Ненавидьте кошек

***

На щеке появилось ощущение чего-то мокрого, тёплого и шершавого. Я медленно поднял гудящую от боли голову и бегло оглядел пространство, не понимая, очнулся ли я наконец, или это очередной бредовый сон. Потёр щеку, пробуя проморгаться, - в глазах рябило. Я сидел за огромным деревянным столом. Всё тело будто поломано. Я запрокинул голову, уперевшись затылком в массивную спинку стула. И услышал сопение по левую руку. Мыслей не было. Страха тоже. Только тяжёлая усталость. Пришлось слегка повернуться. Источник "мокрого, липкого и шершавого" разлёгся передо мной, посасывая костлявую лапу. Это был кот. Уродливый, даже омерзительный. Его вид сразу заставил меня прийти в себя: круглая обгоревшая спина, торчащие во все стороны клоки черной и рыжеватой шерсти, обрубленный хвост, острая треугольная морда без усов и с белым носом, глаз всего один, вместо второго - дыра, в которую я не хотел вглядываться. Кот оживлённо посасывая когтистую лапу, казалось, даже не замечая меня. Я ощутил прилив омерзения: это "нечто" облизывало меня. Дрожащими руками опёрся на липкую поверхность стола, чтобы наконец попытаться оценить обстановку.

Я и семь пустых стульев. Подумалось, что это большой дом, но я даже не слышал, чтобы здесь был кто-то, кроме меня. Голодный желудок болезненно заныл, и только я собрался встать, чтобы разведать обстановку, внезапная острая боль в затёкшей ноге пронзила всё тело. Заглянул под стол - неряшливо намотанный окровавленный бинт болтался на щиколотке, открывая страшную рваную рану. Кровотечения не было.

Со стороны что-то со звоном упало на пол, заставив меня рывком повернуться и схватиться за сердце. Я вспомнил и о другом присутсвующем. Кот выглядывал из-за косяка на пороге столовой (решил обозвать это так) и катал лапой уцелевшую после падения вазу. Его ехидная морда с выпятившимся на меня единственным глазом будто бы улыбалась. Вставать было страшно, да я и не смог бы, поэтому чуть наклонил тело в его сторону и протянул руку, подзывая это чудовище.

- Ну и что же мне делать? – мой недовольный и измождённый голос разрезал тишину, он казался неуместным среди царившего здесь зловещего спокойствия. Кот склонил голову набок, перестал катать вазу и, издав звук, похожий на визг, скрылся в глубине большого дома.

Столовая показалась мне невзрачной, даже грязной. На стене висело множество всяческих полок и шкафчиков с покосившимися приоткрытыми дверцами, везде, кроме стола, - банки с чем-то неаппетитным. В стену был вколочен длинный кривой гвоздь, напоминавший больного урода из психиатрической клиники. Возможно, раньше на нём что-то висело... но я уже не задумывался, рассматривая пятна чего-то тёмного на столе. Можно было подумать, что это место давно покинули, причём жильцы собирались очень быстро, - такой хаос я видел впервые.

Снаружи послышались шаги, и сердце вновь подпрыгнуло. Чувство тревоги нарастало, ведь я по-прежнему не понимал, где нахожусь и кто хозяин этого места (если он вообще был). Да и кем же был, собственно, я сам? Не получалось вспомнить ничего ни о себе, ни о том, что произошло до этого. Если здесь и есть люди, кроме меня, то почему бы им не оказать помощь.

На порог столовой ступила девушка, так внезапно, что внутри всё похолодело: она была невысокого роста, полновата в болезненно бледных ногах, выглядывающих из-под полов большого для неё платья, в руках она держала окровавленный мешок - он волочился по деревянному полу, оставляя мокрый след. Длинные рыжие волосы были наспех заправлены за оттопыренные уши, они растрепались, и даже так я разглядел большие голубые глаза навыкате, веснушчатые впалые щёки, точёные скулы и пухлую нижнюю губу, поджатую в напряжении. Миниатюрный поросячий носик с пятном едва уловимого загара подёргивался, словно пытался унюхать моё присутствие. Хозяйка дома обладала отталкивающими чертами, падающая тень уродовала и старила её лицо, лишая его всякой утончённости, однако она мне понравилась. Девушка взвалила мешок на плечо, протащилась до угла кухни, то и дело глядя на пол, чтобы, мне показалось, не запачкать пол, с грохотом сбросила его и принялась тяжело дышать, растягивая круглый рот и утирая тыльной стороной миниатюрной ладони мокрый лоб. Глубокий ворот платья обнажал веснушчатые шею и грудь. Она была прозрачна, даже аристократически бледна, несмотря на пятно загара на носу.

Для хозяйки я всё ещё оставался невидимкой. Вжавшись в стул, почти слившись с ним, я хотел и дальше оставаться незамеченным. Она облокотилась о стену и обвела безжизненным взглядом помещение, задерживаясь на предметах, словно вспоминая, для чего каждый из них использовался. Тогда же добралась и до меня. В этот момент что-то внутри неё будто бы щелкнуло: девушка оживилась, отлипла от стены и сделала шаг ко мне.

- Добро пожаловать, - молодая женщина говорила чётко, делая небольшие паузы между словами, - вы крепко спали, я решила не тревожить. Меня зовут Лёля.

Лёля улыбнулась, обнажив жемчужные зубы, а на ее щеках можно было разглядеть привлекательные ямочки. Она так долго и внимательно меня разглядывала, что я отвлёкся и не сразу придумал, какой же ответ дам.

- Я ничего не помню, мне жаль, - механически и совсем не искренне извинился я. К чему были нужны эти любезности, если я ранен и до смерти устал?

- Тогда позвольте называть вас Гостем. Можете оставаться здесь, сколько пожелаете. Не хотите пообедать с нами? Уже полдень.

Я согласился, хотя и не понимал, кто же такие «мы». Вспомнил про стулья, пересчитал их ещё раз – семь. Тогда почему эта Лёля одна справлялась со всеми делами? Она принялась накрывать на стол, размещая вычищенные до блеска приборы (удивительно!) только на трех местах: на моём и в противоположных концах стола. Вскоре он весь был заставлен блюдами и бокалами, не пойми откуда взявшимися, словно на обед прибежит целая орава. Я брезговал прикасаться к этой еде, однако невероятная смесь запахов ударила в нос – это было мясо. Желудок взвыл - он требовал еды. Розовые волокна выделяли сок, жар от него ударял в голову. В бокалы Лёля заботливо разлила красную воду – "свежевыжатая клубника", она тут же пояснила. Стол ломился от разной еды: от мяса и супов до сочных фруктов, печенья и аппетитного ягодного пирога. Я уже готов был наброситься, слюна чуть ли не стекала с губ. Воображение рисовало, как я смогу ощутить этот вкус на языке, как я буду доволен и сыт... Но Лёля мягко тронула меня за плечо, прося подождать. Наблюдая за хозяйкой дома, я уловил детскую наивность, излишнюю аккуратность, она вела себя, как маленькая девочка, желающая угодить родителям, чтобы они назвали её взрослой. В её движениях не было ни единой нотки неуверенности, только искренняя любовь и привязанность, Лёля полноправно называлась хозяйкой этого дома. И деревянные стены отвечали ей взаимностью, любезно преподнося то, что было нужно. Я противоречил сам себе? Да, это было именно так.

- Адам! – Лёля пронзительно окликнула, задрав подбородок к потолку. Я зажмурился, чтобы больше не смотреть на еду, чувствуя нарастающей раздражение. Она вышла за пределы столовой и останавилась у лестницы, намереваясь встретить ещё одного участника обеда. Я так и не встал со своего места за время моего нахождения здесь. Не мог встать.

Сидя здесь, я с каждой минутой будто бы видел всё больше: во все косяки у проходов не полностью вбиты гвозди. Каждый был похож на уродца, которому выдернули позвоночник. Я видел гостиную издалека: она была похожа на охотничий уголок – у дальней стены отведено место для ружья, везде навешаны ковры и какие-то невнятные чучела. Я ещё не всё осмотрел, но предположил, что здесь есть камин. В таких домах всегда были камины.

По лестнице спускался Адам. Его степенные шаги были тихими и поскрипывающими. Мне не представлял его облик: был ли это маленький мальчик, взрослый мужчина или же сухонький старичок – деревянные полы трещали под ним неопределённо, будто бы он и сам не решил, кем вскоре представится. Лёля лепетала себе под нос, протягивая руку, – даже со своего места меня ослепили искорки в её глазах. Чужая бледная ладонь наощупь взялась за хрупкое запястье Лёли, и тогда я увидел молодого мужчину: он был высоким и нескладным, постоянно пригибался, будто бы рост позволил бы ему удариться головой о потолок. Как тень, Адам спустился и выпрямился, не отнимая у Лёли своей руки. Тёмные вьющиеся волосы прибавляли Адаму рост, а излишне правильные черты лица делали его красивее рыжей хозяйки.

- Я сам, - отрывисто шепнул мужчина одними губами. Синеватые веки были плотно сомкнуты – он слеп. Лёля, ни на секунду не отходя от него, усадила Адама за стол и наградила его мимолётным поцелуем в висок. Она бросила на меня непонятный взгляд, напоминающий мольбу быть снисходительным, и села напротив Адама - в другой конец стола. Тот внезапно повернул ко мне голову – тогда же я ощутил леденящий душу неподдельный ужас перед привлекательным, но жутким слепым человеком. – У нас гости?

Он проговорил бесстрастно, словно я был просто новым предметом на одной из этих дурацких полок.

- Этот человек был ранен. Я не смогла оставить его, - смотря на меня, Лёля отпила сок из бокала. Я принялся есть без разбора то, что попало под руку, быстро. Мягкое мясо во рту превратилось в безвкусное месиво. Аппетит мигом пропал, и от чувства неудобства хотелось провалиться под землю.

- Ты как всегда сострадательна, но у «этого человека» наверняка есть имя, - то ли Адам всегда так спокоен, то ли не был способен выдавить из себя хоть что-нибудь, кроме этого бесстрастия. – Простите мою жену, - он снова резко повернул голову, обращая ко мне свои синие веки. - Как вас зовут? - мужчина плотно сомкнул губы, пытаясь что-то изобразить. Показалось, я даже разглядел в его выражении лица неподдельную нотку любопытства.

- Я не могу назвать… не помню, к сожалению, - повтор проговорённого смутил меня, однако Адам быстро потерял интерес и взялся за еду. Лёля ела мало и без аппетита, не сводя глаз со своего мужа, словно здесь были только они вдвоём.

- Мы живём одни уже достаточно долго, - девушка заговорила неожиданно, и её голос нарушил подобие идиллии, которую я, очевидно, портил. – У нас редко бывают гости.

Я ничего не ответил; мысли одна за другой заполняли голову. Такой большой дом было необходимо содержать – в моей голове никак не укладывалось, что хрупкая рыжая Лёля могла в одиночку добывать мясо (...неизвестного мне происхождения), готовить его, ухаживать за своим слепым мужем и домом. В какой-то момент время остановилось. Лёля говорила что-то ещё, Адам подхватывал её, и они оба обращались ко мне. Мои ступни онемели, руки похолодели, словно я окунулся в ледяную воду. Передо мной прямо на пустом блюде разлёгся тот самый кот, подставив мягкий грязный живот. Его улыбчивая острая морда и единственный глаз с издёвкой усмехались. Уродец вытянул лапу в противоположную от гостиной сторону, привлекая моё внимание к вешалке, на которой висела накидка и ещё множество другой грязной и порванной уличной одежды, как у меня. «Мы живём одни уже достаточно давно», - слова Лёли врезались мне в глотку – дыхание спёрло.

Я моргнул и потёр глаза. Кот внезапно исчез, оставив лишь клок шерсти на блюде. После этого я точно никогда не притронусь к еде... До следующего голода.

- Разве кот не скрашивает ваше одиночество? - вдруг спросил я, удивившись, что слова сами вылетели из моего рта.

- Добавки? – Лёля суетилась где-то рядом и не заметила ни моей заминки, ни внезаного вопроса. Или сделала вид, что не заметила...

***

Уже вторую неделю я был гостем в доме Лёли. Мне было приятно находиться в её обществе (конечно, я не мог показать этого), но с Адамом мы пересекались редко: возможно, я так и оставался для него предметом мебели, который он не мог увидеть, но вполне мог ощутить, поэтому и не стремился налаживать контакт. По утрам мы вместе завтракали, перекидывались парой фраз, однако всё оставшееся время заполняла солнечная Лёля своей глупой болтовнёй о погоде и о том, каким вкусным вышел очередной пирог. Адам был привязан только к ней, а я лишь мог молча наблюдать за тем, как эта молодая женщина расцветала с каждым днём моего пребывания здесь. Именно, я связывал это с собой и почти не обращал внимание на мелькающего мерзкого кота (понял, что не люблю животных... и Адама тоже).

Постепенно мне пришлось участвовать в повседневный делах хозяйки. Рана на ноге уже затянулась, голова перестала трещать и накидывать пелену перед глазами. Мне удалось выучить распорядок дня Лёли: она вставала рано утром и уходила из дома к ближайшей реке - вода в ней была похожа на кисель и частенько застаивалась, не давая девушке постирать бельё. Затем она бежала домой, готовила завтрак с Адамом и тут же уходила на охоту. В дождливую погоду Лёля оставалась дома, но обычно к вечеру хозяйка приносила по мешку чего-то окровавленного. Мы ели мясо каждый день, и, честно, я думал, что мой организм скоро перестал бы принимать его. Еда всегда казалась безвкусной и даже отвратительной – если я и съел много, то всё равно оставался голодным. Лёля делала всю тяжёлую работу по дому и отвергала помощь (я плёлся, как хвост, и помогал, не боясь её гнева): колола дрова для камина, таскала неподъёмную ношу, ухаживала за садом. Он находился за домом и был прекрасно обустроен: неряшливо сооружённая деревянная беседка, покрашенная белой краской, была предназначена для вечерних чаепитий по выходным, а чуть поодаль на клумбах росли цветы. По мне, они выглядели такими невзрачными, но... умилительными. Я старался подавить зарождающееся тёплое чувство. Недалеко от беседки, в высокой траве, можно было увидеть колодец – Лёля привязывала веревку к ручке ведра и набирала воду, опасно свесившись с края.

Я сам жил на втором этаже дома, в небольшой гостевой комнатке. Из интерьера в ней была только неудобная кровать и шаткий стул на трёх ножках. Примечательна на этаже также спальня супругов (куда я ни разу не заглянул), остальное не интересовало меня - здесь было не так уютно, как внизу, где постоянно что-то готовилось, где кипела жизнь. Наверху я чувствовал себя неуютно, ведь каждый раз, прохаживаясь мимо комнат, находил ржавые гвозди - Адам, опасно ощупывая их, мог легко ориентироваться в собственном доме.

Он помогал своей жене в домашних делах: с искусной ловкостью обращался с продуктами, наводил порядок в гостиной и даже разжигал камин - Адам был не так прост. И я был для него не просто предметом. Хоть этот человек и был слеп, я постоянно чувствовал давящее наблюдение.

В этот вечер, как и во все другие, я вышел подышать: становилось всё жарче, моя комната была душной камерой, где я не находил себе места. А ближе к ночи дом будто пустел – он молчал, как мёртвый, до самого утра. И всё начиналось сначала... Во дворе дул свежий ветер, солнце почти клонилось за горизонт, и теперь совсем ничего не было видно, кроме линии заката. Тучи, налитые кровью, сгущались, и вот-вот должен был пойти дождь – безысходность, вдруг настигшая меня, заставила почувствовать усталость и захотеть внезапно исчезнуть. Проснуться. Перестать повторять эти дни. Отгоняя мрачные мысли, я вернулся в дом и тихо запер за собой дверь. Коридор от входа вёл прямо в гостиную – оттуда до меня доносились мягкий свет и уютное, обнадёживающее, тепло камина. Там наверняка была она, как обычно сидящая на софе, поджав под себя ноги и ссутулившись. Я было сделал шаг, уже заранее приготовив пожелание доброй ночи для Лёли, но почему-то замедлился…

Всё было как обычно: со стен на меня глядели стеклянные глаза чучел, благовония трав приобретали совершенно новую силу от гнетущего жара. Камин здесь был не для отопления, а для света – Лёля боялась темноты, при этом по вечерам зашторивала окна и закрывала малейшие просветы. Хозяйку я любил, просто любил, настолько, что, казалось иногда, доведёт меня до безумия: она была гостеприимна, добра и искренна со мной, а самое главное – любила то, что делает. Содержать дом, пусть так неумело, и отдавать ему своё время мог не каждый, ведь это тяжкий труд. Однако чем ещё можно заниматься, находясь среди лесов, в глуши, где были только муж и этот дом? Я подавлял в себе очень знакомое, но уже давно забытое чувство "обладать". Обладать этим коридором, гостиной, садом, домом, в конце-концов самой Лёлей...

В гостиной хозяйка была не одна. Адам находился рядом: между супругами сохранялись мёртвое молчание. Я стоял позади софы, на которой они расположились, и видел только аккуратный затылок мужчины – его плечо подёргивалось, Лёля наверняка лежала у него на коленях. Нередко в гостиной они бывали вдвоём, хотя в последнее время Лёля сидела одна. Прислушался: они сопели в унисон и, скорее всего, оба спали. Внутри укололо что-то опасное. Это была не ревность, вовсе нет. Беспричинный гнев. Я сдержал себя и решил пройти мимо – прямиком наверх, в свою комнату. Половицы не скрипели под ногами, поэтому я бесшумно подошёл к лестнице, стиснув зубы.

- Она спит, - неожиданно Адам подал голос, спокойный и тихий, на удивление мягкий. Он даже не шевельнулся. Этот мужчина никогда не называл Лёлю по имени, только «она» и «моя жена». Может быть, потому что ни разу не видел её?

- Я понял, доброй ночи, - мой голос звучал отстранённо, стало неловко... и страшно. Как он услышал? Иногда я думал, что он действительно прячет глаза на затылке. Хотелось подняться по чёртовой лестнице, дойти по проклятому коридору до ужасной комнаты, спокойно лечь спать, под тонкое рваное одеяло, через которое, как и всегда, будет просвечивать мерзкий кошачий силуэт.

- Я хочу, чтобы ты знал кое-что, - после недолго паузы продолжил Адам, всё ещё не поворачиваясь. В этот момент я снова заметил того уродливого кота: он лениво переполз на спинку софы, за спиной Адама, растянулся на ней и протяжно зевнул, открыв рот так широко, будто это чудовище рисковало разойтись по швам. Я поморщился, ожидая дальнейших слов хозяина дома (я наконец признал это).

Адам плавно повернул голову, обнажив изящный профиль: длинные ресницы, обрамляющие сомкнутые веки, аккуратный нос с небольшой аристкратической (я всегда ненавидел это слово) горбинкой, привлекательный рельеф губ - это всё не должно было вызывать ненависть. Что угодно, но только не ненависть. Но я ненавидел этого мужчину. Без причины или за то, что он мог обладать женщиной, лежащей у него на коленях. Адам коротко выдохнул, прежде чем продолжить.

- Иногда вещи, которые кажутся простыми, поражают своей сложностью. Ты просто живёшь здесь, просто помогаешь моей жене, просто сидишь на её шее... Всё довольно просто, не так ли?

Я встал как вкопанный. И тем не менее кивнул. Коротко, почти незаметно. Это был вызов? Кот в это время плавно потёрся о шею Адама своей обугленной спиной и озорно на меня взглянул, обнажив единственный клык в какой-то жуткой улыбке. Животные не могут улыбаться, это я знал точно.

Ноги подкосились. Адам ощутил мой кивок, и вдруг ухмылка появилась на его лице.

- Ты нравишься ей, поэтому всё ещё находишься здесь. Вообще существуешь. Но стоит помнить - неверный шаг и...

Адам резко замолчал. Плотно сомкнул губы, затем отвернулся и опустил голову. Его плечо чуть задвигалось - видимо, снова гладил Лёлю.

Это была угроза? Я не мог ничего ответить, находясь в замешательстве. Кот-уродец камнем упал на пол со спинки софы, растянулся на полу, а затем встал, вальяжно прогуливаясь по гостиной. Я недолго понаблюдал за ним и, быстро успокоившись, поднялся по лестнице в свою комнату.

Собирая остатки разума в кулак, я шмякнулся на кровать. Прохладная постель остудила пульсирующую в артериях кровь и дала покой. Я решил уйти завтра же.

***

Утром я чувствовал себя подавленным: кровавый рассвет лился в моё окно, но замечать его не хотелось. Голова неистово болела, сердце не прекращало бешено колотиться – я ходил из одного угла комнаты в другой, стремясь собрать какие-то свои пожитки. Их совсем не было. Испуг со вчерашнего вечера заметно поутих, рассуждать нужно было здраво: если я уйду, то куда? Что со мной будет дальше? Есть ли здесь другие люди, встречу ли я их? Тревога сменилась холодным спокойствием. К чёрту Адама, к чёрту этот дом, Лёлю, убогого кота! Всех!

Так я проходил до обеда: пропустил завтрак, искал пути отступления – сказать Лёле, что я должен продолжить свой путь, а не сидеть у них на шее, поэтому вынужден идти.

Выглянул в окно. Оно выходило в сад, на задний двор: Лёля перебирала цветы. Безжалостно выдёргивала мёртвые. Голые коленки были испачканы землёй. И даже так она выглядела уязвимой. Словно почувствовав мой взгляд, она обернулась и посмотрела на второй этаж. Улыбнулась. У меня сжалось сердце: я не должен был бросать её здесь. Это была глупая, очень глупая мысль, Адам предупредил. "Иногда вещи, которые кажутся простыми, поражают своей сложностью", - он был прав. Уйти просто... но оставить сложно.

В доме стояла гробовая тишина посреди дня. Светило солнце, солнечными зайчиками прыгая по стенам, – я любил эту безмятежность. В гостиной давно потушен камин, от вчерашнего вечера не осталось и следа. На софе - след от когтистой лапы преследовавшего меня кота. Теперь я был убеждён в том, что он существовал. Прошёл к выходу, замер в проёме. У меня была твердая мысль. И никогда я не мыслил так трезво, как в тот момент. Я устремился на задний двор, в сад.

Лёля всё ещё была там. Она занималась колодцем, рассеянно пытаясь привязать верёвку к ведру. Я смотрел на неё, отмечая каждое движение, любое изменение в выражении лица... видимо, я смотрел слишком долго. Она обернулась.

- Вы…уходите? – она поняла сразу. А может быть и хотела, чтобы я ушёл в ближайшие дни.

- Да, я должен продолжать путь. Спасибо за приют, - сам себя не узнавал. Я говорил неискренне.

Она выдавила из себя грустную улыбку. Я подошел ближе и вгляделся в её лицо: милая хозяйка с собранными рыжими волосами напоминала грустного и напуганного поросёнка, ведомого на убой. Я был связан по рукам и ногам. Я был слаб перед ней. Я обезумел. Схватил её за плечи, стремясь притянуть к себе, подался лицом вперёд, чтобы поцеловать, почувствовать на себе, примерить эту роль Адама - мужа, которому ничего не нужно делать, чтобы быть любимым ей. Лёля побледнела, выронила ведро и тут же попыталась отстраниться. Она подняла руки, упершись миниатюрными грубыми ладонями мне в грудь, чтобы оттолкнуть, но в этот момент я совсем потерял контроль, сжимая её плечи крепче,слегка встряхивая... я хотел, чтобы она пришла в себя и подпустила ближе. Но Лёля сопротивлялась так, что вскоре перешла грань. Она пнула меня в больную ногу. В рану, которую сама мне залечила. Вспышка боли, мушки перед глазами - я отступил и согнулся, прижав ладонь к очагу боли.

Она побежала, как жертва, на которую я вёл охоту. Не стала звать на помощь. Потому что её муж был никем. Адам был слепым и беспомощным, способным кидать лишь пустые угрозы. А я действовал.

Поднял ведро, мне было любопытно, насколько оно тяжёлое. Достаточно. Бросил ей под ноги: жестянка ударила Лёле по икрам, спровоцировал падение.

- Дура, - жёстко бросил я. И правда. Лёля была дурой. Кому, кроме неё, был нужен этот дом? Кому она была нужна? Никому. Может, и мне тоже...

Она перевернулась на спину, чтобы посмотреть на меня. Сопротивляться или нет... Лёля лепетала что-то, впиваясь пальцами в рыхлую почву.

Я взял веревку и проверил её на прочность. Настиг её. Я не помнил того, что было дальше.

Лёля всё ещё сопротивлялась, хватаясь за опоясанную верёвкой шею, била голыми ногами землю: комки грязи забивались ей под ноги, девушка хрипела и стремилась повыше задрать голову, чтобы избежать свою участь. Тихие всхлипы вперемешку с пронзительными хрипами доносились до меня смутно, я просто держал верёвку, исполняя роль виселицы. Кровь прилила к девичьему круглому лицу, липкий пот покрыл кожу – это было отвратительно. Её грудная клетка тяжело вздымалась, стремясь найти воздух. Я сделал это сам. Глаза Лёли закатились – я заметил воспалённую сетку кровеносных сосудов. Её рыжие волосы закрывали мне лицо, лезли в рот, но я будто бы остолбенел – до того момента, пока Лёля не посинела, став благородной мраморной статуей.

Веревка в моих руках потеряла всякую силу. Теперь Лёля безвольно лежала на земле, как тряпичная кукла, устремив на меня стеклянные голубые глаза. Секущиеся волосы потеряли рыжику, полные губы побелели, и в своей бледности отливали трупной синевой. Тонкий румянец сошел со щек, и было страшно, мне было очень страшно видеть, как её грудь перестала вздыматься.

Я смеялся ее мертвому лицу, ее рыбьим глазам, на месте которых совсем скоро будут царствовать опарыши. Они сожрут ее мозг, станут частью этой омерзительной твари. А я не был виноват. Она не должна была сопротивляться, убегать, ранить меня.

И снова кот, исчадие ада, появился будто из-под земли, потёрся о мои ноги и подошёл к мёртвой Лёле. Он принялся ластиться к ледяной туше, поглядывая на меня, а затем и вовсе забрался к ней на грудь, став разминать когти.

Тяжёлое "бух-бух-бух" раздалось со дна колодца. Этот звук медленно поднимался с самого дна, пока я стоял на коленях над Лёлей и расположившемся на ней котом. И забыл, что было дальше.

***

Подвал. Я должен был догадаться, что здесь был подвал. Мои ноги и руки были привязаны к четырём деревянным столбам. Неприятное натяжение мышц вызывало отёк в суставах. Дышать было тяжело. Стало ещё тяжелее, когда я вспомнил про Лёлю... Мне думалось, это всё сон. Просто долгий тяжёлый сон, который не мог закончиться... Раненная нога кровоточила.

Вокруг только камень и темнота. Я глубоко под землёй, будто в гробу. На каменном полу заметил странные царапины, мелкие и очень частые.

- Ты убил Лёлю, - раздался голос. Я даже не заметил присутствия Адама рядом. Безусловно, это он принёс меня сюда, привязал. Наверняка скоро окажется, что он всё это время мог видеть.

Лучше бы это было так.

Я ничего не ответил. Был ли смысл в моих словах? Одни лишь глупые оправдания. Адам отвернулся, прижав пальцы к переносице и тяжело вздохнув. Интересно, плакал ли он по жене.

- Ты мог уйти живым. В итоге сам вырыл себе могилу, - зашептал он, сгорбившись. - Один я этого не вынесу... это проклятье мне не по зубам...

Адам продолжал говорить, но я его уже не слышал. Подвал начал наполняться звуками. Мурчание... низкое, утробное. Множественное. Постепенно мурчание перешло в визги. Громкие, оглушительные... и, самое страшное, эти звуки приближались ко мне.

- Мы с Лёлей жили здесь, чтобы кормить их. Они любили её, боготворили... но сдерживать свой голод не могли. Это не наш дом. Их. В течение года они доставляют сюда таких, как ты. Мы откармливаем их, даём повод для ухода, а потом... - Адам внезапно успокоился, разворачиваясь. Его лицо выражало только умиротворение. - Ты сам всё увидишь.

Он обошёл меня сбоку и встал за моей головой, прежде чем добавить.

- Спасибо тебе, Господь, что я не способен видеть.

Шорохи. Их тысячи, десятки тысяч, сотни... миллионы. Со всех углов ко мне стягивались эти уродцы: похожие на котов, но уродливые до безобразия, с растянутыми до кончиков треугольных рваных ушей улыбками: у кого-то беззубыми, у кого-то полными клыков. Обрубленные хвосты, месиво из странных костлявых тел. Я не смог закричать. А они принюхивались, шипя. Единый организм.

Страх, описанный до этого события, - ничто по сравнению с тем, что я чувствовал, когда они забрались в мои кишки, рот, глаза, уши... Когда они разрывали меня на части изнутри, поедали снаружи, чавкали моей же плотью, пока я ещё мог слышать их сквозь собственные вопли. Я не мог знать, слушал ли Адам. Но в одном он был абсолютно прав: спасибо, Господи, что не наградил его зрением.

***

- Твою ж... - громко ругнулся Равиль, водитель крупного внедорожника, возясь под капотом.

Угораздило же встать посреди леса зимой во время перевозки товара. Это был специальный заказ - жалко терять деньги. Но с некоторыми обстоятельствами приходилось смиряться. Мужчина вернулся в салон, открыл термос, уставившись в мутный кипяток. Даже чай не смог бы помочь.

- А может ну его... - пробормотал Равиль, вдруг улыбнувшись. - Пора бросать эту дрянь... у тебя же дочка растёт, придурок. Ей нужен отец, а не его деньги.

Он стряхнул снег с бороды, облокотившись на спинку сидения. Долго придётся сидеть... Оставил дверь машины приоткрытой, на случай, если мимо кто-то проедет. Начало клонить в сон - пятнадцать часов в дороге наконец дали о себе знать...

Однако поспать не удалось. Равиль только прикрыл глаза, прижав тёплый термос в груди... как услышал мурчание. Тихое, жалобное... Поднял голову, потёр глаза, чтобы снять сонливость.

- О боже... - выдохнул Равиль, увидев на пассажирском сидении свернушегося в калачик кота. Ободранного, тощего, похожего больше на решётку для гриля, чем на какое-то животное. - Угораздило же...

Мужчина протянул руку, чтобы докоснуться...

Но мы уже знаем, что произойдёт потом.