Мир поэтов

— Добрый вечер, дорогие зрители. Сегодня вечер пятницы, и с вами, как обычно, я, ваш бессменный ведущий Фрэнк Мюррей.

Представительный телеведущий средних лет, с сединой на висках, в костюме, подчёркнуто не выдававшем свою истинную стоимость, несколько секунд постоял в свете софитов, дожидаясь, пока зрители в студии закончат выражать свой восторг от его появления. Затем, неторопливо уселся за стол, поднял лежащие перед ним карточки, словно бы вчитался в одну из них, слегка нахмурив брови, и отложил карточки в сторону.

— Вот уже пять лет, — заговорил он проникновенным, слегка обеспокоенным тоном, — среди нас живут пришельцы. Мы все знаем об этом. Их прибытие стало событием исключительной важности для всего мира. До такой степени, что каждый человек в мире легко ответит на вопрос: “Что ты делал, когда прибыли гости?”.

По студии прошёл одобрительный гул, будто зрители и правда обменивались воспоминаниями о том дне. Выждав, пока гомон утихнет, Фрэнк продолжил:

— Однако, за прошедшие с момента явления гостей годы, всё, что стало известно широкой публике, — это противоречивые слухи и разрозненные фотографии.

Он снова сделал паузу, оператор взял крупный план ведущего.

— Но сегодня, впервые в истории, только здесь, на “В прямом эфире с Фрэнком Мюрреем”, мы поговорим с одним из представителей цивилизации из иного измерения!

Ведущий поднялся из-за стола и широким жестом указал на занавес, из-за которого обычно появлялись гости.

— Встречайте, Кадмодам!

Камера вновь вернулась к общему плану и тут же сфокусировалась на показавшейся из-за кулис фигуре. Обычный человек, брюнет, одетый в джинсы и тёмную толстовку, помахал собравшимся людям и направился к дивану, сбоку от стола ведущего. Пожал руку Фрэнка, перегнувшегося к нему через стол, и уселся, оперев локти о колени и сложив ладони в замок. Фрэнк снова поднял свои карточки, отложил одну из них и с видом полной заинтересованности повернулся к гостю.

— Итак, Кадмодам, мне сказали, что ты выучил английский и уже прекрасно на нём говоришь. Не продемонстрируешь свои умения?

Гость повернулся к студии и поднял ладонь в жесте Звёздного пути.

— Мы пришли с миром, земляне, — проговорил он отрывистым, будто искусственным голосом.

— Прекрасно! — Фрэнк хлопнул в ладони. — Только никак не могу определить акцент. Это тау-китянский?

Студия разразилась смехом.

— Нет, Фрэнк. Признаться, я никогда не бывал за пределами Земли. Земель, если уж быть точным.

— То есть, вы свою планету тоже называете Землёй?

— Практически да. Только на другом языке. Мы зовём её Геей.

— Так, и как же тогда тебя называть?

— Думаю, мы можем не углубляться в споры о терминах. Зови меня землянином. Или Кадмодамом. Или координатором.

— Координатором?

— Да, моя должность называется координатор коллегии рассказчиков об поражающих явлениях мира.

— О! Так ты, получается, своего рода писатель?

— Своего рода. Да. Хотя в вашем мире то, чем я занимаюсь, скорее соответствует должности руководителя института передовых исследований. Что-то вроде директора ЦЕРНа.

В студии раздалось глухое роптание. Оператор переключился на камеру, показывающую зрителей, недоумённо переговаривающихся друг с другом. Камера вновь вернулась к помосту с ведущим и гостем.

— Что ж, Кадмодам, это звучит довольно необычно. Но, похоже, мы сорвали джекпот. Уже целый век назад наши учёные рассчитали, что кроме вселенной, в которой живём мы, должны быть и другие. Но даже близко не подошли к ответу на вопрос, как туда пробраться. Представьте наше удивление, когда в эту дверь постучали с той стороны.

— Да, я с огромным интересом ознакомился с вашими теориями квантовой механики. Правда, понял не слишком много.

— О, в этом вы совершенно точно похожи на почти любого человека из нашего мира. Кстати. Насчёт этого. — Фрэнк перелистнул несколько своих карточек и, выбрав одну, поднял её на уровень глаз и зачитал. — Главный вопрос, который интересует наших сограждан относительно гостей, — являются ли они людьми? Что скажете? Вы люди?

— Определённо да, Фрэнк. Судя по всему, довольно долгое время наши миры развивались одинаково. И за время, с которого наши истории разошлись, эволюция не успела внести никаких существенных изменений.

— Но в чём-то вы нас всё-таки опередили, верно? Давайте, Кадмодам, делитесь секретом. Что за великие научные достижения позволили вам оказаться на нашей Земле?

— Если честно, Фрэнк, то никакие. В нашем мире нет науки в том смысле, какой вкладываете в это слово вы.

— Неужели? А что же тогда? Магия? Божественное вмешательство?

— Нет, нет. Ни то, ни другое. Пожалуй, это всё-таки можно назвать наукой… — гость поднял глаза к потолку, подбирая слова. Но мотнул головой и снова повернулся к ведущему. — Нет, с наскока это не объяснить. Мне придётся начать издалека.

Фрэнк сделал приглашающий жест.

— Как я и сказал, наша Гея очень похожа на вашу Землю. Те же люди, в основном те же животные, почти такие же очертания материков.

— Почти?

— Да, у нас континент, который у вас зовётся Северной Америкой, соединён с Евразией, а от Южной Америки его отделяет пролив. Больше островов в Тихом океане, ну и ещё некоторые детали.

— Интересно. И как же это отразилось на истории?

— Вот. История у нас довольно рано пошла по иному пути. Можно сказать, что, как и у вас, у нас основу современной цивилизации заложили жители Средиземноморья.

— Древние Греки?

— Да, но не только. И, как я успел понять, читая ваши книги, главным авторитетом в вашем мире стал философ Аристотель.

— А у вас?

— А те, чьи воззрения лежат в основе нашей культуры, соответствуют вашим пифагорейцам.

— Ну, позвольте, Пифагора и у нас знают и помнят.

— Именно. У вас помнят Пифагора. Да и то, считают его в первую очередь математиком. Но даже в вашем мире это, судя по всему, было не так.

— Да что вы говорите? — Фрэнк заинтересованно опустил подбородок на согнутые пальцы. — А кем он был по вашему мнению?

— Не он, а они. Пифагорейцы были в первую очередь поэтами и художниками. Их открытия были нужны им исключительно в практических целях, чтобы заниматься искусством, а не чтобы формулировать теории. Они стремились понять мир, а не объяснить его.

— Я пока не очень понимаю. Можете объяснить?

По студии прошлись редкие смешки.

— Да, я пытаюсь. И это довольно непросто — вместить всю историю двух цивилизаций, с одной из которых я знаком лишь поверхностно, в несколько фраз… В общем, очень сильно упрощая, без Аристотеля у нас не появилось идеи безличного рационального божественного начала Логоса. Без неё христианство не завоевало тех позиций, что в вашем мире. Без христианства у нас не возникла идея стрелы времени, и, как следствие, прогресс не стал в нашей культуре главной добродетелью.

— Та-ак, — Фрэнк морщил лоб, пытаясь уложить в голове только что услышанную цепь причин и следствий.

— У нас всё было иначе. Готовы?

— Нет, но вы начинайте. Я потом себя в записи посмотрю.

— Хорошо. Так вот. Пифагорейцы были поэтами, они искали не теории, а метафоры. Человек не может просто так понять то, чего не понимал раньше, для этого ему нужно сравнить новое с тем, что он уже знает. Это и называется метафора.

— Ну наконец-то хоть что-то знакомое.

— Вот, так метафоры и работают. Наши «пифагорейцы», — гость изобразил пальцами кавычки, — изучали мир, а потом объясняли то, что им удалось понять, так, что это понимали и простые люди. Этот подход понравился народу. И наша философия сосредоточилась не на построении красивых абстракций, а на поиске понятных объяснений.

— И зачем же это было нужно?

— Затем, что мыслям тесно в одной голове. Люди гораздо умнее, чем им кажется. Просто большая часть их ума не поднимается до сознания. Но внутри головы у нас почти что квантовый компьютер. А знаете, какая самая большая проблема ваших квантовых компьютеров?

— Чувствую, что сейчас узнаю.

— Они у вас пока умеют решать только те узкие конкретные задачи, ради которых созданы.

— А у вас?

— У нас компьютеров нет вовсе. У нас есть люди. И с людьми всё то же самое. Они могут просто в уме решить любую проблему. Но не каждый из них. И чтобы проблема нашла того, кому она по силам, нужно распространять знания как можно шире среди людей.

— То есть, компьютеров у вас нет, и вы превратили в транзисторы квантового компьютера себя, правильно я понимаю? Что ж, а что у вас есть такого, чего нет у нас? Можно ли сказать, что вы богаче нас?

— Богаче, пожалуй, нет. По крайней мере, в том смысле, который в это слово вкладываете вы. У нас все люди обеспечены тем, что нужно им для жизни. Ровно на том уровне, который необходим, чтобы ничего не мешало размышлять о мире.

— Интересно. А за счёт кого всё это сделано? Кто метёт ваши улицы, стирает бельё, работает в полях?

— Все по очереди. Есть те, кто занят какой-то проблемой. Если он хочет сделать перерыв, он проверяет список необходимых для его поселения дел и выбирает что-то, или не требующее квалификации, или подходящее ему по навыкам.

— А если не захочет? Если все сразу не захотят?

— Ну тогда мусор будет копиться, поля зарастать сорняками, и это станет проблемой. И найдётся кто-то, кто эту проблему решит. Но подобное происходит редко. Поработать руками и для всех обычно приносит нам довольно много удовольствия. Это как для вас сходить в поход в лес. Там вы тоже делаете сложные вещи. Но вас за это даже никто не благодарит.

Зал выглядел притихшим. Фрэнк обвёл зрителей медленным взглядом и снова повернулся к гостю.

— Звучит как-то слишком хорошо. У вас там просто рай какой-то. Неужели нет совсем никаких проблем?

— Ну почему же? Есть и немало. И со многим вы справляетесь гораздо лучше нас.

Лицо Фрэнка просветлело.

— Можете привести пример?

— Пожалуйста. Например, интернет. Нам приходится оповещать людей о новых концепциях, проблемах и воззрениях по радио. Это долго, особенно если требует большого числа людей. Вы же можете почти мгновенно связывать противоположные стороны планеты. Или ваши вычислительные приборы. Наши исследователи в основном обходятся тем, что могут воспринять своими чувствами. Вы же строите огромные приборы, больше целого города, чтобы проверять свои догадки. Или медицина. У нас больше распространён подход, когда лечат не заболевание, а ситуацию, которая к нему привела. Почти всегда индивидуально. Но когда случаются массовые вспышки, такой подход оказывается не слишком эффективен. Обычно люди просто уезжают из заразного района, пока эпидемия не затихнет.

— Но ведь каждый уехавший может оказаться переносчиком, который распространит болезнь на новом месте.

— Именно так. Поэтому нам приходится срочно освобождать обширные территории под временные санатории. Очень часто, чтобы выздороветь, людям просто нужно оказаться в приятном месте. У моря под солнцем.

— О, так бы и я хотел полечиться. Вы ещё не думали выпускать рекламные буклеты своей системы здравоохранения? Многие сказались бы больными.

— Увы, им, скорее всего, пришлось бы именно болеть, пусть и в приятном месте. В смысле, надеяться только на свой организм. А вы можете вылечить невероятно сложные болезни. Или, вот, ваша математика. У нас она тоже есть, но не настолько углублённая и разветвлённая. Вы умудряетесь с лёгкостью решать проблемы, даже о существовании которых мы не подозреваем.

Камера вновь прошлась по рядам зрителей. На многих лицах читалась гордость.

— Подождите, — камера вновь перескочила на лицо Фрэнка. — Но как вы без сложной математики смогли открыть проход в наш мир?

— Это как раз было не очень сложно. Наши рассказчики, — это люди, наиболее близкие к вашим учёным, — тоже додумались до того, что вы называете эффектом наблюдателя. Что мир — это лишь голограмма, и от того, с какой точки мы на неё смотрим, картинка будет различаться.

— И как же вы умудрились это открыть? Без приборов, без компьютеров. Голыми головами.

— На самом деле почти так же, как это сделали у вас. Большая часть идей вашей передовой науки, в общем-то, является вашими же религиозными идеями, просто в новой оболочке. А в основе очень многих, если не всех открытий, лежали мысленные эксперименты. Это то, что доступно и нам. Более того, это основной наш метод исследования.

— Так, так. И сюда вы переместились тоже мысленным экспериментом?

— Хотите верьте, хотите нет, но да. Когда идея о реальности, изменяемой наблюдением, возникла, она довольно быстро захватила умы всех людей. Убедить их попробовать открыть портал, уверившись в этом, было несложно. Хотя, дальнейшая логистика, конечно, была настоящим адом.

В зале повисло молчание. Наконец Фрэнк нарушил его. Проговорил медленно, делая акцент на каждом слове.

— Вы просто поверили, и реальность послушно изменилась.

— Если не углубляться в сложности, да. Именно так.

— И вы могли бы научить нас делать то же самое?

Лицо гостя, секунду назад озарённое внутренним светом увлечённости, изменилось. Стало печально-обеспокоенным.

— Боюсь, это будет непросто. Видите ли, тут главный фокус не в том, чтобы поверить, а в том, чтобы поверить всем, одновременно и в одно и то же. Если я правильно понимаю ваш мир, его самобытность строится как раз на том, что у вас по каждому самому незначительному вопросу есть десятки мнений. И это не говоря о ваших лидерах и тайном правительстве, которые знают, какие взгляды более соответствуют истине, но придерживаются других, более отвечающих их личным интересам.

— Подождите, вы сказали тайном правительстве?

— А? Да нет, это не то, что вы подумали. Они и сами себя таковыми не считают.

— Ладно, вернёмся к этому позже. И всё же, как вы теперь собираетесь вернуться в свой мир?

— Так же, как пришёл сюда. В условный момент все жители нашего мира решат, что я и остальные члены экспедиции — снова часть их реальности.

— Когда это произойдёт?

— Точно не знаю. Мы немного по-разному измеряем время. Но уже совсем скоро.

— А если у них не получится?

Гость ответил не сразу. И Фрэнк продолжил:

— Вы же хотите вернуться домой?

— Конечно. Тем более, я столько узнал от вас. И мне не терпится распространить эти идеи среди своих сомирцев.

— И вот теперь представьте, что вы больше никогда не увидите их. Что вы будете делать?

— Я понимаю, к чему вы клоните, Фрэнк. Да, наверное, в какой-то момент я мог бы попробовать объединить землян. Помочь им забыть все предрассудки, вызывающие вражду.

— Подождите, подождите, вы говорите, что готовы уничтожать культурное наследие нас, землян, в угоду вашим интересам?

Кадмодам недоумённо повернулся к Фрэнку.

— Кажется, я не совсем вас понял.

— А я думаю, что вы поняли меня. Недавно вы сказали, что считаете, будто можете влиять на нашу реальность, сидя там у себя. А теперь заявляете, что ради достижения своих целей вы готовы влиять на наших сограждан. Усреднять и уравнивать их мысли, чтобы они думали одинаково. Скажите, Кадмодам, почему вы называете экспедицией то, что на самом деле следовало бы назвать вторжением?

Гость, словно не веря, что это происходит на самом деле, переводил взгляд с ведущего на людей в студии, и обратно. Собравшиеся зрители молчали, и в молчании этом чувствовалась угроза.

Но вдруг на лицо Кадмодама вернулась улыбка.

— К счастью, Фрэнк, нам не придётся выяснять, что случится, если меня не заберут.

Он поднялся, и словно стал чуть менее чётким. А затем, слой за слоем, стал исчезать. Вначале исчезла одежда, и почти сразу стал виден мышечный каркас, он истончился, блеснули белым рёбра, показалась расширяющаяся пустота лёгких, а потом, буквально на мгновение, в воздухе зависло бьющееся сердце. И вот, от гостя, только что присутствовавшего в студии, не осталось и следа.

Те, кому такой способ исчезать был недоступен, сидели, буквально открыв рты от удивления. Первым в себя пришёл Фрэнк Мюррей:

— Ну что же, дорогие зрители, вы слышали всё собственными ушами. Пять лет наши правительства, учёные, элита принимали у себя шпионов иной цивилизации. Наивно и открыто делились с ними всеми нашими секретами, не требуя ничего взамен. И стоило мне вывести его на чистую воду, шпион сбежал. Конечно, я простой человек. Я не могу принимать решения, от которых зависит, как будет жить моя страна, в которой я плачу налоги. Но я хочу знать, что теперь планирует делать наше правительство. Не стыдно сглупить, стыдно упорствовать в своей глупости. И в этой ситуации, — Фрэнк указал пальцем прямо в камеру, — глупостью будет не подготовиться к полноценному вторжению. Это меньшее, что мы можем сделать. И гораздо лучше будет нанести превентивный удар.