Парадокс Штайнбергера, или бляха, Муха и чернуха

Работать в полицию я пошел из-за бляхи. Дед частенько по праздникам надевал парадную форму, и маленький я часами мог любоваться огромной бляхой на его ремне — блестящей, с рельефным изображением полицейского с собакой. Иногда я просил потрогать, гладил фигурки и думал, что когда вырасту, хочу себе такую же. Вот и пошел. Тем более — работа выглядела несложной: сиди себе в отделении, помогай гражданам искать потерянное да время от времени стой красиво на торжественных мероприятиях — ничего такого, что я бы не смог освоить.

Я подал документы в ближайшее к дому отделение и в назначенный день получил на руки вожделенную форму с бляхой и жетон. Будущие коллеги встретили меня радушно, показали мой стол, уютную кухоньку и прочие незатейливые удобства. Было их трое: Ло — миниатюрная девушка с собранными в конский хвостик черными волосами; Али, молоденький мальчик с едва проклюнувшейся бородкой, и Марк — сероглазый шатен с тяжелым взглядом. Ло была старшей.

За обедом Марк подсел ко мне:

— Слыхал про парадокс Штайнбергера?

Я помотал головой — жизнь не сталкивала меня с парадоксами. Он удовлетворенно кивнул:

— Уязвимее всего ко злу то общество, которое полностью избавлено от зла.

— И? — Не понял я.

— Или. Штайнбергер — один из старых полицейских боссов, на которых мы молимся. Так что готовься, придется тебе знакомиться со злом.

— И откуда же я возьму это зло, если на Земле его нет?

— О, в архивах полиции есть много такого, чего, вроде бы, не должно быть на Земле. Ведь зло в любой момент может прийти извне! — Он сделал страшное лицо, и я рассмеялся.

— Ты про инопланетян, что ли? Мы же даже не знаем, существует ли во Вселенной иная разумная жизнь. Как мы можем что-либо предполагать о ней?

— Никак. Поэтому мы просто тренируемся, на всякий случай: стрелять, драться врукопашную, носить защитный костюм и держать язык за зубами.

Бездна открылась передо мной уже на следующий день. Тренировки проходили на подземных этажах, перед началом я подписал бумагу о неразглашении. Помимо стрельбы и драк в комплект обязательных для полицейского занятий входили и более удивительные вещи. По разбросанным вещам и пятнам грязи определять, что могло произойти. Собирать всевозможный мусор в пластиковые пакетики, искать отпечатки и фотографировать все подряд. Раз в неделю мы играли в игры, где половина отделения должна была мыслить и действовать, как преступники, — слово-то какое — то есть делать зло, а вторая — бороться с первой. Раз в месяц мы смотрели кино — не простое, про любовь и путешествия к дальним звездам, а старое, плохого качества, про всякую жуть. В первый раз я не смог видеть происходящее на экране, отвернулся и все оставшееся время изучал коллег: Али сидел, опустив глаза в пол, Ло смотрела фильм с отрешенным видом, а Марк — внимательно, с тревожным напряжением на лице. После сеанса Ло подошла ко мне и строго, без лишних эмоций, сказала:

— Надо пересилить себя. Мы должны быть готовы к разным сценариям.

Впрочем, большую часть времени мы все же занимались приятной рутиной: принимали обращения от граждан, искали утраченное, в общем, как и положено, помогали людям.

Так, за работой, я и познакомился с будущей женой. Анника не уследила за своей собакой, и та убежала в неизвестном направлении. Трекер был, говорилось в заявлении, но сломался, а новый она не успела заказать. Я увидел ее на фото — тонкую, белобрысую, хрупкую, — и вызвался искать. В конце концов, животные меня любят.

Отследить собаку по записям с камер не составило проблем. Уже через десять минут я знал, что животное деловито пересекло двор, как будто точно знает, куда идет, вышло на набережную, где его увидела и забрала с собой пожилая женщина. Спустя еще полчаса я стучался в двери к собаколюбивой даме:

— Мережкин Антон, полиция. Вы с утра подобрали пса...

Женщина встретила меня поджатыми губами:

— Нельзя животное доверять таким хозяевам.

Блудный зверь, напротив, радостно завилял хвостом. Я похвалил даму за бдительность. Она слегка оттаяла и все же отпустила пса.

Анника была вне себя от радости, когда мы постучались к ней.

— Как вы быстро! Можно, я угощу вас чаем?

Я охотно согласился. Пожурил, конечно, хозяйку за рассеянность, но она тут же заверила меня, что такого больше не повторится. Квартира у нее была светлая, любовно обставленная. По стенам тут и там висели пейзажи: солнечный лес, волнующееся море, дорога, бегущая через поля. На столе стояла ваза с сухими цветами. Я заметил, что у нее очень уютно. Анника засмущалась.

— Вообще, он у меня дисциплинированный, — объяснила она, когда мы сели за стол. — Даже если дверь оставляю открытой, сам никуда не ходит. Не знаю, что на него нашло сегодня.

Пес лежал у нас в ногах в позе сфинкса. Анника потрепала его по голове:

— Что на тебя нашло, Джим?

Джим промолчал.

— Главное, вы его любите, — немного невпопад заметил я.

Засиживаться в рабочее время было нехорошо, поэтому мы обменялись контактами, и я вернулся в отделение. Вечером я рассказал про Аннику Сонечке, моему ИИ-ассистенту. Сонечка сказала, что мы подходим друг другу.

Мы встречались вечерами, ходили на набережную, и в парк, и в сад голограмм, ели мороженое, играли с Джимом. Я узнавал ее по крупице, по штриху, составлял в голове мозаику из ее черт, особенностей, смущенной улыбки и серебристрого смеха, родинки между грудями и детской привычки спрашивать разрешения на любую мелочь. Так, слово за слово, вечер за вечером, мы стали одной семьей.

***

Анника работала оператором системы спутникового наблюдения за объектами Солнечной системы, поэтому я одним из первых узнал новость: к нам летит космический корабль. Шутки про инопланетян приобрели новую остроту, впрочем ненадолго: Аннике с коллегами удалось определить модель бортового компьютера наших гостей — оказалось, что он вполне себе земного происхождения, хоть и устарел настолько, что практически никаких данных о нем в доступе не осталось.

— Судя по всему, это самое первое поколение кораблей для дальних полетов. Вероятнее всего, возвращается домой доисторическая исследовательская миссия.

Я поделился новостью с коллегами, а спустя пару дней мы получили и официальное распоряжение: нужно было выделить людей для сопровождения торжественной встречи экспедиции. Ло предложила меня и Али.

Меж тем, наблюдения со спутников стали транслировать в интернет. Любой желающий мог увидеть, как громада корабля приближается к бело-голубому шарику Земли, как зависает на орбите, как от нее отделяется маленький посадочный модуль. До приземления оставались считанные часы, поэтому мы следили за трансляцией из гостиницы близ космодрома. Будучи незнаком с особенностями космических экспедиций, я наивно полагал, что на посадку — прямо в степь, где должен был приземлиться аппарат, — стечется народ со всей планеты, однако встречающая группа оказалась довольно скромной: пара чиновников, бригада врачей, команда инженеров и техников, пяток журналистов и мы — я, Али и несколько человек из других отделений.

Досмотреть посадку до логического конца нам не дали: прозвучала команда грузиться в вертолеты и флаеры, строгая женщина в темно-синем костюме раздала нам динамики и наушники — и мы полетели встречать людей из прошлого.

Когда мы прибыли на место, еще не улеглась пыль от приземления аппарата. Трава вокруг него пожухла, сам же он был похож на неказистый серебристый конус, местами побитый и помятый. Круглая дверца открылась, и к нам вышел человек — сухощавый, седой, слегка покачивающийся, будто его сносило степным ветром. В правой руке он держал объемный оранжевый контейнер с ручкой.

— Добро пожаловать домой! — Провозгласил самый высокий из чиновников. Динамик на его шее заговорил на незнакомом мне языке, смутно напоминающем русский.

— Человек ответил — голос его оказался резким, скрипучим. В наушниках зазвучало:

— Здравствуйте, здравствуйте! Мухачев Степан Петрович, позывной «Муха», о завершении миссии «Зета-5» докладываю. Вы простите, у вас не найдется сигаретки? Тошнит уже от этих стикеров.

Мы переглянулись. Никто не понял, о чем он спросил. Один из техников предложил забрать контейнер. Муха рассеянно посмотрел на свою правую руку и отдал оранжевый ящик.

— Сигаретки не найдется? — повторил он. Хотя я ничего не смыслил в интонациях его языка, мне показалось, что он тоже растерян.

— Простите, что такое «сигаретки»? — наконец спросил высокий чиновник.

Муха удивленно поднял брови.

— Как что такое? У вас что, настолько совсем не курят? — Он посмотрел на нас колючим испытывающим взглядом, и сам заключил, — не курят. Понятно. Что ж, придется теперь до гроба сидеть на стикерах.

Почуяв, что тема исчерпана, очнулись медики и журналисты. Первые подхватили Муху и повели в мобильный медпункт, который успели развернуть за нашими спинами. Вторые поспешили за ними, на ходу задавая вопросы:

— Степан Петрович, расскажите о вашей миссии.

— Степан Петрович, что в оранжевом ящике?

— Степан Петрович, вы единственный член экипажа?

— Степан Петрович, что вы чувствуете, вернувшись на Землю через столько лет?..

Очень быстро мы выяснили, что весь экипаж большого корабля, кроме Мухи, скончался в пути, в контейнере содержатся образцы неизвестных пока науке соединений, обнаруженных в системе удаленной от Земли звезды, которую экспедиция назвала «Рубин 46», а чувствует космонавт изрядную досаду, что к его возвращению человечество успело забыть, что такое «сигаретки».

***

На первое время Муху поселили в гостиницу — для адаптации к новому миру. Он особо не сопротивлялся, послушно выполнял все, что от него требовали. Тем не менее, у его номера положено было дежурить, и раз в неделю дежурили мы с Али. Работа оказалась несложной: приходилось в основном общаться с Мухой через переводчик, отвечать на его запросы и вопросы. Разговаривал он обычно спокойно, однажды только разозлился, в самую первую нашу смену. Был вечер, Муха выглянул из номера и попросил выпить. Али принес ему стакан воды, он отхлебнул и поморщился:

— Не пить, а выпить! Коньячка там, водочки.

Мы переглянулись. Али осторожно уточнил: разве «водочка» и вода — это не одно и то же? Вот тогда Муха и вспылил:

— Да что ж это такое, у вас и не пьют, что ли? Может вы еще и веганы все? Как можно жить в настолько стерильном обществе? Развлекаются у вас как? Отдыхают?

Я хотел спросить, что такое «веганы», но решил не злить нашего гостя еще больше. Вместо этого я попробовал ответить, как у нас развлекаются:

— Игры есть, в номере приставка с хорошей библиотекой; 5D-кино, виртуальные книжки. Можно настроить расширенную реальность, если обычная наскучила. Можно найти увлечение по душе — спорт, музыка, танцы...

— Хватит. — Оборвал он меня. — Я понял. Земля превратилась в большой унылый детский сад.

И он закрыл дверь и больше в тот вечер не показывался.

Спустя три месяца медицинско-педагогическая комиссия, собранная специально по этому случаю, постановила, что Муха достаточно узнал о жизни в наше время, чтобы стать самостоятельным. Ему выделили квартиру неподалеку от нашего отделения, и перестали караулить круглосуточно. Теперь наша задача была лишь раз в пару недель навещать его и уточнять, хорошо ли он справляется и не нужна ли ему помощь.

В один из таких визитов я заметил, что в квартире Мухи появилась необычная конструкция из склянок, трубок и всевозможных датчиков. За ней стояла огромная жестяная бочка, в которую уходила одна из трубок. Из бока бочки торчал маленький краник.

— Что это? — Спросил я.

— Самогонный аппарат, — похвастался Муха, — на, попробуй.

И он протянул мне кружку с пахучей жидкостью. Я хлебнул, мне обожгло рот и горло. Затем постепенно по телу разлилось приятное тепло.

— Что это? — Я пошатнулся и сел. Было тепло и странно, голова слегка кружилась.

— Самогон. Как тебе?

— Странно.

— Ну, захочешь еще — говори, — Муха залпом выпил содержимое кружки, крякнул и похлопал меня по плечу. — Вот теперь жизнь, понимаешь?

Я не понимал, но на всякий случай кивнул. Если бы я знал, какую жизнь он имел в виду.

Тем вечером он уговорил меня выпить еще немного странного согревающего пойла. Я совсем размяк, и последний глоток даже показался мне вкусным, в отличие от предыдущих. Выходил я от него, шатаясь и виляя, мир перед глазами кружился в каком-то диком танце, и я с трудом добрался до дома. Увидел Аннику — белую, хрупкую, — и что-то дикое во мне проснулось.

С утра я очнулся с больной головой и пересохшим ртом. С трудом поднялся — меня чуть не стошнило. Анники нигде не было, Джима тоже. Только на кухне я нашел записку от руки:

«Мне страшно, Тоха. Можно, я пока вернусь домой?»

Перед глазами всплыли мутные картины вчерашнего вечера. Мне стало плохо и стыдно. Голова разболелась еще сильнее. Я налил себе воды и дрожащей рукой опрокинул в рот. Что за дрянь этот Мухин самогон?! Никогда больше не буду это пробовать.

Как оказалось, пробовал не я один. Когда я добрался до отделения, узнал, что Али с Марком отправились ловить дебошира — поступило заявление о том, что мужчина ворвался в продуктовый магазин в непристойном виде, орал песни фальшивым голосом, сбрасывал с полок товары и пытался украсть леденец.

В отделении было оборудовано две комнаты для временного содержания потерявшихся детей и животных. Изначально на них настоял тот самый Штайнбергер, о котором мне рассказывал Марк. В его представлении это должны были быть строгие камеры с решетчатой дверью — для преступников. Переделали их позже — преступников нет, а помещение есть — зачем же ему простаивать. Решетку оставили, но стены выкрасили в яркие цвета, привезли кровати и лежанки, игрушки, в одной из комнат поместился даже небольшой надувной бассейн с пластиковыми шариками.

За неимением лучшего места, дебошира определили в детскую комнату. Он уже не буйствовал и особо не сопротивлялся, а когда дверь за ним закрыли, грохнулся в бассейн с шариками и захрапел. Мы вернулись было к своей рутине, как поступило новое заявление: двое мужчин и женщина подрались на автобусной остановке. Марк и Али отправились разбираться. Я подошел к детской комнате и задумчиво посмотрел на спящего. Потом набрался смелости и признался Ло:

— Слушай, я... должен признаться, что... тоже вчера что-то жуткое творил, после того, как Муха напоил меня какой-то дрянью. Он называет это «самогон».

— Думаешь, нашего приятеля отравили? — она как будто проигнорировала мое обвинение в свой адрес.

— Не знаю. Но, наверное, осмотр не помешает...

Медики прибыли быстро, опередив Али с Марком, которые привели громко возмущающихся драчунов. В отделении резко стало шумно и тесно. Я заметил, что руки хулиганов скованы железными браслетами — наручниками. И когда только Марк успел их достать? Пока медики осматривали спящего дебошира из продуктового, недовольную компанию затолкали во вторую детскую комнату, откуда они продолжали кричать и ругаться. В нас полетели мягкие игрушки.

Спустя полдня мороки мы выяснили, что все наши гости действительно отравились — спиртом. Троица, выкинув все игрушки, поостыла и признала, что пробовала новый напиток Мухи. Дебошир из продуктового так и не проснулся, и медики забрали его в больницу — наблюдать. Остальных рассадили по двум комнатам и решили для профилактики оставить их ночевать в отделении. Марк вызвался дежурить. Мы с Али отправились к Мухе.

Космонавт встретил нас радушно и тут же предложил своего пойла. Я категорически отказался, а Али взял и сразу перелил в чистую бутылку — на опыты. Муха нахмурился. Мы переглянулись. Повисла неловкая пауза, которую не без некоторой заминки прервал я:

— Муха, мы очень целим ваш вклад в науку...

— ...Но поить этим людей нельзя. — Закончил Али.

Муха всплеснул руками.

— Да что же это такое-то? Что же вы скучные-то такие все?!

— Скучные?! — Тут уже я вспылил. — Люди травятся твоим самогоном, начинают хулиганить и творить непотребства. Это, по-твоему, весело?

Муха только всплеснул руками.

— Хорошо, хорошо. Я не буду портить ваш детский сад. Но мне-то вы пить не запретите? Я-то ничего не творю. — Он залпом осушил кружку и плеснул себе еще «самогона». — Видишь, а?

— Ты делай, что хочешь. Но если кто-то еще...

— Да-да, вы меня арестуете и посадите в тюрьму. Не беспокойтесь, я уже достаточно узнал о вашем сахарном мире, чтобы не растопить его ненароком.

Расстались мы на напряженной ноте.

***

На некоторое время жизнь вернулась в свое обычное русло. Не хватало только Анники — как я ни писал и ни звонил ей, она не торопилась возвращаться домой. Пару раз я отправлял ей курьера с подарком, но не получал никакого ответа. Как-то, наткнувшись в сети на рекламу музыкального фестиваля под открытым небом, я купил два билета и тоже переслал ей — тишина. Временами накатывало чувство, что наша любовь сломалась безвозвратно об один тот несчастный вечер, когда я неосмотрительно позволил себе довериться Мухе. Вот он, парадокс Штайнбергера в действии, причем зло ко мне пришло даже не внешнее, а наше, земное. Давно забытое прошлое зло. Пребывая в расстроенных чувствах, я стал внимательнее смотреть жуткие старые фильмы, жестче хватать «преступников» в игре.

Изменения затронули и моих товарищей. Али сделался как будто более рассеянным, стал чаще смотреть в пустоту и запоздало отвечать на наши слова. Марк замкнулся в себе и за обедом садился отдельно от всех. Он все чаще выбирал ночные дежурства, как будто по какой-то причине мы все вдруг сделались противны ему. Единственным островком стабильности в отделении осталась Ло — все такая же строгая и деловая, как раньше.

Мы продолжали навещать Муху, он продолжал время от времени потчевать нас своим пойлом. Я всякий раз напоминал ему про запрет, он недовольно кивал и говорил, мол, «да-да, я все помню, но вы же полиция, не случайные люди, у вас же нервы-то покрепче». Иногда мне казалось, что ему очень одиноко в нашем мире, очень не хватает той Земли, которую он покинул сотни лет назад — несовершенной, полной зла и насилия. Оставаясь ночью наедине с пустой квартирой, я часто думал о том, что побуждает человека скучать по злу. Неужели в старые времена именно зло каким-то образом роднило людей друг с другом? Не раз и не два я ловил себя на том, что хочу вернуться к Мухе, выпить с ним, докопаться до той темной глубины его души, которая мешает ему играть по правилам, стать полноценной частью современного общества.

И однажды ночью я не выдержал и пошел к нему. Дверь в квартиру Мухи оказалась открыта нараспашку, внутри горел свет и стоял невообразимый хаос. Самогонный аппарат валялся на боку в вонючей луже, часть склянок треснула, электроника повисла на тонких проводках и монотонно пищала, словно жалуясь на дурное самочувствие. По всей квартире были разбросаны вещи, стулья, кружки, книги. Сам хозяин тоже лежал на полу, как будто он выпил слишком много своего пойла и уснул, где сидел. Только из-под головы у него натекла огромная лужа темно-бурой, тошнотворно пахнущей железом жижи. Кровь. Я осторожно коснулся пальцами шеи Мухи. Холодная. Мне стало плохо. Сжав зубы, я в три прыжка добежал до туалета и исторг из себя недопереваренный ужин. Сел на пол и дрожащими пальцами заполнил с телефона заявление на свое отделение: Муха умер... Убили... Или нет...

Тишина давила. Я нашел в бардаке какие-то пакеты и начал собирать в них все подряд — осколки самогонного аппарата, книги, посуду. Где-то в процессе вспомнил, что нужно было сначала сфотографировать место преступления и принялся спешно снимать то, что осталось, — лежащего Муху, бардак, мои пакеты, заляпанный кровью угол комода, оплавившийся косяк межкомнатной двери. Коллеги все не ехали.

Закончив фотосессию, я осмотрелся. Что-то было не так, как будто несмотря на огромное количество валяющихся повсюду вещей чего-то не хватало. Бочки. Точно, за аппаратом стояла огромная жестяная бочка. А теперь ее не было, только еле-заметный круглый след на полу. Я попытался позвонить Марку, но он сбросил. Я набрал Ло. Хрипловатый со сна голос прозвучал слишком громко в окружающей тишине:

— Что?

— Муха... Умер... Убили... Не знаю...

Спустя вечность приехал Али с еще одним, незнакомым мне сотрудником. Оба были одеты в защитные костюмы и несли с собой чемоданчики с инструментами, которые нам показывали на секретных тренировках.

— Тебе сказали ехать в отделение. — Бесцветным голосом сказал Али. — Ты же поедешь... сам?

— Да, хорошо. — Я взглянул на него непонимающим взглядом. Он только покачал головой, и они со вторым сотрудником прошли в комнату, где лежал Муха.

В отделении было много народу в защитных костюмах. В руках у некоторых я увидел лазерные пистолеты, и мне стало не по себе. Я отыскал глазами Ло:

— Что случилось?

— Пойдем.

Она взяла меня за руку и провела в отдельную комнату без окон — по задумке Штайнбергера, здесь должны были допрашивать преступников. Закрыла дверь, села сама, и мне показала на стул.

— Что ты делал у Мухи ночью?

— Я... Я пришел к нему, чтобы поговорить.

— Во сколько?

Я назвал время.

— Как он тебя встретил?

— Никак. Дверь была открыта, внутри свет, бардак и он... Холодный...

— Ты ничего не трогал и не пил? — Она прищурилась.

— Нет. Али свидетель, я с того раза никогда...

— Хорошо. О чем ты хотел с ним поговорить?

— О самогоне. О зле. О том, почему он так держится за это все...

— Почему тебе приспичило обсуждать это посреди ночи? Ты не находишь это странным?

Я посмотрел в ее непроницаемое лицо.

— Мне было одиноко. — Тихо признался я. — Каждую ночь с того раза, когда я выпил Мухин самогон и... — я вздохнул, — Анника ушла от меня, мне было невыносимо одиноко...

— Значит, ты не видел и не слышал, что случилось, не убивал Муху сам и не знаешь, кто это мог быть?

— Не видел, не убивал...

— Хорошо, сейчас я тебе верю. Но ты же понимаешь, что это не снимает с тебя всех подозрений. Теперь моя очередь рассказывать.

***

Ло проснулась от моего звонка и поспешила в отделение. Марка там не было, компьютер разрывался от заявлений. Я оказался не первым, кто написал про Муху: в районе десяти вечера в отделение поступило заявление о странном шуме в доме космонавта. По мнению Ло, Марк выехал по этому заявлению и пропал сам — никому пока не удалось выйти с ним на связь.

Муха с Марком были не единственными пострадавшими этой ночи. Неподалеку от дома космонавта дворник нашел застреленного мужчину. Позже неизвестный разгромил ресторан, убил «световым лучом» несколько посетителей и угнал мусоровоз. Еще позже грузовик сбил велосипедиста на набережной и протаранил несколько автомобилей... Наконец — это выяснилось, уже когда Али и Ло пошли за оружием и защитными костюмами, — кто-то вломился в наше отделение и выкрал диски с фильмами из прошлого, которые мы смотрели, чтобы быть готовыми ко злу.

Ло связалась с центральным отделением и передала код чрезвычайной ситуации. Теперь вся полиция города объединилась, чтобы поймать преступника, и только я должен был работать под присмотром.

Ло решила контролировать меня лично. Мы спустились в подвал, где я, как и все, облачился в защитный костюм. Оружия мне не дали, но дали рацию — на случай, если обычная связь оборвется. Мы и еще трое сотрудников отправились в ресторан.

Заведение являло собой удручающее зрелище и чем-то напоминало кадр из старого жуткого фильма. Стекла выбиты, столики перевернуты, тут и там мертвые люди, пятна крови и чей-то недопереваренный ужин. Я принялся фотографировать все подряд, коллеги расчехлили чемоданчики с инструментом. Ло подозвала официантку, чтобы расспросить, но та только затряслась и заплакала. Я закончил с фотографиями и предложил для расспросов использовать другое место. Мы выбрали кухню.

В чистом пустом помещении, почти не затронутом нападением, сотрудники ресторана кое-как, сквозь слезы смогли поведать нам о произошедшем. Преступник был высокого роста, в маске. Он ворвался в зал и принялся палить световым лучом направо и налево, не разбирая, куда. Прожег обои, разбил окна, ранил несколько человек, перевернул несколько столов. Пока люди в панике выбегали из ресторана, он проник на кухню, припугнул поваров и вышел через служебный вход, возле которого мусоровоз забирал отходы ресторана. Преступник вышвырнул оператора грузовика, дал команду бортовому ИИ и уехал в неизвестном направлении. Кроме роста и маски никаких опознавательных черт преступника свидетели назвать не смогли.

Мусороперерабатывающая компания, которой принадлежал украденный грузовик, тоже не сильно нам помогла. Дежурный заспанным голосом поведал, что транспортное средство пропало с радаров — судя по всему, грабитель скомандовал ИИ перейти в автономный режим и отключить все датчики.

Закончив расспросы — уже светало — мы вернулись в отделение — держать совет, что делать дальше. Судя по данным с камер, грузовик, сделав крюк, чтобы забрать припрятанную неподалеку от дома Мухи бочку с самогоном, сбив по пути несколько человек и повредив припаркованные авто, покинул город и исчез — за безлюдными местами никто не следил. С остальными событиями все оказалось еще хуже: судя по всему, преступник побывал в отделении не только ради фильмов: почти все нужные записи оказались удалены, а камеры вокруг отделения — отключены.

После недолгих дебатов мы пришли к выводу, что нужно распространить информацию о произошедшем, номер мусоровоза и скудное описание преступника, которое у нас было, по всем отделениям в сутках пути от города, а также коротко информировать и остальных полицейских Земли — на случай, если злоумышленник решит пересесть на более быстрый транспорт. Пока я занимался рассылкой, Ло стояла у меня за спиной и читала письма — как будто я мог что-то в них переврать. Когда же моя часть была отправлена, я лег головой на стол и уснул — так все это было утомительно.

***

Потянулись дни напряженного ожидания. Ничего не происходило, не поступало новых страшных заявлений, никто не видел мусоровоз — он как будто растворился в воздухе. Как-то за обедом Али даже робко предположил, что преступник сам осознал свою вину и решил не возвращаться в общество, но это не помогло нам расслабиться. События той ночи приходили во сне, ощущались в напуганных взглядах прохожих, которые больше не верили в безопасность нашего мира. Иногда мне казалось, что Муха сидит где-то в мифическом царстве мертвых и смеется: что, хлебнули настоящей жизни, детсадовцы?

От постоянного ожидания грозы я так расклеился, что чуть не забыл про фестиваль, куда хотел пойти с Анникой. Накануне мероприятия я не без труда и стыда набрал ее номер, но она, как и раньше, сбросила звонок. Я посмотрел на свой билет, хотел было удалить его и забыть, но потом решил иначе.

Ло отнеслась к идее скептически, но после некоторых раздумий согласилась пойти со мной, правда, не без условий: мы должны были тащить с собой кучу рабочего добра — от портативных компьютеров и раций до защитных костюмов. Причем весь этот багаж полагалось все время таскать на себе. Так себе удовольствие — слушать музыку с огромным рюкзаком, который нельзя снять. Впрочем, лучше так, чем никак.

Всю дорогу мы молчали. Ло отслеживала письма и уведомления, я смотрел в окно и думал, как же странно куда-то ехать с женщиной, которая мне и подруга, и коллега, и надзиратель. Три в одном. Я даже успел пожалеть, что решил предложить билет ей, — уж очень было непохоже, что мне удастся расслабиться и развеяться. Но назад пути не было, и вот мы уже в поле, в толпе до горизонта, ждем, когда появятся первые музыканты...

Солнце порыжело, предвещая скорую ночь. Над толпой полетели первые звуки — стук, хлопки, проверка техники. А затем — крики. Сначала я подумал, что люди, стоящие ближе к сцене, увидели артистов, но потом понял, что это не радостный крик. Где-то вдалеке, игрушечный на таком расстоянии, в толпу врезался мусоровоз. Поле людей всколыхнулось, засверкали лазерные лучи. Паника, как волна, поползла во все стороны, и захлестнула и нас. Ло схватила меня за руку и велела надевать костюм. В руку мне ткнулась холодная рукоять лазерного пистолета.

— Мне же нельзя оружие...

— Теперь можно. Ежу понятно, что ты не он.

Пока люди вокруг нас пытались добраться до флаеров, мы протискивались к эпицентру паники. Ло повторяла:

— Спокойствие. Полиция. Пропустите, полиция.

Никто не слушал. Справа от меня ребенок споткнулся и упал, и кто-то тут же наступил ему на спину.

Вечность прошла, пока мы приблизились к грузовику достаточно, чтобы попытаться сбить стрелка. Ло прицелилась — лазерный луч задел корпус мусоровоза.

— Что тупишь, стреляй!

Я поднял оружие. В подвале отделения, в тире, я был не самым худшим стрелком, но теперь я смотрел на нашего врага и представлял, как промахиваюсь, как поражаю невинных людей, оказавшихся в плохое время в плохом месте.

— Стреляй!

Я зажмурился и выстрелил. Луч ушел в небо.

— Стреляй!

Сама Ло продолжала целиться в преступника и попадать в грузовик. Я зажмурился и выстрелил снова. Противник всплеснул руками — вспыхнул и погас лазерный луч — и сник. Я тоже. Сквозь наплывающий молочно-белый туман я услышал:

— Есть.

***

Мы так никогда и не узнаем, что думал преступник, замышляя все это безумие. Единственное, что выяснили полицейские, когда добрались до его тела, — что под маской скрывался Марк. Я предположил, что он каким-то образом пристрастился к зелью Мухи — ведь тот продолжал пытаться поить нас, несмотря на запрет. Ло полагала, что зло пробудилось в нем еще раньше — из-за старых фильмов, которые нас обязали смотреть.

— Эта мера будет пересмотрена. — Сказала она на очередном общем собрании, посвященном произошедшему.

Мы с Али облегченно — насколько можно испытывать облегчение после всех событий последних дней — выдохнули: кино нам обоим не нравилось. Впрочем, как именно пересмотрят клятые показы, никто сказать не смог. Все по-прежнему были в смятении от произошедшего. Собрание окончилось подвешенным аккордом, нотой недосказанности.

На улице большие экраны крутили нерадостные новости. Число погибших от рук Марка продолжало расти, хотя медики все еще боролись за жизни. Социологи отчитались о том, что уровень тревожности и напряжения в обществе вырос. Среди всего этого монотонно-тоскливого потока данных мое внимание зацепило сообщение: к Земле снова движется неопознанный объект, предположительно космический корабль. «Хоть бы инопланетяне», — невольно подумал я.