Последний Оазис на обломках человечества

Пустыня испытывала его терпение, Маади был всего лишь человеком и уже начинал проигрывать в этом противостоянии. Песок жёг ноги, в лицо его жалили пригоршни горячей пыли, а солнце зависло в самой середине неба и как будто совершенно не собиралось двигаться. Он оторвал слезящийся взгляд от своих лёгких сандалий и поднял голову — безбрежное море песка простиралось перед ним, и он бы не более, чем песчинкой, затерявшейся в этом пространстве. Единственным, что нарушало однообразие, — была цепочкой его следов, которая постепенно теряла очертания. Впереди не было ничего, способного выступать ориентиром, однако он должен был продолжать движение.

Маади очень хотелось отдохнуть, хотя бы на несколько минут опуститься в тени и перевести дыхание. Одна такая остановка позволила бы ему вытерпеть испытание пустыней, она бы напитала его уставшее и иссохшее тело энергией, и он бы продолжил движение через ненавистные пески, но здесь, под выжигательным прожектором солнца не было ни единого предмета, способного отбрасывать тень. Естественно, кроме него самого, конечно, но в собственной тени спрятаться невозможно, поэтому ему оставалось лишь терпеть и заставлять обожжённые ноги совершать новые шаги.

В тех местах, где кактусы пропороли его одежду, кожа начинала зудеть. Он оставил колючую стену за спиной, но та как будто не желала выпускать его из своих жалящих объятий. Его руки, плечи, бёдра и шея были покрыты многочисленными царапинами, они не были достаточно глубоки, чтобы причинить вред его здоровью, однако создавали такой сильный дискомфорт, что тот наравне с пустынным зноем начинал сводить его с ума. К проступившим на коже капелькам пота и крови приклеивался песок, Маади был покрыт им с ног до головы, временами ему начинало казаться, что дышит он исключительно песком, и тот перекатывается внутри его тела при малейшем движении.

Ноги его запнулись, тело начало заваливаться вперёд, и ладони погрузились в полуденный жар. Оказавшись на четвереньках, Маади вскрикнул, но вставать не торопился, несмотря на боль в руках и жжение в коленях, он продолжал стоять, пользуясь этими мгновениями для отдыха. Слегка повернув голову в том направлении, откуда он шёл, Маади заметил неровную, петляющую цепочку своих следов, а за ней тёмную протяжённую линию, идущую параллельно горизонту. Выходит, он не так уж сильно успел удалиться от кактусов, хотя ему казалось, что он прошёл через них довольно давно.

Нужно двигаться дальше… Секунду он колебался, раздумывая над тем, а не продолжить ли ему маршрут ползком, но сразу отказался от этой идеи. Маади поднялся и сквозь ткань. Заменявшую ему головной убор, поглядел на солнце, застывшее посередине неба. Он упорно начинал подозревать, что с самого утра оно не сдвинулось ни на градус.

Отряхивая колени от песка — бессмысленное действие в его положении — он случайно коснулся рукой кармана и сразу нахмурил брови, нащупав лежащий в нём предмет. Маади вытащил и уставился на яблоко, сочный, спелый фрукт никак не вязался с засушливым пейзажем, к тому же он был уверен в том, что не брал с собой яблок, когда покидал Оазис. На его руке лежало прохладное искушение, Маади почувствовал, как рот начинает наполняться слюной, а челюсти сами собой раскрываются в предвкушении укуса. Вот то, что поможет ему преодолеть пустыню, вот подзарядка, в которой он сильно нуждался, вот решение его проблем, нужно только съесть яблоко…

Размахнувшись изо всех сил, он швырнул яблоко прочь от себя. Наличие плода в его кармане внезапно напитало его таким гневом, что он проделал сотню шагов, ни разу при этом не споткнувшись. Нет, он давно пришёл к мнению, что яблоки играют в этой истории определённую роль, оно не просто так оказалось в его кармане именно в этот момент. Он точно знал, что до того, как он упал, в его кармане не было никакого яблока. Пока он ещё не мог объяснить почему, но твёрдо знал, что ему нельзя есть эти яблоки, тем более сейчас, когда он проделал такой длинный путь.

Маади не позволит сбивать себя с курса, он переступит через искушение и будет идти вперёд, пока не достигнет конца пустыни. Он не сомневался в том, что у пустыни имеется конец.

Высунув язык, он в тысячный раз провёл им по растрескавшимся и высушенным губам, в голове он чувствовал гулкое гудение, глаза пульсировали в соответствии с его сердцебиением. Маади понял, что сознание начинает ускользать от него. Он рухнул на колени, успев подумать о том, что его воля много сильнее тела. Он ненавидел свою слабость, он не хотел проигрывать пустыне, но та не считалась с его мнением. Она продолжала опалять его горячим дыханием под неподвижным солнцем.

***

Демиург и Хранитель, глаза которых напоминали звёздное небо, смотрели на упавшую человеческую фигуру. Они сидели на гребне дюны и наблюдали за мучениями беглеца.

— Мне кажется, в этот раз он продвинулся немного дальше. — Проговорил Демиург, он подул, и струя его горячего дыхания достигла лежачего тела, присыпав его слоем песка.

Хранитель ничего на это не ответил. Он уже успел устать от этой игры, никогда не приносившей ему удовольствия.

Демиург молчал какое-то время, видимо, ожидая отклика от Хранителя, потом вновь заговорил:

— Но всё-таки не настолько, чтобы достичь конца пустыни. Его пример показывает, что я правильно рассчитал расстояние. Если уж и он не может выбраться, значит, никто из Оазиса никогда не пересечёт пустыню.

Хранителя аж скривило от самодовольства, проступившего на лице Демиурга, тот явно гордился своей выдумкой и считал её величайшей идеей после Конца.

— Ловко ты подсунул ему яблоко. — Продолжал Демиург, не замечая или не желая замечать недовольства своего единственного собеседника. — Сначала я был уверен в том, что он съест его. Никогда раньше не видел такого самообладания. Если бы все люди имели такую выдержку, то всё могли пойти по другому пути.

Это было его излюбленной темой для разговоров, Хранителю казалось, что он успел выслушать все возможные сценарии Конца человечества, но каждый раз Демиург выдумывал новую версию, а ему оставалось только слушать. Хранитель был подчинён Демиургу, а потому не мог покинуть своего господина без разрешения. Он был его последним слугой, и эта роль давалась ему с превеликим трудом.

— Отнеси его обратно. — Приказал Демиург. — Положи возле Оазиса и проследи за тем, чтобы на него наткнулся кто-нибудь из жителей.

Хранитель много раз выполнял это требование, но сейчас решился на вопрос, который никогда прежде не давал ему покоя:

— Но почему не позволить ему умереть? Разве он не заслужил этого?

Демиург поднял на него глаза, видевшие гибель человечества.

— Я больше не хочу допускать смертей там, где их можно избежать. Ты знаешь, что в Оазисе осталась последняя горстка людей. Нет нужды терять кого-то из них из-за таких недоразумений. Они умрут в свой черёд, но ничья жизнь более не прервётся умышленно.

— Но ведь он страдает! — Хранитель махнул в сторону лежащего на песке тела. — Он сам хочет выйти из этого круга! Если ты не даёшь ему добраться до конца пустыни, почему бы не дать ему умереть, чтобы прекратить его мучения?

— Потому что я дал оставшимся людям жизнь, и не желаю, чтобы они пренебрегали моим даром. У них есть Оазис, есть яблоки и вода. Они не знают горестей, они счастливы как никогда прежде. Я хочу, чтобы они пользовались этим. Ему нет смысла умирать, потому что у него в запасе ещё долгая жизнь.

Хранитель решил прекратить этот ни к чему не ведущий спор, он не был согласен с позицией Демиурга, он не мог принять концепцию навязываемого счастья. Раньше люди умели больше свобод в этом вопросе, но после Конца Демиург решил окружить их такой заботой, что та постепенно начинала приобретать свойства опеки.

— Отнеси его обратно к Оазису. И пусть в будущем он ест больше яблок. — Демиург подвёл черту их разговора и направился в ту сторону, где заканчивалась пустыня.

Хранитель знал, что его господин часто отправлялся туда смотреть на обломки человечества, видимо, наблюдая за оставшимся разрушениями, он преисполнялся искренней любовью к тем, кому удалось избежать Конца.

Хранитель расправил крылья, поднялся в воздух и на лету подхватил лежащего человека. Лицо мужчины покрылось красными пятнами ожогов, поэтому Хранитель легко прикоснулся к его щекам своими пальцами, снимая воспаление и возвращая коже привычный цвет.

Они летели до той поры, пока в зоне видимости не показались пальмы Оазиса. Хранитель разместил свою ношу как можно ближе к границе деревьев, а сам отправился на поиски того, кому надлежало стать спасителем беглеца.

***

Губ коснулось что-то прохладное, и Маади почувствовал, как в пересохшее горло проникают капли жидкости. Часть его помнила, что пить ни в коем случае нельзя, но уставшее тело отбросило все подозрения и приникло к этой животворной влаги, вбирая её в себя. Он пил с такой жадностью, будто боялся того, что в будущем его лишат этой возможности.

— Не торопись, не торопись. Воды у нас много, позволь себе передышку.

Голос был знакомым, Маади попытался открыть глаза, и по ним сразу же ударило солнце. Вторая попытка вышла более успешной, на этот раз ему удалось рассмотреть очертания склоняющегося над ним человека. У того была длинная борода и большие по-детски невинные глаза.

— Это я — Ниильф. — Подсказал улыбающийся старик и вновь приложил к губам Маади влажную ткань. — Ты, видимо, решил прогуляться да не оценил своих сил. Интересно, сколько бы ты валялся под солнцем, если бы я на тебя случайно не наткнулся?

Внимание Маади зацепилось за слово «прогуляться», да он в самом деле куда собирался сходить, но куда он мог идти? Зыбкие образы плясали на самой периферии его сознания, в ногах чувствовалась тяжесть, и ещё он помнил опаляющее солнце.

— Держи, это немного приведёт тебя в чувство. Придаст сил и освежит голову. — С этими словами Ниильф протянул ему половинку яблока.

Маади послушно открыл рот. Рука непроизвольно прикоснулась к карману, да только он этого не заметил. Сладкий вкус свежего фрукта сразу наполнил его жизнью, непонятные воспоминания и подозрительные тревоги стали покидать его голову, оставляя после себя приятную пустоту.

Как приятно было лежать на тёплом песке, который перестал быть обжигающим, вгрызаться зубами в яблочную мякоть и просто смотреть на небо. Где-то над ним суетился Ниильф, Маади не всегда видел его бородатое лицо, но точно знал, что старик не оставит его в одиночестве. Судя по всему, он упал или перегрелся на солнце, а Ниильф заботится о нём, потому что так принято в Оазисе — все заботятся друг о друге, и поэтому жизнь здесь так прекрасна.

— Пить… — Прошептал Маади, и Ниильф сразу бросился исполнять его просьбу.

Бородатый старик с детскими глазами открыл бутыль, опустил в неё край своего рукава, а затем поднёс пропитанную влагой ткань к губам Маади.

— Ещё яблочка? — Поинтересовался Ниильф, убирая в сторону высосанный досуха рукав.

Маади кивнул.

— Думаю, нам лучше убрать тебя с солнца, тебе необходимо отдохнуть и прийти в себя. Давай-ка попробуем тебя поднять.

Ниильф упёрся ногами в землю и двумя руками потянул Маади вверх, тот поднялся, однако было заметно, что его до сих пор шатает. Двух яблочных половинок было недостаточно для того, чтобы убрать боль из ног Маади, но тот уже не помнил, когда успел так сильно устать. Чувство было такое будто он пробежал несколько километров.

— А где это ты так успел пораниться? — Внезапно спросил Ниильф, разглядывая руки Маади.

Тот удивлённо перевёл взгляд на своё тело и обнаружил множество царапин и ссадин, проглядывающих сквозь дыры в одежде. Его предплечья были буквально исполосованы мелкими кровоточащими ранками. Тоже самое наблюдалось и на ногах и пальцах.

Маади не знал, откуда взялись эти повреждения, наверное, он мог упасть с песчаного бархана, но поблизости не было ни одного места, подходящего для падения. Несмотря на съеденные кусочки яблок он всё же ощущал покалывание в конечностях и неприятный зуд, пронизывающий всю кожу.

— Я не знаю. — Ответил он на вопрос Ниильфа, продолжая изучать царапины на руках.

— Ну ладно, с этим можно будет разобраться и позже. Сейчас главное отвести тебя в тенёк, положить возле источника, и всё пройдёт. Ты, верно, проголодался, что скажешь насчёт нескольких яблок?

Маади и вправду был голоден за нескольких человек, его живот урчал пустотой, напоминая о длительном воздержании от еды. Как давно он не ел? И почему он не ел? Маади не знал ответов, он отмахнулся от лишних рассуждений. Предоставив старику вести себя по тенистым тропинкам, он представлял, как в скором времени опустит болящие ступни в прохладный источник и растянется на его берегу.

***

Маади сидел на берегу источника и держал в руках тонкую палку. Его лицо было сосредоточенным, он собирался с мыслями, но сделать это было не так-то просто. Со всех сторон его окружала бьющая фонтаном жизнь, отвлекавшая от серьёзных размышлений: в воде плескались дети, они строили замки из песка, брызгались и громко смеялись, взрослые стояли возле источника, их лица светились радостью и счастьем, некоторые жевали налитые соком яблоки. Один лишь Маади не принимал участия в этом празднике жизни, он слегка постукивал палкой по колену, не зная, с чего начать свой рисунок.

После долгих сомнений он начертил в песке круг, изображавший Оазис, и сразу задумался о том, что это место представляет из себя. Оазис был клочком плодородной земли, расположенным посреди пустыни, здесь были высокие деревья, источники питьевой воды и, конечно же, яблоневые деревья. Поразительный контраст с раскинувшейся во все стороны пустыней, если подойти к границе деревьев, то на до самого горизонта взгляду предстанут лишь безрадостные песчаные пейзажи и сухие дюны. Он долго наблюдал за пустыней и в конце пришёл к выводу, что в ней не водится никакой жизни, она необитаема и мертва. Удивительно, но никто кроме него не придавал этому большого значения, людей совершенно не интересовало происходящее за границей Оазиса, в какой-то степени они даже старались не смотреть в сторону пустыни, благо обильные древесные поросли предоставляли им такую возможность. Мысли и жизни людей были ограничены размерами Оазиса, и они не испытывали необходимости выходить за эти рамки.

Маади несколько раз обходил Оазис, и он оказался не таким уж и большим, во много раз меньше пустыни, чьи размеры никак не укладывались у него в голове. Иногда у него возникали мысли попробовать перейти пустыню, но они казались какими-то нереальными. К тому же достаточно быстро они покидали его голову. Но всегда возвращались обратно.

При всей своей отталкивающей внешности пустыня манила его к себе, звала и притягивала. Он часто выходил на границу Оазиса и смотрел на спокойное море песка, Маади видел его при солнечном свете, наблюдал в сиянии звёзд, даже в своих собственных снах ему грезились необъятные просторы дюн. Он хотел знать, что скрывается за ними.

С тех пор, как на него наткнулся Ниильф, прошло несколько дней. Маади обратил внимание на то, что старик, как ему показалось, предпочёл как можно скорее забыть об этом происшествии. Видимо, не хотел даже думать о том, что приключилось с Маади и где он получил свои ранения. Оттянув рукава, Маади осматривал свои царапины, с момента своего возвращения он успел изучить все уголки Оазиса, но не нашёл ничего, способного оставить такие множественные порезы на коже. Не было ли это признаком того, что царапины он получил за пределами Оазиса? Но было ли такое возможно, потому как он ничего не помнил!

Он обвёл изображение Оазиса ещё один кругом, если что-то, оставляющее царапины, и было, то находиться оно должно было на порядочном расстоянии от границы деревьев, иначе его было бы заметно, но как Маади не вглядывался ему ничего не удавалось различить в разогретом воздухе, висящем над пустыней. Итак, у него имелись две окружности, пространство между которыми было заполнено пустыней, но что лежало за пределами второго круга?

Мысль, мысль, мысль… Прозрачная, растворённая в других воспоминаниях, едва уловимая мысль билась внутри его головы, как надоедливая муха, но Маади никак не мог ухватить её. Он силился вспомнить, отыскать в своей памяти какой-то намёк, но все усилия выходили тщетными, что-то ускользало от него, никак не давалось в руки, и это раздражало его! Маади готов был рвать на себе волосы, если бы это помогло пробудить его память!

Детский смех заставил его вынырнуть из непролазных дебрей воспоминаний. Его глаза, уставшие от созерцания рисунка на песке, пробежались по беззаботной детворе, по стоящим в теньке взрослым и выхватили из толпы бородатое лицо Ниильфа. Старик сразу помахал ему рукой, в другой он сжимал яблоко и откусывал от него. Маади ответил на приветствие вялым кивком и вновь вернулся к своим размышлениям.

Случайное появление Ниильфа придало его мыслям новое направление, Маади ощутил прилив озарения, главное было не упустить, его внимание привлёк вовсе не бородатый старик, а яблоко, от которого тот откусывал. Этот самый обычный фрукт почему-то вызывал в сознании Маади отторжение, вот только бы суметь докопаться до причин этого.

Он попытался сосредоточиться на яблоках. Во всём Оазисе они были единственным продуктом питания, они росли повсеместно, здесь и шага нельзя было сделать без того, чтобы на них не наткнуться. И дети, и взрослые употребляли их в пищу, никто никогда на них не жаловался, но откуда тогда у Маади к ним недоверие? Почему он считал их опасными?

Он опять поднял глаза, более дюжины людей в данный момент перекусывали яблоками, совершенно безбоязненно отправляли в рот кусочки и с большим наслаждением пережёвывали. Здесь не было никакой угрозы, но откуда тогда взялись его сомнения?

На протяжении суток Маади не ел яблок, да всё это время он ходил голодным, но при этом чувствовал, как мысль в его голове как бы заостряются, приобретают большую осмысленность. Он намеренно воздерживался от еды, стараясь придать своему рассудку ясность. Маади начинал видеть определённую логику в законах Оазиса. Доходил он до этих мыслей впервые или в нём оживали призраки прошлых воспоминаний? Ему казалось, что эту цепочку рассуждений он проходил прежде, но катастрофически не мог проследовать по ней сейчас.

Он знал, что существует связь между яблоками, пустыней и его царапинами на его теле, что всё это — звенья одной цепи, ведущей к великому откровению, которое он пытается постичь или которое он уже когда-то постигал. Яблоки растут только в Оазисе, пустыня окружает Оазис, и никто не хочет смотреть в её сторону, потому что…

— Привет, дружище. Выглядишь каким-то грустным. — Раздался над ним голос Ниильфа.

Маади едва сдержался, чтобы не вскочить и не ударить старика. Дверь памяти стремительно закрывалась, нить рассуждений таяла в его сознании. Его знания вновь смешивались в запутанный клубок, теряя всякое понятие о последовательности.

— И сидишь в полном одиночестве. — Ниильф положил ему на плечо руку, и от неё пахло яблоком. На всякий случай Маади отодвинулся немного в сторону.

— Просто немного устал. — Как спокойнее ответил Маади.

— Так почему не съешь яблочко? — Спросил старик, протягивая руку и срывая висящий у него над головой плод. — Ничто так не снимает усталость, как хорошее яблоко.

С этим Маади спорить не мог, он на собственном опыте знал, что яблоки весьма быстро восстанавливают силы, но в этом и заключалась главная ловушка их положения.

— Пока не хочу, — проговорил Маади и, заметив недоумённое выражение на лице Ниильфа, вынужден был добавить. — Может быть, чуть позже. Обязательно съем.

Он принял предложенное яблоко и положил на песок рядом со своим рисунком.

— Творческий настрой? — Не унимался Ниильф, заглядывая через плечо Маади на выведенные в песке окружности. — Пытаешься что-то изобразить?

Маади расслышал в вопросе нечто большее обычного интереса — некую обеспокоенность.

— Нет, нет просто ковыряю песок. — Ему показалось, что такой ответ в некоторой степени успокоил Ниильфа.

— Тогда не буду тебе более мешать! — Старик наклонился к нему так близко, что кончик его бороды защекотал нос Маади. — Очень советую тебе отведать плодов с этого дерева, они изумительны.

Маади добродушно кивнул подмигнувшему ему старику и изобразил на лице улыбку. Он изо всех сил старался удержать в голове образ, мелькнувший перед ним в тот момент, когда Ниильф прервал его одиночество. Бородатый старик очень медленно отходил в сторону, но как только тот удалился на вполне безопасное расстояние, Маади с бешенной скоростью принялся водить палкой по песку. В том месте, где проходил второй круг, он начал изображать высокий вертикально стоящий куст, усеянный колючками. Он точно видел такое странное растение, и там было огромное множество подобных ему.

Он силился запечатлеть гаснущий образ, выводил кончиком палки корявые линии, но так и не успел довести работу до конца. Вдруг поднявшийся ветер потревожил песок, служивший ему холстом, а через пару мгновений по берегу пробежала стайка детей, окончательно растоптав карту Маади.

Переломив палку, он в отчаянии бросил её в высокую траву, а сам пошёл прочь от источника, надеясь отыскать тихое место, где удастся собраться с мыслями.

***

До самой ночи он топтался по мягким дорожкам Оазиса, пытаясь придать разрозненным образам в голове большую ясность. Ветвь практически каждого дерева пригибалась под тяжестью висящих на ней яблок, но Маади и дальше продолжал воздерживаться от еды. Население Оазиса нельзя было назвать большим, поэтому совершенно не удивительно, что до наступления сумерек Маади успел ещё раз увидеться с Ниильфом.

Несколько заданных старику вопросов натолкнули Маади на мысль о том, что Ниильф не помнит, как наткнулся на него за границей деревьев. Словно этого момента не происходило, он искренне вылупил глаза и осведомился, что ему было делать по ту стороны границы? Он никогда не имел привычки прогуливаться под палящим солнцем, всегда предпочитая ему прохладную тень деревьев. И зачем ему вообще подходить к границе, если внутри Оазиса есть всё, в чём он нуждается.

После этого Маади постарался как можно быстрее отделаться от старика. Из их беседы выходило, что Ниильф не помнил о том, как помогал Маади вернуться в Оазис. Конечно, его можно было заподозрить во лжи, но Маади читал на его лице все признаки честности, а потому не сомневался в словах старика. Возможно, при иных обстоятельствах это заставило бы его задуматься над реальностью своих воспоминаний, но он имел неопровержимое доказательство того, что за пределами Оазиса с ним что-то приключилось. На это указывало его исцарапанное тело и тот рисунок странного растения, который он начал выводить на песке.

Давно напрашивавшаяся догадка пришла к нему при свете звёзд — яблоки влияли на память. Их постоянное употребление сглаживало из памяти события, а чувство голода вечно подпитывало этот механизм, вынуждая принимать всё новые и новые порции очищающего память средства.

Вслед за откровением (показавшемся ему смутно знакомым) появилось и очевидное решение: ему необходимо было покинуть Оазис, чтобы найти то место, в котором он поранился, а по возможности продвинуться дальше и понять, от чего их ограждает пустыня.

Маади мог отправиться в путь хоть сейчас, но на месте его удерживало чувство голода, но одно яблоко могло перечеркнуть все появившиеся в его голове мысли. Ах, если бы у него была возможность поместить куда-то свои идеи, вынести их из головы и доверить какому-нибудь предмету или иному человеку. Однако из всех доступных вариантов у него был только песок, но тот не годился для записей из-за сильного ветра и других жителей Оазиса. Единственным вместилищем его догадок выступала его голова, и только на неё ей он мог положиться в этом вопросе.

Поколебавшись между голодом и знанием, Маади предпочёл выбрать второе, ясные мысли стояли выше сытого желудка, поэтому, не теряя времени, он сразу приступил к осуществлению своего замысла. Неуловимой тенью он прокрался мимо засыпающих жителей Оазиса, пересёк границу деревьев и ступил на остывающих песок пустыни.

Изначально он взял завышенный темп, к этому его побуждали холодные ветра, гуляющие между дюнами, но не в меньшей степени ускорения его ногам придавало ощущение приближающейся тайны. Он спешил найти ответы на интересующие его вопросы, он стремился разобраться в происходящем и понять, кому и зачем понадобилось лишать людей памяти таким необычным образом.

В ночной темноте и на просторе пустыни все направления казались абсолютно одинаковыми, Маади заметил на небе яркую звезду и стал двигаться так, чтобы она всегда находилась перед ним.

Он старался не задумываться над собственным безрассудством и отказывался признать всю самоубийственную необдуманность своего путешествия, а между тем очень много факторов играли против него: голод давал о себе знать, но пока Маади способен был терпеть его муки; усталость должна была проявиться позже уже при свете солнца; нехватка воды; знойная жара и отсутствие чёткого ориентира с наступлением дня… Ему хватило смелости махнуть на это рукой, отстраниться от суетных мыслей о слабости и невозможности пути, сейчас его рассудком владела тяга к открытиям. Ему хотелось дотянуться до основ мироздания и определить свое место в нём.

Он не имел ни малейшего понятия о преодолённом расстоянии, но, когда первые лучи солнца поползи из-за горизонта, Маади увидел нечто, нарушающее унылую монотонность пустынного пейзажа. Прямо перед ним и насколько хватало глаз вытягивалась длинная стена, отчётливо виднеющаяся на фоне светлеющего неба. Этот вид придал ему сил, и он наперегонки с солнечным светом стал приближаться к этой стене.

Чем ближе он подходил, тем сильнее удивлялся, из общей массы он вычленял отдельные причудливые формы. Выше кустов, но ниже деревьев Оазиса, это были вытянутые растения, ощетинившиеся множеством острых колючек и растущих так близко, что проход между ними представлялся крайне болезненным. Но иного пути у Маади не было.

***

Демиург не являлся самой могущественной сущностью, но стал таким после постигшего все сферы мира Конца. На деле он оказался единственным уцелевшим Творцом, а потому всю сохранившуюся у него силу пустил исключительно на созидание — в мире и так практически не оставалось того, что можно было разрушить.

Стремясь использовать свой талант с наибольшей выгодой, он воссоздал Оазис, наполнил его деревьями и ручьями, певчими птицами и мягким песком, потом обнёс его пустыней — этим немым и жестоким надзирателем, призванным стоять на страже человеческих рубежей, и только в самом конце перенёс людей в Оазис.

Со стороны могло показаться, что Оазис — это тюрьма, из которой никому нельзя выбраться, но сам Демиург воспринимал её как крепость, защищавшую людей от самих себя. Он стремился оградить их от ужасов Конца. Там, где заканчивалась пустыня, лежали обломки человечества — перемолотые в пепел города и выжженные моря, растрескавшиеся кости и ставшие пылью континенты. Демиургу не хотелось, чтобы последние люди на земле помнили о произошедшей трагедии, им и без досталось немало боли и горечи, многие из них до сих пор носили на телах уродливые отметины жестоких войн, но не помнили об их происхождении.

Со всей любовью, на которую он был способен, Демиург старался окружить их заботой и, видя их счастливые лица, не мог не ощущать гордость. Его стараниями у них появилась новая жизнь, у них было чистое, свободное от пагубного влияния место, они не нуждались в еде, обширные кроны деревьев заменяли им кров, но главное — он исцелил их память, вылечил те раны, которые проникают глубже всего. Демиург забрал все их страхи и переживания, лишил всех уцелевших мрачного прошлого.

Конечно, он даже близко не был абсолютным Творцом, поэтому был ограничен во многих вещах: весь пищевой рацион Оазиса состоял из яблок, только этот фрукт ему удалось взрастить в возведённом им живом уголке. Вдобавок к этому получившиеся яблоки несли в себе лишь временный эффект, для того чтобы память не возвращалась, необходимо было регулярно есть их. А ещё не все оказывались одинаково восприимчивы к их воздействию. Этот упрямец Маади нарушал заведённый порядок вещей, и даже сам Демиург не мог постичь, почему сотворённые им плоды обладают меньшей властью над этим человеком.

Но самое главное его огорчение лежало за пределами пустыни.

Он никак не мог влиять на обломки человечества. Изначально Демиургу казалось, что со временем он начнёт понемногу наводить порядок и обращать мёртвые обломки в новый источник жизни, но бесплодные попытки следовали одна за другой, и на этом поприще он вынужден был признать поражение, а потому с ещё большим рвением старался обеспечить всеми возможными благами население Оазиса.

Следует дополнительно отметить, что изначально стены из кактусов не существовало, потребность в ней возникла после того, как один из людей предпринял первую попытку пересечь пустыню, чем несказанно удивил как Демиурга, так и его помощника Хранителя.

В своём упорстве человек продвинулся так далеко, что превзошёл все самые смелые расчёты Демиурга и вынудил его усилить меры предосторожности. В тот раз только сильнейшая песчаная буря, поднятая Демиургом, остановила Маади, и пока Хранитель относил его уставшее тело к Оазису, сам Демиург возводил стену из кактусов. На большее у него просто не хватало мощи. Он мог бы изобрести в этом месте высокие горы или глубокий обрыв, мог запустить вихревые смерчи, но подобные усилия могли ослабить его и, как следствие, подставить под угрозу всех жителей Оазиса.

Ему пришлось довольствоваться стеной из плотно стоящих кактусов, причём разместить её так, чтобы её не было заметно из Оазиса. Людям незачем было видеть странное сооружение на горизонте, для них мир должен был исчерпываться границей деревьев и порогом пустыни.

Эта работа сильно измотала его, но всё же он нашёл в себе силы продлить пустыню ещё на несколько километров за пределы кактусовой стены. Изнемогая от божественной усталости, он окинул результаты своих трудов и оказался ими доволен. Но как же велико было его удивление в тот момент, когда тот же человек покинул Оазис и вновь стал углубляться в пустыню!

Временами он доходил до колючей стены, довольно часто обессиленный Маади падал перед ней, и покорный воле Демиурга Хранитель относил его обратно, где беглеца всегда встречали жители Оазиса со свежими яблоками в руках. Считанные разы ему удавалось прорваться через кактусы, но у него никогда не получалось дойти до конца пустыни. Те несколько километров, что прибавил к ней Демиург, оказывали решающее влияние на состояние беглеца.

Вот и в этот раз вернувшись с унылого созерцания обломков человечества, наполнивших его безмолвной тоской, Демиург увидел, как Маади подбирается к кактусовой стене. Он опустился на дюну возле Хранителя и в который раз приготовился смотреть на то, как человек будет противостоять его замыслу.

***

Высота стены примерно в два раза превышала рост человека так, что, стоя прямо под ней, приходилось задирать голову, чтобы увидеть кусочек голубого неба. Несмотря на спешку и набирающую силу жару, Маади уделил её осмотру приличное количество времени. Изначально он пытался отыскать какой-нибудь лаз или прореху в плотном строю кактусов, но вскоре вынужден был отказаться от этой идеи. Стена тянулась в обе стороны от него и насколько хватало глаз, нигде не прерывалась. У него в голове всплыл рисунок, выведенный на песке: окружность внутри другой окружности, глядя на стену, он не сомневался в том, что она опоясывает Оазис.

Отметины на его теле однозначно указывали на то, о чём забыла голова — ему ранее приходилось бывать здесь, и судя по многочисленным царапинам он не ограничился поверхностным наблюдением.

Лёгкая одежда не защищала его от торчащих во все стороны игл, но тем не менее Маади постарался прикрыть рукавами локти и крепко стиснул манжеты в ладонях. Оттягивать момент погружения в колючие заросли более не имело смысла, поэтому он смело шагнул внутрь кактусовых дебрей. Практически сразу солнце скрылось, его окружила приятная прохлада, но он совершенно не обращал внимания на эти мимолётные удобства, так как все силы прилагал к тому, чтобы внимательно осматривать пространство перед собой и следить за тем, чтобы коснуться как можно меньшего количества игл.

Увернуться от всех направленных в его сторону уколов не было ни единой возможности, а потому весьма скоро на его теле выступила первая кровь. Маади неосторожно опустил ногу и тихо вскрикнул, когда кактус проткнул его сандалий и впился в нежную кожу ступни. В следующее мгновение он ощутил жжение в плече, отдёрнул его и уколол ладонь. Новые порезы пролегали прямо по старым, но Маади продолжал продвигаться вперёд.

Только чудом ему удалось сохранить глаз, в последний момент он отвёл голову в бок, и острая колючка царапнула его по скуле. По щеке потекла кровь, и Маади не стал упускать возможности немного подкрепиться. Языком он ловко подхватил солоноватую жидкость и смочил высушенные губы, потом он остановился, слизал кровь с ладоней и предплечий и стал пробираться дальше.

Впереди в просветах между кактусами уже виднелась пустыня, но как же медленно он к ней приближался. Маади шёл на жёлтый цвет песка, за каждый шаг сражаясь с зелёными зарослями. Один рукав разорвался и теперь висел грязными лентами, цепляясь за колючки. Интересно было бы знать, как на его внешний вид отреагировали бы жители Оазиса, возбудил бы он в них подозрения и вопросы или заставил бы скорее сорвать яблоко и забыться?

Раздвинув плечом последнюю преграду и отделавшись заключительной порцией боли, Маади наконец-то сумел вырваться из кактусового плена и ступить на горячий песок. Ему удалось справиться с преградой, но радость от содеянного была крайне мимолётной, ведь по эту сторону кактусовой стены он не увидел ничего нового — всё та же унылая пустыня и отдалённый горизонт.

Но раз у него на пути стояла эта стена, раз она преграждала ему дорогу, то значит на другом её конце должно было что-то находиться! Она не могла появиться здесь просто так, в её расположении Маади наблюдал умысел. Препятствие лишь убедило его в том, что он движется правильным путём. Но что могло находиться за пустыней? И, главное, кому понадобилось это скрывать?

Раздираемый вопросами и воодушевляемый успехом, Маади стал удаляться от стены, цепочка его неровных следов тянулась от кактусов и начинала петлять меж дюн. Он был единственным человеком в пустыне, и всё своё неистовое тепло солнце направляло исключительно на него. Он не прошёл и сотни шагов, как из его тела выветрились даже отдалённые воспоминания о прохладе кактусовых зарослей Маади стремительно терял силы, но заставлял себя переставлять ноги.

Иногда ему казалось, что он топчется на месте, в такие моменты он оборачивался назад и убеждался в том, что за ним остаются следы, правда, их очень быстро заметал ветер. Теперь он смутно помнил, что когда-то уже шёл этой дорогой, вся цепочка умозаключений, связывающих воедино яблоки, пустыню и кактусы, отчётливо проступала в его голове, его подозрения приобретали форму твёрдой убеждённости, но параллельно с этим тело его начинало подавать признаки угасания. Чем в большей полноте перед ним открывался чей-то замысел, тем медленнее давался каждый шаг.

Под конец у него не осталось сил терпеть, Маади повалился на обжигающий песок и стал пальцем рисовать всё, что открылось ему под действием голода. Он потерял сознание прежде, чем успел изобразить хотя бы что-то. Горячий ветер сразу налетел на его наброски и очень быстро разметал их по пустыне.

***

Как Маади бился над загадкой Оазиса и стремился отыскать истину, так и Демиург прилагал усилия, чтобы постичь человеческую природу. Согласно его картине мира люди должны были жить и наслаждаться дарованным им Оазисом, а не сбегать из него в безжизненную пустыню, надеясь неизвестно на что. Он обеспечил их всеми условиями, но не всем они пришлись по вкусу.

Лежащее на песке тело скрывало в себе тайну, постичь которую Демиург был не в состоянии, поэтому он просто смотрел и поигрывал горячим ветром. Колыхание воздуха выдало появление Хранителя, испытывавшего, как подозревал Демиург, к беглецу некую смесь жалости и сострадания. Следовало бы посчитать, сколько раз Хранитель относил тело этого человека обратно в границе деревьев. Возможно, он успел привязаться к человеку гораздо сильнее, чем того требовал заведённый миропорядок.

Демиург бросил взгляд на своего слугу и заметил, как в глазах того промелькнул упрёк. Хранитель ничего не стал говорить, но Демиург догадывался, что молчание даётся ему большой ценой.

— Полкилометра не дошёл до места, где он упал в прошлый раз. — Вставил Демиург, как будто бы Хранителю это было неизвестно. С тех, пор как они вели наблюдение за попытками этого человека, они вполне могли составить карту всех его перемещений.

— В прошлый раз я спросил, почему ты не даёшь ему умереть, теперь спрошу, почему ты не хочешь показать ему то, к чему он так сильно стремится? — Его слова застали Демиурга врасплох. Слишком неожиданной была только что высказанная мысль. — Почему бы не показать ему обломки человечества, если он так сильно к этому стремится? Если раз за разом в нём просыпаются воспоминания и заставляют его покидать Оазис? Я могу отнести его к обломкам…

— Я для того и возводил Оазис, чтобы люди не видели, во что превратили свой мир! Наша цель — оградить их от этого! Защитить! Я не хочу и не допущу, чтобы они страдали…

Последняя фраза повисла между ними, и Демиург заметил, как изменились черты лица Хранителя.

— Не хочешь, чтобы они страдали? — Его крылья гневно взметнули облако пыли, а рука указала на недвижное и обожжённое тело. — А чем он занимается прямо сейчас по-твоему? Причащается к земным благам? И возносит нам с тобой молитвы?

— Уйми свою строптивость! — Голос Демиурга прогремел над пустыней, и небо над ними стало чуточку темнее. — Этот человек и сам не знает, чего хочет! Он рвётся к правде, хочет сорвать последний покров, но не понимает, что это сведёт его с ума! Окончательно сломает в нём то, что мне с таким трудом удалось восстановить! Неведение — это лучшая защита, которую я могу ему дать! Ты хочешь привести его туда, где разлагается труп старого мира? Где все вещи обрели Конец? Думаешь, он будет за это благодарен?

— Думаю, в таком случае его цель осуществится! — Воздух вокруг Хранителя вибрировал, он слишком долго сдерживался, и сейчас накопленное в нём несогласие находило выход. — Я не говорю, что всем людям нужно посмотреть на обломки человечества, только одному, только ему! Он сможет найти покой!

— О каком покое ты можешь говорить, если знаешь, что ничего кроме беспокойства и чёрного страха он там не приобретёт! Иногда мне начинает казаться, что мы с тобой служим разным целям! Хотя это не так! После Конца на наши с тобой плечи легла огромная ответственность, и мы должны терпеливо нести это бремя, а заключается оно в защите уцелевших людей! Пойми же, горстка жителей Оазиса — это все, что осталось от человечества! Я не смогу взять глину и вылепить из неё новых людей, даже наших совместных усилий не хватит на создание человечка, а потому каждый из выживших представляет для меня ценность, и я не могу подвергать их жизни риску! И никому не позволю приближаться к обломкам человечества! Им хватило страданий!

Хранитель понимал, что их спор ни к чему не приведёт, он просто не сможет заставить Демиурга смотреть на мир по-другому, а значит, на протяжении предстоящих вечностей их конфликт будет только усугубляться — не самое хорошее начало для новой эпохи. Демиург свято верил в благожелательность, и не желал думать, что она вполне может произвести зло.

— Ты лицемерно подменяешь понятия. — Уже на порядок тише проговорил Хранитель, опустив глаза книзу. — Ты выдаёшь свою волю за — их, ты крайне несправедлив по отношению к тем, кто сильно от тебя зависит. Ты лишаешь их выбора.

— Справедливость! — Оскорбился Демиург. — Не вмешивай сюда это понятие! Или ты позабыл, что справедливость, а вернее её полное отсутствие в прошлом мире было выдумано самими людьми! Они сами заложили те зёрна, что стали корнями всех бед и привели к Концу! Даже не упоминай при мне о справедливости, быть может, где-то среди обломков валяется её изувеченный труп, пусть там и остаётся. И о каком выборе ты говоришь? На одной чаше весов идеальный мир, где они не испытывают нужду, а на другой — обугленные кости, никто не станет выбирать второе…

Хранитель весьма красноречиво посмотрел на заметаемое песком тело. Демиург перехватил его взгляд.

— Он просто не знает, чего хочет…

— Он-то как раз прекрасно знает, чего хочет — увидеть, что скрывается по ту сторону пустыни!

— Мне виднее, что там он не найдёт ничего хорошего! И это не обсуждается. Это решение я принимаю от лица и во имя их всех. Я не позволю ни одному человеку и близко подойти к обломкам! А сейчас самое время отнести его в Оазис и привести в чувство.

На мгновение Демиургу показалось, что Хранитель не подчинится его приказу, пойдёт против его воли и откажется выполнять свою работу, но тот не проявили агрессии по отношению к своему господину. Демиург видел, как Хранитель очень бережно поднял на руках тело, сдул с лица прилипшие песчинки и оторвался от земли. Они полетели в сторону Оазиса.

Оставшись наедине, Демиурга охватило чувство полного опустошения, он не испытывал такой беспомощности с того самого момента, как вдребезги был разбит старый мир. Он знал, что сомнения не должны испытывать его натуру, но в подобные моменты прогибался под их натиском. У них не должно было быть разногласий, все противоречия должны были умереть вместе с обломками человечества, но они пережили Конец и отравляли их возвышенное существование.

Никогда прежде акт творения не казался ему таким обременительным испытанием, а ведь всё дело было лишь в одном маленьком и беспомощном человеке, который даже не представлял масштаба тех проблем, что ставил перед Демиургом. Один человек выбивался из стройного миропорядка, один элемент выделялся из общего организма, одно существо служило доказательством несовершенства и ограниченности силы Демиурга.

И Демиург начинал страшиться того, что из-за беглеца ему придётся пересматривать всю животворящую механику организма.

Как всегда, в моменты тягостных раздумий он решил отправиться к обломкам человечества, чтобы на дне бурлящего прошлого разглядеть старые ошибки и не допустить их повторения.

А в это время Маади открыл глаза в тени деревьев и успел ухватиться за некие образы, опутывающие его сознание, его голова полнилась недоступным для других знанием, на смену которому очень быстро пришёл яблочный вкус во рту.