг замыкался. Всеобщее недовольство на грани с агрессией окружало меня плотным кольцом: я пах человечиной, но не приносил в её лагерь. Разделял с собратьями лишь тушки животных и птиц, да и тех становилось тем меньше, чем больше времени я бодрствовал днём, становясь ночью слишком измождённым от недосыпа, чтобы кого-нибудь поймать. Долго ли они будут терпеть такого охотника и его голодный рот? Два-три подростка здорово вытянулись за последнее лето и вот-вот смогут ходить на охоту вместо меня.
Я знал, что день их взросления будет моим концом. Я уже не был нужен, и терпели меня скорее по привычке — у нас всех в голове сплошная вата, а любая догадка приходит медленно.
Но у всякого терпения есть конец. Вопрос времени.
* * *
Сны обретали форму, память обретала цвет, голос и запах. Иногда мне совершенно внезапно приходил в голову смутный образ, и я вдруг осознавал: это случалось раньше, и это случалось со мной. Часто я вспоминал вещи, которые не мог осмыслить и которым не мог дать названия. Людей, отношения с которыми оставались неясными. Но я никогда не сомневался насчёт неё. В моей памяти она всегда была рядом. Пела вместе со мной. Держала мои руки. Перебирала мои волосы.
— Эл, — позвала она однажды.
Я не сразу понял, что она обращается ко мне. Вдобавок, разморённый жарой, я почти задремал, свернувшись клубком возле неё и прислонившись виском к её колену. Открыв один глаз, я вопросительно посмотрел снизу вверх.
— Ты помнишь? — она указала пальцем на металлическую цепочку, обвивавшую моё запястье.
Я сел, сонно хмурясь, и уставился на этот раздражающий предмет. Зацепив пальцем цепочку, я дёрнул её, как делал уже много раз, но она не поддалась, а моего терпения никогда не хватало для того, чтобы завершить начатое. Обычно я быстро про неё забывал, тем более, что существовали более насущные проблемы.
Она усмехнулась.
— Когда-то я тебе его подарила. Но, если он тебе мешает, давай сниму.
Я отшатнулся от её руки как от огня. Забавно, как всего пара слов могут кардинально изменить восприятие. Теперь я готов был вцепиться в каждого, кто посягнул бы на эту безделушку.
Кроме неё, разумеется. В её глазах снова проступила влага, которую она быстро вытерла, но взгляд так и остался печальным. Когда она на меня смотрела, что-то внутри сжималось и у меня. Я бы ощупал грудь, но по опыту знал, что ничего там не найду.
Вместо этого я потянулся к ней. Она замерла, но не отшатнулась, когда мои когтистые пальцы оказались у её лица. Я коснулся его так осторожно, что почти не почувствовал столкновения с кожей. Я никого никогда не трогал так — не было ни желания, ни нужды. Эти руки рвали кожу, рвали мясо, погружались в дымящееся парное брюхо по локоть.
Но, может быть, в другой жизни всё это уже случалось — её глаза напротив и моя ладонь на её щеке.
В этой — она улыбнулась мне и я впервые ощутил, как мои уголки рта поднимаются в ответ.
Следующим утром я не смог попасть домой.
Что ж, рано или поздно это должно было произойти. Я это понимал, все это понимали. Я притащил им небольшого кабанчика, но этого было мало. Я смердел человеком изо дня в день и при этом никогда не делился человеческим мясом.
Несколько соплеменников обступили меня полукругом, отрезая вход в логово. Скалили зубы, припадали к земле, словно сжавшаяся пружина, вот-вот готовая разжаться. Красноречиво и угрожающе. Я мог бы залечить даже смертельную рану, и не одну, но невозможно собрать себя воедино, если меня разорвут на части. Пена, проступавшая в уголках рта некоторых из них, — верный знак того, что они в ярости с удовольствием позволят ей на меня выплеснуться.
Нежное предрассветное небо вот-вот готово было окраситься первыми лучами солнца. Если бы я кинулся прочь, они не стали бы меня догонять — никто, кроме меня, не был любителем дневных прогулок. Этого они и добивались — чтобы я убежал. Или чтобы остался, и тогда они могли бы сорвать на мне свой гнев. Их, наверное, равно устроил бы любой исход.
И я побежал.
Уже выбившись из сил и задыхаясь от слабости, я нашёл наконец небольшой грот и забился в него, загнанно дрожа. Мысли, и без того обычно обрывочные и хаотичные, сплавились в один вязкий ком. Дальнейшего плана у меня не было. Они не стали преследовать меня в преддверии рассвета, но можно было не сомневаться, что нападут ночью, случись нам встретиться. От меня всё так же будет разить человеком. Они всё так же будут на меня злы. Мне было хорошо известно, что сдерживать внутренние порывы нам не свойственно, хоть рядом с одним-единственным человеком у меня каким-то чудом это и получалось. О других стаях я ничего не знал. Наверное, они существовали, но не приняли бы меня ровно по той же причине, по которой отвергла моя.
В остальном грот был немногим хуже нашего логова. Мне не хватало моей подстилки, да и ветер задувал внутрь, но в остальном для ночёвки он годился. Особенно в отсутствие других вариантов.
Раздумывая об этом, я незаметно для самого себя провалился в сон и впервые за долгое время не искал днём её. Мне нужны были силы для разведки и охоты: кабанчик, которого я принёс в лагерь, там и остался. Ночь я посвятил исследованию окрестностей и поиску добычи. Полноценно выспавшись днём, я наконец был полон сил и сумел добыть себе немало поживы. Неподалёку обнаружился ручей с чистой водой, годной для питья и для того, чтобы ополоснуть в нём тело от пота и грязи. Навскидку оценив расстояние между моим гротом и покинутым логовом, я остался удовлетворён. Несмотря ни на что, это была хорошая ночь.
Дни потекли как прежде. Для неё ничего не изменилось, я учился жить по-новому. Никто не нарушал моё уединение, и в своём отшельничьем гроте я себя чувствовал едва ли не спокойнее, чем в прежнем убежище. Не такая большая цена.
Однажды я отправился в наш привычный подлесок. Что-то смутно меня беспокоило, но я не мог понять, что; вшитое глубоко в подкорку звериное чутьё посылало тревожные сигналы. Я был обеспокоен. Да, я извлёк откуда-то из недр памяти эту лексему — беспокойство — и применил её к себе. В последнее время это случалось всё чаще: слова для того, чему названий раньше не было. Я как будто всё больше и больше думал не только о первичных потребностях, не только о том, что происходит снаружи, но и о том, что происходит внутри. Давал названия этим процессам и ощущениям, складывая из слов, как из детских кубиков, целые выводы и умозаключения. Я мог бы с ней поговорить, если бы мог говорить.
Я нашёл её встрёпанной, с красными опухшими глазами, с рассаженной коленкой. Рюкзак за её спиной казался вдвое больше обыкновенного.
— Вот ты где!
Она кинулась мне на шею, как делала всегда в последнее время. Кровь на её колене пахла густо-сладко — хотелось встать на четвереньки и вылизать языком. А потом надкусить эту круглую коленную чашечку, словно спелое яблоко.
Я помотал головой, отгоняя от себя непрошеные позывы.
— Послушай, — она взяла моё лицо в ладони и заглянула в него. — Случилось… кое-что.
Ответа от меня не последовало, но, вероятно, в глазах читалось понимание, потому что она продолжила:
— Мои ребята узнали о наших встречах.
Внутри меня всё похолодело и сжалось. Я готов был терпеть лишения, изгнания, неудобства и холод, лишь бы иметь возможность видеться с ней. Но она никогда не должна была из-за этого пострадать.
— И они испугались, что, проследив за мной, ты выйдешь на наши склады.
«Но я и так знаю, где город», — мысль чётко, по кубикам, сложилась в голове, и, наверное, слишком явственно проступила на лице, потому что она уточнила:
— Нет, склады не в городе. Они… неважно. В общем… я подслушала, как они обсуждают, что со мной сделать — убить или запереть в каком-нибудь подсобном помещении. И я сбежала, пока могла.
«У меня тоже был выбор, — мог бы сказать я. — И я тоже сбежал». Но вместо этого лишь тихо неразборчиво замычал.
— Слышала, что ближайший город к северу отсюда. Мы никогда не встречали других выживших, но… вдруг он уцелел. Вдруг там есть люди, с которыми я могла бы остаться. Мне надо туда, потому что больше некуда. Но одна могу не дойти.
Она взяла меня за руки и посмотрела с мольбой.
— Мне очень надо, чтобы ты меня проводил. Я знаю, что прошу многого, но пожалуйста. Пожалуйста.
Объяснить бы ей, что просить так отчаянно вовсе не обязательно. Я и без того исполнил бы любую её просьбу, а теперь, когда меня больше ничего здесь не держало, и подавно.
Вместо этого я кивнул. Она вымученно улыбнулась и погладила большим пальцем моё запястье. В этом жесте было больше смысла, чем во всей моей жизни с тех пор, как я впервые себя осознал.
* * *
Она сказала, что северный город недалеко. Сейчас я думаю, что в одиночестве мог бы добраться за пару-тройку ночей. Сколько мы шли вдвоём? Сказать сложно. Солнце поднималось и опускалось, мы выходили на широкую полосу шоссе и сходили с неё, чтобы устроиться на ночлег. Днём спал я, ночью она; второй из нас сторожил покой спящего, хоть, случись нам встретить группу мутантов, мы бы не смогли уйти. За спиной у неё болталось ружьё, но и при самом лучшем раскладе оно не спасло бы нас.
Мы двигались ранним утром и поздним вечером. Макушки деревьев щекотали небо, времена суток сменялись по кругу, а мы всё шли и шли. Она порой срывала ягоды, находила какие-то грибы, мне случалось задрать неосторожную птицу, но мы оба были голодны и измождены. Её приветливое лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги. Длинные волосы спутались в колтуны, и она однажды, не выдержав, кое-как обкорнала их походным ножом. Не то чтобы именно это сделало её некрасивой — просто отчаяние не красит никого.
Лучшие мгновения — когда обоим случалось бодрствовать у костра. Мы набивали животы чем придётся, и это немного улучшало настроение, пусть и ненадолго. Я стеснялся своих прежних привычек и сдерживался в её обществе, но однажды забылся — замычал, прикрыв глаза и чуть покачиваясь, пока пальцы правой руки перебирали в воздухе. Меня это всегда успокаивало, и тогда этот нелепый жест тоже подарил немного покоя.
— Ты помнишь, Эл?
Её голос, низковатый и мягкий, прозвучал резко, отвлекая меня от моего занятия. Я открыл глаза и замялся.
Она посмотрел в огонь, а потом на меня. Улыбнулась.
— Ты играл на гитаре. Давно. До… эпидемии. У тебя отлично выходило. И сейчас бы отлично вышло.
Я издал звук, который можно было бы принять за согласие, и отвернулся. В последнее время я слишком много думал о том, чтобы вцепиться ей в шею. Она — слишком много видела во мне человека. Я любил её так сильно, как только может любить тварь с инстинктами вместо памяти. А ещё я был голоден. Тоже сильно. Да, я выносливей человека, но не бессмертен. Я тоже умею умирать от истощения.
Когда я был с ней, то помнил больше обычного — чётче запоминал настоящее и воскрешал в памяти образы прошлого, пусть и не всегда разбирая, что они означают. Но ту ночь я помню особенно хорошо.
Она спала, по-детски подложив ладони под щёку, а я подкидывал хворост в огонь, не давая ему погаснуть. Бездействие меня тяготило; невольно я представлял, что делал бы, если бы не был прикован к этому костру и к ней. Я бы охотился прямо сейчас. Я бы поймал парочку птиц и съел их мясо вместе с перьями, обглодал бы хрящи и высосал бы костный мозг. Может, повезло бы на добычу покрупнее. Косуля? Или даже…
Я скосил на неё глаза. С тех пор, как она прижала меня к себе, я утратил способность охотиться на людей. Что-то внутри меня очень глупо заклинило или сломалось — так я думал. В ту ночь я вдруг ощутил, что застопорившиеся шестерёнки вновь вращаются. Что, если бы я встретил ночью в лесу человека, — я бы не остановился. Я был бы сыт, я был бы удовлетворён. В конце концов, всё моё тело создано для этого.
Но вот же она — ночь, и вот же он — человек. Прямо передо мной, только руку протяни. Расслабившийся и беззащитный. Никакого сопротивления, лишь приятная тяжесть наполнившегося желудка.
Я почувствовал, как во рту скопилась слюна. Затем ясность воспоминаний размывается: смутно помню, как мягко подкрался к спящей, принюхался к кисловатому запаху уставшего тела. Эта кислинка могла бы придать особую пикантность трапезе.
Мои губы сами растянулись, обнажая клыки. Я склонился близко — так близко, что от её аромата закружилась голова. Нам всё равно не выжить вдвоём вот так, подумал я сквозь застелившее разум марево и знал, что я прав. Мы не можем бродить вместе — мы просто слишком разные на совершенно базовом уровне. Ни мутанты, ни люди не примут нас обоих. Вдвоём мы обречены. Ничто не имеет смысла, а я очень, очень хочу есть.
Я застыл в сантиметре от её лица, скалясь и удерживая себя на месте последними крохами воли. Та часть меня, которая пробудилась в момент нашей первой встречи, кричала, вопила, требовала отступить, и я замер, балансируя над пропастью.
— Эл.
Её ладонь легла мне на щёку спокойно и ласково. Глаза посмотрели в мои без тени страха.
Я съёжился, заскулив, и отпрянул от её руки как от калёного железа. Вернулся на своё место, поджав ноги и чуть покачиваясь, чтобы справиться с накатившим следом. А она снова подложила руки под щёку и уснула самым безмятежным сном, словно ей нечего бояться.
В ту ночь боялся лишь я — за нас двоих. Трудностей пути, зыбкости цели путешествия и зверя внутри. Со зверем на время было покончено, но я не сомневался, что он вернётся.
И что я снова брошу все свои силы на то, чтобы его приструнить.
* * *
Недостаточность пищи, отсутствие должного укрытия. Дождь, вымочивший нас с головы до пят — после него она чихала, и её лоб был горячим. Бесконечная борьба за выживание и с самим собой. Придорожный знак. Выдох.
Невдалеке уже маячили силуэты зданий. Она коснулась моего плеча рукой.
— Побудь здесь. Подожди меня. Я проверю, есть ли там люди. Если не вернусь — значит, я нашла их и не могу повидаться с тобой, чтобы не вызвать лишних подозрений. Не жди меня. Уходи как можно дальше.
Я согласно угукнул и проводил взглядом её удаляющуюся спину. После всех этих дней казалось странным, непривычным и очень тревожным отпускать её одну, но делать нечего. Немного порыскав по придорожной полосе, я отыскал вывороченное с корнями дерево и свернулся клубком под ним.
Сон был чутким, и я просыпался едва ли не каждый час, сбегая к месту встречи и забиваясь назад в своё убежище. Наконец, когда солнце стало клониться к горизонту, я нашёл возле знака её. Она покачала головой и махнула рукой, приглашая меня следовать за ней.
Рюкзак её разбух и потяжелел. Я с любопытством косил на него глазом, и, поймав мой взгляд, она самодовольно поправила лямку.
— Еда. Припасы. И… ещё кое-что. Покажу, когда найдём ночлег.
Идея заночевать в городе не была безопасной. Если она не нашла людей, это ещё совсем не значило, что их там нет. Случись им наткнуться на нас — изрешетили бы обоих без лишних вопросов. Мутанты тоже могли бы днём ютиться в подвалах, заброшенных квартирах, магазинах, да где угодно — а ночью выйти на охоту.
Но выбирая между очередной ночью под открытым небом и ночью в сухом, защищённом от ветра и холода помещении, мы не сговариваясь выбрали второе — и чувствовали большое воодушевление на этот счёт.
Город встретил нас оглушительной тишиной. По сравнению с лесом, где постоянно что-то шелестело, шуршало, чирикало и журчало, он казался совершенно безжизненным. Наши шаги и дыхание — вот и все звуки, которые можно было различить в бетонных джунглях. Городские птицы, раньше кормившиеся рядом с человеком, предпочли, видимо, присоединиться к лесным собратьям.
Разбитые или запылившиеся оконные стёкла; покосившиеся вывески, которым некого больше было зазывать. Песок, бороздой скопившийся у бордюра. Растрескавшийся асфальт, из которого то тут, то там пробивались сорняки. Бархатные моховые островки на бетонных стенах. Время источило этот город, и он разваливался, словно гнилой зуб. Попади я сюда ещё полгода назад — и не обратил бы внимания, но сейчас моё сердце ныло, тоскуя о чём-то.
С билбордов на нас смотрели ослепительно улыбающиеся модели — рекламировали всё на свете от крема для лица до машин. Кое-где реклама призывала заботиться о природе или вовремя проходить вакцинацию.
Я замер как вкопанный, переваривая нахлынувшие осознания. Я понимал каждое слово из написанного, более того — понимал, что за этими словами стоит. Какой же пылью обернулось всё, чем мы дорожили раньше. Мы. Я тоже. Смешно и паршиво одновременно.
Но один билборд заставил меня надолго задержать на нём взгляд, хоть я и не осознавал, что меня в нём так взволновало.
— Вакцинация, — шёпотом сказала она. — Настоящая трагедия. Когда всё уже почти рухнуло, вакцина наконец была найдена. Но…
Она вздохнула.
— Потом расскажу. Давай лучше поскорее отыщем ночлег.
Мы облюбовали небольшое подсобное помещение в магазине. Окон в нём не было, но тем безопаснее — зато оно надёжно закрывалось на замок изнутри. Подмигнув, она достала из рюкзака старый тактический фонарь с ручкой и аккумуляторным блоком на боку. Щёлкнула выключателем, предусмотрительно отведя луч света в сторону, чтобы он не бил меня по глазам.
— Надо же, ещё живой.
Она разложила полукругом другие свои находки. Вскрыла ножом жестяную банку и подтолкнула мне:
— Консервы. Холодные, но что есть. Может, завтра найдём генератор и сможем оживить какую-нибудь микроволновку.
Следом она потянулась к какому-то пластиковому кирпичику. Щёлкнуло одно окошко — туда отправилась пара извлечённых из блистера батареек. Щёлкнуло второе — туда отправился кирпичик поменьше. К моменту, когда она нажала на кнопку, сосредоточенно закусив губу, я уже понял, что это такое.
Вспомнил.
«Ты люби, люби меня нежно и светло», — бархатно пропел глубокий мужской голос. Я неловко улыбнулся уголком рта и поскрёб щёку пальцем.
— Твоя любимая песня. Ты так проникновенно её пел.
Но в этом комментарии я уже не нуждался. Мои пальцы помнили металлическое касание гитарных струн. Мои голосовые связки помнили, как сомкнуться, чтобы извлечь звук.
Не сдержавшись, я негромко замычал в тон.
«Мне тебя средь бела дня встретить повезло».
Она наблюдала за мной, поджав ноги и уложив голову на скрещенные руки. Эмоции на её лице были слишком сложными, чтобы я мог их разобрать.
Так мы и поужинали — под вкрадчивый баритон и тихое потрескивание плёнки. Консервы на мой вкус оказались совершенно гадкими, и всё же я съел свою порцию подчистую, запив чистой водой из пластиковой бутылки, и, несмотря на не самый аппетитный ужин, чувствовал себя прекрасно.
Один предмет из разложенных на полу неизменно привлекал моё внимание. Она наверняка это заметила, но не спешила с объяснениями. Перемену в её настроении уловить было несложно — плечи опустились, взгляд рассеянно блуждал по предметам в полумраке — и это беспокоило меня, как и всё, для чего у меня не находилось объяснения.
Наконец она вздохнула и взяла предмет в руку. Покачала в ладони, словно взвешивая. За мутным, исцарапанным пластиком колыхнулась жидкость.
— Я думаю, ты не помнишь. Не можешь помнить. Потому, что, когда прототип вакцины был найден… — она невесело усмехнулась, тряхнув головой. — Ну, мы уже точно знали, что иммунитета у тебя нет. А у меня есть.
Я внимательно слушал, склонив голову вбок. Её слова действительно ничего не пробуждали во мне — ни образов, ни воспоминаний, хотя бы самых смутных.
— Так вот, прототип вакцины. В морозильной камере, где я его подобрала, всё ещё жутко холодно, представляешь? Человечеству стоит молиться на солнечные батареи.
Она явно тянула время, словно издалека подбираясь к чему-то сложному и неприятному. Я напрягся всем телом, жадно впитывая каждое слово. Что, если этот артефакт может меня спасти? Пальцы на ногах сами собой поджались, скрипнув отросшими когтями по плитке.
— Сколько было на него надежд. Не сбылась ни одна. Вакцинировавшиеся всё так же заболевали, если вступали в контакт с носителем вируса и если у них не было иммунитета. Вакцина им совсем ничем не помогла — может, ненадолго успокоила, и только. Но… вскрылось кое-что ещё. Эффект, который вакцина оказывала на иммунных.
Я вытянулся в её направлении, словно так мог лучше слышать. Она потупила глаза.
— Надежд было много, а времени мало. Наверное, они просто не пробовали ставить эксперименты на людях с иммунитетом — в конце концов, нас не то чтобы много, а всё вокруг стремительно катилось к чёрту. Как бы то ни было, иммунные, получившие вакцину, начали мутировать почти моментально. Почему? Я не помню всех деталей, но, ммм, происходила катастрофическая перегрузка адаптивных механизмов или вроде того. Как итог — мутация, стремительная и необратимая. Вирус очень быстро и радикально перестраивает организм. Если бы я не знала тогда, что тоже иммунная, я бы поставила себе вакцину, и…
Она пожала плечами. Договаривать нужды не было. Я не всё понял из её объяснений, но общую суть уловил неплохо. Задумался.
— И может, всё было бы проще, — внезапно сказала она, выдёргивая меня из моих размышлений.
Щелчок вжатого в бедро автоинъектора — быстрее мелькнувшей в голове догадки. Быстрее животного ужаса, разжавшейся в ногах пружины. Мгновение спустя я был рядом с ней и тряс её за плечи в немом отчаянии.
Но было, конечно, уже поздно. Пустой инъектор глухо стукнулся о пол, выпав из разжавшихся пальцев. Всё, на что оставалось надеяться, — что вакцина просрочена, что она испортилась от неправильного хранения или не подействует по каким-нибудь другим причинам.
Сгодилась бы любая.
Я сжал её в своих руках изо всех сил. Наверное, больно — в её глазах опять собралась влага.
— За… чем?
Не сказал — изрыгнул из себя, сам не разобрав, как так вышло. Растянулись губы, напряглась гортань, стукнулся о нёбо язык — вышло неразборчиво и глухо, но вполне узнаваемо. Я почти испугался того, что выкинул мой неповоротливый речевой аппарат, но всё внимание было приковано не к нему.
Она взяла моё лицо в ладони и мягко коснулась лбом моего, глотая слёзы. Я бессильно затих.
— Ты не был чудовищем, пока был со мной. Я не стану им, пока буду с тобой. Не хочу потерять тебя снова, Элиот. Вот и всё.
Вот и всё.
* * *
Несколько невыносимо долгих дней её иммунитет боролся с самим собой, пока мозг тихо тлел. Она тряслась и выла нечеловеческим голосом, билась о пол до крови в беспамятстве, как выброшенная из воды рыба; иногда её рвало. Я держал её за руку, гладил по вздыбившимся позвонкам и беспомощно скулил, впервые увидев трансформацию со стороны. А потом она затихла, и мы обессиленно уснули, проспав весь следующий день. Я — вернувшийся наконец к привычным биоритмам и она — пережившая страшные изменения, которые вывернули её тело наизнанку.
Вечером выбрались наружу. Она сделала шаг за порог — неуверенный, словно впервые училась ходить — и лунный свет мягко осветил её поджарую фигуру. Её лицо осунулось, на лбу бисерно блестели остатки испарины. Глаза запали, волос больше не было. Молочные глаза казались отражением лунного диска.
Отчаяние никого не красит, но никто из нас больше в отчаянии не был.
Я аккуратно коснулся тыльной стороны её руки, наши пальцы переплелись. Она посмотрела на меня, и я поймал этот взгляд.
Прочистив горло, я сказал:
— Мы.
Она улыбнулась.
