Рагнарёк-1916

Луна, галактика Млечный путь, 789-й универсальный цикл

Старший проектировщик Сколль в последний раз проверил показания приборов: посадка прошла штатно, системы корабля исправны, его собственные жизненные показатели тоже в норме. Можно оставить рутину автоматике и заняться тем, ради чего он забрался в этот отдалённый уголок космоса.

Сколль бросил взгляд на голубой диск, висящий над горизонтом, и запустил блок психопортации. Связь с поверхностью планеты была не очень устойчивой – местная звезда приближалась к пику своей активности. Но Сколль не собирался отступать. Первый мир, над заселением которого он когда-то работал, удачно оказался всего в паре световых секунд от его маршрута. Было бы глупо не заскочить сюда.

Старший проектировщик отдал мысленный приказ и слился с инфосферой планеты. Здесь уже была разумная жизнь, как раз вступившая в стадию мировых войн. С его нынешним опытом он бы такого не допустил, но тогда вся их цивилизация хуже понимала законы разума. Сам же Сколль в работе над своим первым миром и вовсе почти не занимался высшими обитателями планеты – ему поручали менее важные генетические цепочки.

И всё-таки Сколль с теплотой вспоминал многое из той своей работы. Особенно он гордился большими умными животными, которые вместо стандартных конечностей со скелетом использовали для манипуляций с предметами куда более подвижный отросток на голове. Помимо того, что этот опыт впоследствии пригодился Сколлю при заселении одного газового гиганта, животное стало ещё и дружеским шаржем на его приятеля Ганешу из отдела ментальных структур. Тот, впрочем, в долгу не отдался: в одной из местных мифологий Сколлем звали гигантского волка, который во время конца света должен проглотить Солнце.

Сколль улыбнулся своим воспоминаниям. Интересно, сохранились ли ещё эти животные? Быстрый поиск по инфосфере показал: сохранились и очень интересно повлияли на многие культуры. А с одним из животных что-то интересное происходило прямо сейчас.

***

Земля, Кингспорт, штат Теннеси, США, 12 сентября 1916 года

– Мама, а там правда покажут слона? А можно будет его погладить? – шестилетняя Дженни аж подпрыгивала от нетерпения и вместе с ней подпрыгивали ее золотистые кудряшки…

– Слон… – проворчал Ричард Аккройд. Он разглядывал ту же афишу бродячего цирка, что привела в восторг Дженни, только эта висела не на уличной тумбе, а на стене бара. Мужчина сплюнул на пол жевательный табак и мрачно хмыкнул. – Попомните мои слова, джентльмены, этот фокус со слоном – хитрый предвыборный трюк чёртовых республиканцев. Притащили в наш город своё партийное животное, и думают, выборы у них в кармане. Нет уж, меня так задёшево не купишь! Особенно если покупает этот мошенник Хьюз, который спит и видит, как бы втянуть нас в европейскую войну.

– Конь на G6? Нет, так я открываю короля. Как же мне спастись от этого слона? Как тебя прижать? – Барри Лукаса, в отличие от большинства жителей Кингспорта, интересовали исключительно те слоны, что обитают на 64 чёрно-белых клетках. Шуму и суете цирковых представлений он предпочитал тишину своего магазинчика, где он предлагал хозяйкам фарфоровые тарелки и супницы, а когда покупателей не было, развлекался шахматными задачами.

Для Рэда Элдриджа слон был такой же проблемой, как и для шахматиста Барри, только это был настоящий живой слон, вернее слониха. В цирковом деле Рэд был новичком и понятия не имел, как вытащить упрямую тварь на сцену. А время её номера, тем временем, неумолимо приближалось.

А для слонихи Мэри проблемой был сам Рэд Элридж, хотя она, конечно, не знала, что его зовут Рэд, а её саму – Мэри. Но зато слониха твёрдо знала, что не хочет никуда идти, что ей хочется сена и покоя, а это маленькое назойливое существо мельтешит вокруг нее и чем-то тыкает, пытается заставить ее выйти к очередной шумной стае, чтобы вставать на задние лапы и заниматься другими бессмысленными вещами. И она всё недовольнее хлопала своими ушами, раздумывая: не пустить ли в дело хобот, и не показать ли наглецу с надоедливой палкой его место.

***

Эти и тысячи других образов плыли через сознание Сколля.

Вот спорят в пересыльной тюрьме польский и русский революционеры.

– Вы даже книгу о слоне назвали бы «слон и польский вопрос!», – сердится социал-демократ на сторонника Пилсудского.

Вот жена действительного статского советника из Петрограда поручает горничной вытереть пыль с трюмо – «поосторожнее с моими счастливыми слониками!» – да не забыть выгулять Мосеньку. И чтобы не смела больше заводить эти глупые разговоры о прибавке жалованья!

– Да как же не просить прибавки, Ангелина Поликарповна? Сейчас такая дороговизна! – пытается спорить Глаша, а сама думает: «Тебе-то не понять, каждый день жрёшь от пуза, сама скоро станешь как твои ненаглядные слоны, все семеро разом!»

Вот Хаати, чьё имя означает «слон», вжимается в землю на дне воронки у реки Сомма, спасаясь от артиллерийского обстрела. Его, как и других индийских солдат, привезли в эту холодную страну британцы, чтобы Хаати воевал с их врагами. Враги эти, на взгляд Хаати, отличаются от британцев только цветом формы. Впрочем, в той грязи, в которую превратили поле боя сентябрьские дожди, все мундиры, да и лица, были одинакового цвета. Поэтому, когда в его воронку скатывается раненый немецкий солдат, Хаати не сразу может понять, кто перед ним: друг или враг?

Слово «слон» разворачивалось в инфосфере, образованной почти двумя миллиардами человеческих сознаний и бесчисленными смутными образами, которые рождали разумы других обитателей планеты. Через это слово, звучащее на тысячах языков, Сколль изучал прошлое и настоящее мира, который он когда-то помогал сделать живым. Ужасался его варварству, восхищался его красотой, разбирался в его загадках. От этого занятия его отвлёк сигнал тревоги.

«Уровень солнечной радиации опасно повысился. Блок психопортации нестабилен. Рекомендуется завершить сеанс», – доложила автоматика.

Сколлю очень не хотелось отрываться от завораживающей многомерной мозаики, какой ему представлялась эта планета. Но правила есть правила.

Он запустил процедуру возвращения в тело, но одновременно произошло ещё два события. На Луне особенно плотное облако частиц солнечного ветра зацепило ту область, где приземлился корабль Сколля, и работа блока психопортации была окончательно нарушена. А в Кингспорте Рэд Элридж не нашёл ничего умнее, чем проткнуть ухо слонихи Мэри крюком.

***

Очередное место, куда её привезли

Боль! Острая штука впивалась ее в тело. Мерзкое маленькое существо потянуло штуку на себя, разрывая плоть. И Мэри, наконец, дала волю гневу. Она обвила мучителя хоботом, бросила на землю и принялась топтать. Крошечная тварь с ее тонюсенькими конечностями извивалась и хлюпала под мощными ногами. Тварь, немного похожая… на нее саму. Некогда спроектированная по ее образу и подобию.

То есть, по ЕГО образу и подобию. Так, что происходит? Откуда у Сколля хобот, немного напоминающий о Ганеше, откуда эти колоннообразные ноги, под которыми превращается в бесформенную массу то, что когда-то звали Рэдом Элриджем. И откуда он знает имя этого куска органики?

Но прежде чем она смогла… он смог найти ответы на эти вопросы, в помещение с клеткой вбежали еще несколько маленьких мерзких существ. В своих передних ногах один тоже держал какую-то штуку. Непохожую на ту, которая всё ещё болталась в её ухе, но блестящую так же неприятно как орудие Рэда Элриджа, как прутья решётки из-за которых было не дотянуться до вкусного сена, как страшные острые палки, которыми ее приучали к подчинению много лет назад. Нет, Мэри… то есть Сколль… то есть… в общем, она не позволит снова делать себе больно!

Слониха бросилась в атаку. Следующий довольно продолжительный отрезок времени развалился на несвязанные фрагменты. Вот Сколль бежит, перебирая непривычными четырьмя ногами, между тканевых шатров и разбегающихся во все стороны обитателей планеты. Вот маленькие мерзкие существа что-то делают с громкими штуками, и Мэри больно жалят злые железные пчёлы, которых умеют делать люди.

Вот маленькая – маленькая даже на фоне обычной крошечности этих существ – фигурка с золотистой вьющейся шерстью в ужасе закрывает глаза. Сколль бежит прямо на неё, но другая фигурка с криком «Дженни!» в последний момент выдёргивает её из-под сотрясающих землю исполинских ног.

Вот позади громыхают выстрелами жалящие палки, ревут моторы железных повозок – вроде той, в которой Мэри перевозили от одной толпы зрителей к другой, а мимо несутся каменные норы человеков.

Вот, загнанную в угол, обессиленную, изжаленную пулями Мэри запирают в клетке. Поодаль, опасаясь к ней приближаться, мерзкие маленькие твари толпятся и галдят, глядя на неё. Словно зрители на очередной стоянке, только зрители злые – некоторые кидают в неё камни. Для этих зрителей нет смысла вставать на задние ноги или приветственно махать им хоботом – за это всё равно не накормят.

Вот Мэри засыпает и ей снятся родные леса, в которых она гуляла с мамой и еще какое-то железное, но не опасное пространство, которое живущая в ней железная пчела называет «звездолёт». Проснувшись, она больше не сердится на зрителей, мерзкий Рэд Элридж понёс наказание, а для остальных она снова готова выступать. Только пусть её сначала покормят. Поэтому слониха подчиняется приказу знакомого человека и идёт за ним, вот только её приводят не на сцену для выступления. Прежде чем Мэри успевает понять, что к чему, ей на шею накидывают толстую железную лиану – Сколль сообщает, что это называется «цепь» – и огромная железная лапа – «подъёмный кран» – начинает тянуть вверх, вынуждая Мэри встать на задние лапы, словно в чудовищной версии её привычного выступления. И как на выступлении, на мучения слонихи стоит и смотрит огромная толпа зрителей.

Железная лиана душит Сколля, тянет вверх – туда, где в небе ещё виднеется белёсый кружок спутника этой планеты, а на нём надёжно укрытый в одном из кратеров покоится недостижимый звездолёт с его лишённым сознания телом. Он пытается рвануться туда, восстановить связь с блоком психопортации, но слишком туго давит цепь, слишком мало кислорода поступает в мозг. Сознание путается, мерцает, мир вокруг проваливается в черноту… однако это ещё не конец.

Одно из звеньев цепи не выдерживает и рвётся. Слоновья туша падает наземь. Заднюю левую ногу пронзает острая боль, а сквозь всё его тело прокатывается тошнотворный хруст – вроде того, который издавал вчера Рэд Элридж. Свобода! Вскочить и бежать! Но Сколлю уже не встать – конечность сломана. А мерзкие маленькие твари уже накидывают на шею новую цепь, и та снова тянет вверх – к недостижимому звездолёту и к смерти, чёрной и пустой словно космос.

На этот раз все звенья выдержали. Мэри умерла, повешенная на железнодорожном кране, и Сколль умер вместе с ней.

***

Луна

Вернее умер Сколль-учёный, Сколль – старший проектировщик. Сколль Яростный, Сколль-желающий-всё-растоптать был жив и, наконец, свободен. Он выбрался из кресла жизнеобеспечения и принялся метаться по рубке, немногим более просторной, чем та клеть, где он дожидался казни.

«Внимание, обнаружены наведённые ментальные структуры, опасные для психического здоровья. Рекомендуется…»

Он отключил медицинскую систему. Чушь! Сколль Смертоносный ещё никогда не чувствовал себя таким здоровым и сильным. Его больше ничего не душило. Внутри кипела поистине слоновья мощь. И он собирался соединить эту мощь с последними техническими достижениями своей цивилизации и обрушить на головы жалких букашек, которые посмели стрелять в него, гонять его своими примитивными автомобилями меж примитивных строений, сдавливать его горло цепью.

Но что же с ними сделать? Может, как в той идиотской легенде, которую сочинил болван Ганеша, лишить их Солнца? Конечно, Сколлю не по силам проглотить звезду как его мифическому тёзке, чудовищному волку. Но можно поколдовать с резервным генератором и направить его на звезду, вон туда, где по характерным пятнам уже видно копящееся напряжение. Небольшой взрыв, и на планету обрушится вспышка, какой та ещё не видела. Плазменная волна сорвёт с жалкого шарика его атмосферный щит, безжалостное всепроникающее излучение превратит жалких тварей в подобие жаренных баварских колбасок. Леса будут гореть, застилая небеса чёрным дымом, океаны кипеть! А над всем этим Рагнарёком будет плыть чудовищный волк, слепленный преобразователем материи из космической пыли.

Мрачная и величественная картина… которой никто не увидит. Они все умрут слишком быстро и не успеют осознать всю мощь Сколля Немилосердного. Не успеют обратить к нему бесполезные мольбы. Не будут прятаться по щелям и норам в тщетной попытке спастись.

И что же тогда с ними делать? И тут Сколля осенило: слоны! Эти дикари, этот неудачный эксперимент, чьё моральное развитие безнадёжно отстало от технического, убили его вместе с несчастной слонихой. Так пусть теперь слоны убивают их.

Ему пришлось потратить немного времени, чтобы отключить автоматику и перевести корабль на ручное управление. К счастью, система контроля доступа не знала, что он перестал быть старшим проектировщиком и стал Старшим пожирателем солнц. Сколль ввёл код доступа, и корабль подчинился его воле. Стал продолжением карающей длани.

«Мне возмездие, и аз воздам», – прорычал Сколль Неумолимый и принялся вводить команды.

***

Земля, 13 сентября 1916 года

– Мамочка, а слонику было больно? – шмыгает носом Дженни. – А ему не скучно будет лежать под землёй?

– Нет, доченька, слоник устал и хочет отдохнуть.

– Как дедушка? А можно я тоже положу ему сверху цветочек?

Женщина гладит дочь по голове, глядя на рабочих, которые как раз кончили засыпать яму с трупом взбесившейся слонихи. Может, и не стоило брать Дженни посмотреть на это зрелище, но она так вчера напугалась. Пусть знает, что слон-убийца больше не вернётся…

Но одновременно с тем, как ладонь матери легла на макушку Дженни, демонстрирующей ей припозднившийся ирис, рука Сколля легла на приборную панель машины возмездия, в которую Старший истребитель недостойных превратил свой корабль.

Чернокожий здоровяк из команды могильщиков устало опёрся о лопату. Дело сделано, слониха закопана. Можно немного отдохнуть, а потом обменять нежданный приработок на пару бутылок холодного пива. Вдруг земля под его ногами вспучилась, надулась огромным горбом и опала. Убитая слониха Мэри восстала для мести.

Словно в ожившем ночном кошмаре мать Дженни видит, как слоновий труп вырывается из-под земли и расшвыривает рабочих. Мэри, как будто стала больше. Да нет, точно стала, и всё продолжает расти. У неё появляются бивни, и вскоре они окрашиваются кровью. Хоботом Мэри снимает одного из рабочих со своего бивня и отправляет в рот.

Сколль довольно усмехается.

– Ешь, мой товарищ по несчастью, расти. Мы с тобой растопчем весь этот гнусный городишко!

Впрочем, этим планы Сколля не ограничивались. Он намеревался подойти к делу со всеми своими фантазией и профессиональными навыками и устроить этой недо-цивилизации такой рагнарёк, что Ганеша с его безвкусными выдумками поперхнётся от зависти.

***

Звяк. Стаканы столкнулись, желтая жидкость в них колыхнулась.

– Бьюсь об заклад, джентльмены, это чёртовы республиканцы натравили на нас слониху. Помянем несчастную тварь и того бедолагу, что она растоптала. Да… А если на выборах победит Хьюз, нас с вами ждёт что-то похуже вчерашнего светопреставления. Не побоюсь этого слова, слонопокалипсис.

Собутыльники Ричарда Аккройда разражаются пьяным гоготом, но почти сразу смех стихает. Виски в поставленных на стол стаканах снова колышется. Раз, другой. Напиток ритмично покачивается, отзываясь на гулкие приближающиеся шаги. ОЧЕНЬ тяжёлые шаги.

Ричард Аккройд бросается к окну, и в следующий миг оно взрывается облаком стеклянных осколков, а проникший внутрь толстенный – почти как человеческое туловище – серый хобот хватает его и утаскивает наружу.

– Слонопокалипсис… – бормочет другой выпивоха, враз протрезвев от ужаса. В следующий момент вся компания и бармен гибнут под обрушившейся на них крышей.

***

– Отличный выбор, мэм. Заходите ещё.

Барри Лукас завернул фарфоровую пастушку и, потеряв к покупательнице всякий интерес, вернулся к шахматному задачнику. Кажется, он наконец понял, как прижать незримого оппонента.

Барри берёт ладью и хочет съесть вражеского слона, который попортил ему столько крови, но Сколль, вычленив его поток в инфосфере, решает разыграть иную партию.

Барри вдруг замирает, так и не поставив ладью на доску. Обречённый слон вдруг начинает стремительно расти, расшвыривая прочие шахматные фигуры. Барри пятится назад, не веря своим глазам. Островерхая фигура, увеличившись до размеров человека, соскакивает с прилавка на пол и устремляется на Барри. Некоторое время продавцу посуды удаётся уворачиваться от слона, прятаться за разлетающимися на доски и фарфоровые черепки стеллажами, но в конце концов дьявольская шахматная фигура всё же загоняет его в угол.

Глядя на свою разгромленную лавку и на разгоняющегося для последней атаки чёрного слона, Барри вдруг слышит у себя в голове чей-то издевательский голос.

– Кажется, вам мат…

***

– Да, парни, гунны гвоздят не по-детски, – усмехается пожилой капрал, прислушиваясь к немецкой канонаде. – Но вот что я вам скажу, самую жаркую битву этой войны проиграли и мы, и они.

– Кто же тогда выиграл, сэр? – спрашивает молодой солдат.

Остальные бойцы подаются поближе, чтобы услышать очередную занятную байку. Капрала любят за то, что он всегда находит, чем подбодрить своих людей. А бодрость им сегодня ох как не помешает. Ещё час-другой артподготовки, и немцы снова попытаются атаковать их позиции.

– Пчёлы. В той битве победителями вышли пчёлы, – говорит капрал. – Это было ещё в первый год всей этой мясорубки. Мы высадились при Танге, чтобы выбить мерзавцев из Восточной Африки. Мой полк наступал через джунгли, немец стрелял по нам из пулемётов, и пули разрушили чёртову уйму пчелиных гнёзд. А африканская пчела, это, доложу вам, не чета девонширской или корнуолльской. Она и крупнее, и злее. И как принялись эти пчёлы жалить что нас, что немцев. Пришлось уносить ноги.

Солдаты довольно гогочут.

– А знаете, с кем бы я повоевал? – говорит другой солдат, судя по говору, австралиец. – Со страусами. Никакого житья от них нет честному фермеру.

– Лучше уж стрелять по страусам, чем по людям, – философски замечает третий. – По крайней мере, они не смогут в ответ лупануть по тебе из пушки.

Солдаты снова смеются, но у Сколля свои представления о забавных шутках.

В километре от веселящегося блиндажа британцы замаскировали полсотни танков, готовя их к первому испытанию в реальном бою. Преобразователь материи получает команду, и боевые машины начинают меняться, обретая слоновьи черты.

Топча всё на своём пути, паля из пушек и пулемётов, торчащих там, где у живого слона полагается быть бивням, железные чудовища разделяются. Часть начинает наступать вдоль линии британских окопов. Под многотонной железной ногой гибнет сражавшийся с пчёлами капрал-весельчак и большинство его слушателей. В живых остаются лишь двое – австралиец, ненавидящий страусов, и молодой офицер связи, который тайком от сослуживцев пишет истории о выдуманных краях и сочиняет для них языки.

Выбравшись из-под обломков брёвен, когда-то служивших крышей блиндажа, будущий писатель думает: «Вот так и падёт Гондолин».

Вторая часть слонов-танков пересекает линию фронта и отправляется наводить свои порядки на немецкой стороне. Сколль не настроен кого-либо щадить, тем более что командующий одной из немецких батарей, до войны заядлый охотник, часто сетовал, что собрал почти всю большую африканскую пятёрку, то есть подстрелил носорога, буйвола, льва и леопарда. Для полной коллекции ему не хватало лишь слона. Что ж, Сколль предоставит этому убийце возможность добыть недостающий трофей… А нет, не предоставит. Железный слон растаптывает батарею вместе с её командиром, вминая пушки и людей в жирную французскую грязь.

Британское и немецкое командования принимают атаку чудовищных боевых машин за вражеские действия и пытаются сопротивляться, но тщетно. Железные слоны с противоестественной верткостью уклоняются от артиллерийских снарядов и, поднимая хоботами брёвна и погнутые орудийные стволы, меткими бросками сбивают посланные против них аэропланы-бомбардировщики. На германской стороне один из слонов растаптывает заготовленные для химической атаки ёмкости с хлором и желтовато-зелёное облако ядовитого газа заполняет окопы, отчего те немногие, кого миновали стальные ноги и артиллерийский огонь, корчатся в агонии, выкашливая кровавые сгустки.

А между двумя этими лавинами смерти уже вторые сутки сидят в воронке Хаати и Ганс. Индиец экономно поит раненного врага из своей фляги и думает, как ему быть. Убить? Но этот стонущий от боли мальчик ничего ему не сделал. Если подумать, то гораздо более страшный враг для Хаати и его страны не он, а британцы. Бросить здесь и ползти к своим? Это – то же самое, что обречь немца на смерть, притом мучительную. Тащить на себе? Но дотащит ли он? И в какую сторону тащить? К чьим траншеям?

Вдруг что-то привлекает внимание индийца. Канонада стала тише, отдалилась. Он бережно устраивает голову немца на подсумке – тот стонет во сне что-то насчёт своей муттер – и подбирается к краю воронки. Выглянув, Хаати видит как сквозь облака дыма по полю битвы к нему шествует сам бог Ганеша, принявший облик железного слона. Его правый бивень – в точности как в легендах – обломан.

– Поделись со мной своей мудростью, как мне спасти этого человека, – кричит Хаати приближающемуся стальному гиганту.

***

Некоторое время Сколль развлекался, наблюдая за жалкими попытками дикарей остановить стальную лавину его слоно-ботов. Затем он поручил боевые действия простенькому искусственному интеллекту, который не без иронии назвал Ганнибалом, и обратил свой взор на столицу этой истерзанной войной страны.

– Добрый господин, подайте на пропитание ветерану, что лишился зрения при Ипре, – жалобно протянул Пьер.

Невидимый прохожий ускорил шаги и растворился в звуках города. На самом деле Пьер не участвовал в битве под Ипром, его глаза не выжгло боевыми газами. Нищий был слеп от рождения, но теперь на улицах Парижа попрошайничало столько реальных и притворных калек, что приходилось пускаться на разные хитрости и даже так подаяния едва хватало, чтобы не умереть с голоду.

Пьер снова опустился на своё место недалеко от Июльской колонны на площади Бастилии. Что-то слегка коснулось его щеки. Муха. Точным ударом нищий прихлопнул насекомое и отбросил прочь. Интересно, а как видят мир мухи? Если бы он мог променять свою жизнь слепого попрошайки на жизнь мухи, но обладающей зрением, стоило бы оно того?

Ответа на это вопрос Пьер найти не успел. В той стороне, куда он отбросил муху, завозилось на земле что-то большое. Ладонями и задницей Пьер ощущал всё усиливающиеся вибрации мостовой. Нечто большое и тяжёлое двигалось в его сторону. Лошадь? Нет, как будто оно тяжелее. Да и подков не слышно, шаги незримого существа были куда более мягкими. Пьер попытался отползти, но нечто легко нагнало его, нависло. Высоко над собой Пьер слышал тяжёлое дыхание, ноздри щекотал странный запах, вроде того какой бывает после грозы. Он осторожно вытянул руку и ладонь наткнулась на тёплую кожистую поверхность, покрытую редкой шерстью. Пьер пошарил руками: тёплое и кожистое оказалось огромной – вроде очень толстого дерева – колонной, уходящей куда-то вверх.

А потом нога-колонна поднялась и прежде, чем Пьер успел понять, что же перед ним находится, слон его раздавил. Этого слона Сколль собрал из молекул органики почти на том самом месте, где когда-то стоял другой слон – недостроенный монумент в честь побед Наполеона. В том числе, небольшая его часть была образована из раздавленной Пьером мухи.

– Как там говорится на здешнем языке? Ne faites pas une montagne d'une taupinière? Не делай из мухи слона? Ну а я сделал, – осклабился Сколль и отправил своё творение нести смерть и разрушение.

***

Потом он вспомнил о другом городе, который привлёк его внимание перед тем как… перед тем как люди попытались го убить. Мысль Сколля устремилась на восток.

Где-то здесь жила жадная женщина, которая не хотела повысить жалование своей прислуге и верила, что семь фарфоровых слоников на полке трюмо уберегут ее от несчастья. Сколль сконденсировал атмосферную влагу, формируя в небе над Петроградом семь ледяных глыб в форме слонов, и одну за другой впечатал их в этот дом. Теперь на месте удара поднялось столько пыли, что девице Глаше никогда ее не вытереть.

А где, кстати, она сама? Вот она, выгуливает мопса по той части Суворовского проспекта, которая лет пятнадцать назад носила название Слоновой улицы. Что ж, Глаша, хозяйка этой собаки уже мертва, можешь больше не исполнять ее приказов. Впрочем, ты и сама осуждена на смерть, как и все прочее человечество.

Сколль сотворил ещё парочку слонов, и хотя не нашлось никого, кто мог бы это оценить, они были – во всём кроме размера – точными копиями животных, обитавших на этом месте во времена императрицы Екатерины Второй.

– Фас, – приказал он.

***

Глаша снова выгуливала Моську и ругала про себя скупердяйку Ангелишку.

– Ну ничего, гадина, придёт и на нашу улицу праздник, – бормотала она, вспоминая рассказы брата о тех разговорах, что звучат на заводах и в казармах петроградского гарнизона. – Недолго вам, барам, кровь народную сосать осталось.

Вдруг глазам девушки предстало… неописуемое.

Впереди по улице воздух сгустился, замерцал тысячами искорок, стал уплотняться и темнеть, образуя собой массивную фигуру. Закричали женщины, кто-то принялся креститься, кто-то матюгнулся. Моська залилась отчаянным лаем и, вырвав поводок из ослабевшей Глашиной руки, бросилась в атаку на бесформенное нечто.

Впрочем, уже не бесформенное. Неясны фигуры стремительно обретали плотность и объём, оборачиваясь двумя гигантскими слонами. Как на лубочных картинках, только эти выглядели не забавными, а разъярёнными и очень опасными.

Народ бросился врассыпную, и один из слонов принялся преследовать бегущих вдоль по улице. За ним на земле оставались изуродованные лепешки тел. Второй слон двинулся в противоположную сторону улицы – туда, где окаменев от ужаса, застыла Глаша. Под ногами у него заходилась отчаянным лаем Моська. Слон медленно поднял ногу…

Глаша осознала, что она делает, уже на бегу.

– Назад, дура! – крикнули сзади.

Или это внутренний голос попытался остановить её самоубийственный бросок? Ну зачем спасать пса ненавистной Ангелишки, рискуя собственной жизнью? Но Мосенька то ведь не виновата, что хозяйка у неё из кровопийц. Мосенька едва ли не единственная, кто всегда был ласков с Глашей. А это чудовище сейчас её раздавит.

Эти мысли промелькнули в голове за секунду, а в следующую Глаша вихрем пронеслась под опускающейся ногой, схватила мопса на руки и… полетела на мостовую, запутавшись в подоле платья. Камень больно ударил в локоть и рука отнялась, взвизгнула полупридавленная Моська.

Глаша с трудом перевернулась на спину и встретилась взглядом с парой огромных чёрных глаз в которых – она сама не знала, как это поняла –читались разум и безбрежная, чёрная ненависть, рядом с которой Глашина недавняя злоба на Ангелишку была как лёгкое облачко рядом с грозовой тучей.

Под этим почти физически ощутимым потоком ненависти затихла даже Моська. Мопс больше не скулил, только крупно дрожал и жался к Глаше. Слон снова поднял ногу.

– Пощади – прошептала Глаша в чёрные глаза смерти, но она знала: не пощадит.

Той рукой, что ещё слушалась её, девушка попыталась отпихнуть Моську подальше от себя. Пусть хоть та уцелеет, когда гигантская нога превратит Глашу в кровавую лепёшку навроде тех котлет, что давеча ели Ангелишка с ейным мужем.

***

Кингспорт лежал в руинах, где-то за оставшимися от домов грудами кирпича ещё прятались немногочисленные выжившие, но большинство жителей городка были мертвы.

Мэри, вымахавшая уже ростом с секвойю, методично прочёсывала руины, ловила тех, кто пытался убежать, хоботом и отправляла в свою огромную пасть. Она уже несколько раз прошла Кингспорт взад и вперёд и снова оказалась там, где всё началось – возле втоптанных в землю останков железнодорожного крана.

Слониха подцепила бивнем двускатную черепичную крышу, лежащую на земле, и откинула в сторону. Так и есть! Под крышей пытались спрятаться ещё две козявки. Находящаяся без сознания женщина с окровавленным лицом и девочка с когда-то золотистыми, а теперь серыми от пыли кудряшками. Хобот устремился к новой добыче.

– Плохой слон! Не трогай маму! – закричала Дженни.

Но гигантский слон всё тянул свой хобот. Хотел съёсть мамочку, как он съел уже очень многих. Когда же он уже наестся? Может предложить ему что-то вместо мамы?

Дженни смотрит сухими – слёзы давно кончились – глазами на свою ладошку, которая до сих пор что-то сжимает. Ирис, который она хотела положить на могилку злой, но всё-таки несчастной слонихи.

– Это моя мама! Съешь лучше цветок! – прокричала она в огромный хобот и протянула измочаленные остатки ириса.

***

Жестокая радость овладела Сколлем. Он нагнал на обитателей этой меркой планетки достаточно ужаса. Сполна расплатился за мудрое и доброе животное, повешенное на железнодорожном кране – чудовищная метафора того применения, которое местные, с позволения сказать, разумные обитатели, нашли своему прогрессу.

Ещё немного возмездия, и можно будет закончить его грандиозную драму: довершить дело при помощи солнечной вспышки или столкнуть планету с Луной.

Вот только… что-то было не так. Чей-то голос пробился сквозь содрогающуся от боли и страха инфосферу.

– Как мне спасти этого человека? – спросил одного из слоноботов человек в грязной военной форме, указывая на своего врага.

– Никак, – хотел ответить Сколль. – Вы не достойны спасения.

Но так ли это? Разве этот солдат не служил доказательством обратного?

– Съешь луше цветок! – прокричала маленькая напуганная девочка и протянула чудовищу сиренево-зелёный комок, чтобы спасти свою маму. Девочка, которая пожалела Мэри. Девочка, которая хотела погладить слона.

– Пощади, – прохрипела девушка, которая бросилась навстречу смерти, чтобы спасти собаку.

Таких историй были тысячи и миллионы, но он не видел их, ослеплённый яростью и болью, оставленных в наследство умирающей слонихой. Жители этой планеты были жадными и жестокими, но между ними встречались и другие: смелые, добрые и честные. Они писали книги о любви к людям, они шли в тюрьмы и на виселицы потому, что верили в свободу и справедливость, они делились, когда не хватало самим, и прощали, когда прощать было не за что.

– Я не имею права растоптать эти ростки разума, что пробиваются сквозь кровь и грязь, – сказал себе Сколль.

Он отдал приказ, и боевые слоноботы застыли, а потом стали быстро ржаветь, распадаясь на куски. Слоны-убийцы, крушившие города планеты, исчезли в запахе озона, и воздух с хлопком заполнил образовавшиеся пустоты. Эпидемия стремительно прогрессировавшей слоновьей болезни перестала распространяться. А на руинах Кингспорта чудовищная слониха прежде, чем раствориться в воздухе, осторожно взяла с десткой ладошки измочаленный ирис.

Этого было недостаточно, но он не мог отменить все те смерти и разрушения, которые уже причинил. Не знал, как исправить нанесённый вред. Впрочем, на фоне идущей там внизу мировой войны вред был не таким уж и значительным.

Оставалось только улететь и оставить аборигенов самих разбираться с последствиями их варварства. Включить обратно мед-систему и снять наведённые ментальные структуры. Подправить бортовые журналы. И никогда, никому не рассказывать о том, что он сделал.

Это было логично. Но… но это не было путём разума. Не было путём, который показали ему лучшие из аборигенов.

Если Сколль не знает, как исправить свои ошибки и помочь этой несчастной планете, возможно, знают его коллеги? Надо связаться с начальством и запросить помощь. Конечно, для него это будет означать потерю любимого дела, уважения соплеменников и, вероятно, пожизненный ментальный надзор…

Сколля это не волновало. Его больше ничего не волновало. Всё, что он чувствовал, была огромная усталость. Бывший старший проектировщик запустил модуль гипер-связи и стал ждать ответа, думая о маленькой девочке, которая хотела погладить слона.