Живой маршрут

Сегодняшним «пациентом» стала очень старая книга. Перед Алексеем лежала История, приблизительно XVI века. Легендарная рукописная «Книга глаголемая Александрия» — древнерусский вариант «Сербской Александрии», сказаний о подвигах Александра Македонского.

«Рано радоваться, это может быть факсимиле», — подумал архивист. Кожа на деревянном переплёте давно истёрлась; было заметно, что, даже если эта книга более позднее издание, она прошла долгий путь.

На столе, помимо инструментов, стояла фотография в дешёвой рамке. На снимке Алексей неловко приобнял за плечи сестру Аньку. Пытался улыбаться в камеру, хотя чувствовал себя неуверенно.

Почему ей хотелось отпраздновать его 36‑летие? Вспомнилось, как она с мужем стыдили именниника за то, что он не хотел обниматься. Ну а что поделать: в их семье не приняты эти нежности.

«Надо будет ей позвонить вечером», — вспыхнула мысль и тут же потухла, как десяток до нее, при взгляде на фотографию. Телефон.

— Алексей Сергеевич? — Низкий мужской голос, казалось, вобрал в себя всю усталость мира. Алексей не брал незнакомые номера, но этот был настойчив.

— Да, — Мозг подбирал варианты цели и личности уставшего голоса.

— Вас беспокоит оперуполномоченный… — Словно убавили громкость, уши заложило. Алексей резко вскочил, ударившись коленом о столешницу. — Анна Сергеевна Фомичева кем вам приходится?

— Сестрой.

— Вынужден сообщить, что сегодня, в районе четырёх часов утра, Анна Сергеевна скончалась.

— Что? — Нужно срочно открыть окно: воздух в кабинете стал спёртым, тело обдала волна жара.

— Вам необходимо сегодня подъехать в отделение областного морга для опознания и оформления документов.

Алексей посмотрел на часы:

— До скольки?

— До полвосьмого. Сможете?

Ещё раз взглянул на стрелки и сел, сбросив звонок.

Отчаянная надежда, что это дурной сон, сейчас перезвонит Анька, скажет, что он «гад эдакий, сам напросился», мог бы и почаще звонить, а то она соскучилась.

Нет, так было раньше. В этот год ей было не до скуки. Возможно ли, что она сама… Черт, и никаких подробностей: как умерла? Почему? В 35 ведь не умирают сами по себе. Значит, убийство или несчастный случай?

***

— Лёш, — у Аньки дрожит голос, похоже, только что плакала.

Как же не вовремя позвонила: нужно переложить пельмени из бурлящей кастрюли, иначе они разбухнут и превратятся в расползающееся месиво из теста и мясных шариков. Он поставил на громкую связь:

— Слушаю.

— Меня Никита бросил.

По интонации и тихому полушёпоту понятно — сейчас снова заплачет.

— Почему? — Алексей не любил влезать в чужую личную жизнь, но уж пусть лучше рассказывает, слёзы в трубке бесили еще больше.

— Сказал, — всё‑таки всхлипнула, — что ему нужна семья и дети. А я не могу, понимаешь? Не могу опять.

Одна из пельмешек выскользнула с шумовки, сочно шлёпнувшись на пол. Чёрт!

Он знал. Весной Никита укатил в командировку, поэтому, когда Аньку на скорой доставили в больницу, позвонили брату. У неё был хорошо заметен живот, там жил будущий племянник. Врачи решили резать, нужно согласие родственника, потому что у Аньки с детства слабое сердце. Пока решали, пока готовились, ребёнок погиб.

Сестра почти месяц провела в палате. Знал, что потом она ходила то ли к психологу, то ли к психиатру. А летом уволилась из школы. Говорила, что не может быть среди детей.

— Понимаю, тебе сейчас тяжело. Но вспомни: у нас через подобное мамина сестра прошла, и ничего, потом нашла себе нового мужа.

На секунду повисла тишина:

— Она сделала аборт, Лёш. В отличие от мужа, тетя не хотела детей и сделала это, не обговорив с ним.

— Но всё равно же у неё потом всё наладилось. Тебе просто нужно переключиться. Найди работу. Хочешь, пристрою к нам, младшим научным?

Он пытался звучать позитивно. Но Анна неожиданно оборвала:

— Ладно, Лёш. Давай, потом созвонимся. Пока.

«У неё сейчас в голове каша, не совладала с эмоциями. Потом надо будет перезвонить. Дня через два».

Это был их последний разговор. Два месяца назад. А теперь вот — морг. Алексей спохватился: до скольки там надо было? Вроде до 19:30. А сейчас — 17:40. Выключил свет, запер кабинет, вниз по лестнице — с шестого этажа. Почему не на лифте? Сам не знал. Такси. Подсвеченная новогодними лампочками главная улица города.

В морге неожиданно светло и тепло: на окнах — бумажные снежинки, косяки двери украшены разноцветной мишурой.

Тело извлекли из холодильника. Никаких сомнений. Аня. Лицо худое: щёки впали, нос кажется острее. Бледная. Под глазами темные круги.

Она подстриглась. В прошлый раз, когда они встречались, толстенная русая коса, зависть коллег, была переплетена лентой на славянский манер. А теперь волосы еле достигали плеч.

«Не красиво. Зря обрезала!»

Перед Алексеем поставили увесистую коробку с личными вещами, прямо на хромированный, дышащий холодом, пропитанный дезинфекцией стол.

— Проверьте по списку и внизу подпись! — Медсестра, похожая на советскую бухгалтершу, положила на коробку бланк и ручку.

Внутри лежала одежда, обувь и сумка. В сумке — лейкопластырь, ежедневник с ручкой, ключи, салфетки, помада. Из кошелька торчала карточка. На одной стороне вязью: «Талон R», а с другой:

«Ты не обязана нести это в одиночку. Твой груз — не твоя вечная ноша.
„Талон R“ открывает пространство, где эмоции перестают быть бременем.
Просто сядь. Просто поезжай. Платформа 9».

— Что это? — Он поднял глаза на медсестру. На секунду показалось, что пластик отдает теплом.

— Я почём знаю? — раздражённо фыркнула та, бросив взгляд на смарт-часы, слишком неуместные на этом толстом, покрытом возрастными веснушками, запястье. — Вещи все на месте? Всё по списку? Значит, роспись ставьте и идите!

«Как может быть, что просто взяла и упала? — мысль догнала его уже на кухне, пока закипала вода под макароны. На столе лежала нарезанная сельдь. В холодильнике остывала бутылка: сегодня можно. — Возможно, вскрытие что-то покажет».

Он не сразу понял, что за звук настойчиво пытается пробиться сквозь мысли. Оказалось, телефон.

— Алексей Сергеевич? — Приятный женский голос.

— Да.

— Позвольте посочувствовать вашей утрате! Меня зовут Ветрова Ольга Андреевна, я нейроинформатик, ведущий исследователь проекта «Живой маршрут».

— Простите, я очень устал сегодня. Голова уже не соображает. Спасибо за сочувствие, но…

— Я понимаю, понимаю. Но у меня есть информация о вашей сестре, Анне Фомичевой. Пожалуйста, давайте встремся завтра, хорошо?

— Ладно. — «Если она что‑то знает — шла бы в полицию. Может мошенники?»

— Я скину вам адрес. Сможете завтра, в 14:00? И, если вы не против, прошу никому не рассказывайте о звонке и встрече.

— Хорошо.

Уже все равно. Сил больше нет.

***

Такси остановилось у будки охранника — наспех сколоченной конуры рядом с массивными воротами. Алексей отдал паспорт в окошечко; ворота медленно зашипели, открываясь. У въезда ждала машина.

— Алексей Сергеевич? — невысокий мужчина открыл дверь.
— Если можно, я вперёд — меня укачивает.
— Не положено, — отрезал водитель.

Они выехали к пятиэтажному коричневому зданию с асимметричными выступами, из затемнённого стекла и металла. Внутри: тщательный досмотр, суровые взгляды — всё это никак не вязалось с тёплым янтарным светом, зеленью на стенах. Наконец Алексея проводили к лифту.

В кабинете — огромный стол из матового стекла с проекционным интерфейсом, почти как у Тони Старка. Где‑то внутри проснулся малыш, который сделал восхищённое: «Вау!»

— Меня тоже радует этот девайс, — уже знакомый голос справа. Повернувшись, Алексей увидел платиновую блондинку с короткой причёской, в кресле‑качалке. В её руках дымилась коричневая пузатая кружка.

— Меня зовут Ветрова Ольга Андреевна. Я — ведущий исследователь проекта «Живой маршрут». Присаживайтесь, — Подошла к столу, передала увесистую папку. — Первое, о чём договоримся — разработка, о которой я расскажу секретна. Внимательно прочтите и подпишите.

Ольга прикоснулась к сенсорной панели. По мере загрузки на экране появлялись и исчезали десятки лиц, словно картотека в библиографическом отделе, перебираемая архивистом.

— Как только разработка ИИ стала массовой, перед программистами встал вопрос эмпатии Создание терапевтического помошника было вопросом времени.

Над столом повисла маленькая, до боли знакомая фигурка Анны. Рядом отобразились цифры, столбики, те метрики, что состояли из цвета, были в основном в синих и зелёных тонах.

— Это «эмоциональный слепок» — эмоции и ощущения испытываемые в момент сбора данных. Поезд ищет людей, погружённых в сильные эмоции. Поначалу мы рассматривали весь спектр: от эйфории до депрессивных состояний. Но в последних отчетах — она вывела новый график, где практически все цифры были в тёмно‑синей и чёрной зоне, — он выбирает исключительно людей в глубочайшем эмоциональном кризисе.

— Выбирает? Что это значит?

— ИИ работает с биосигналами, которые невозможно сознательно подавить: вариабельность сердечного ритма, микроизменения тембра, паузы между словами. Эти параметры образуют уникальный эмоциональный паттерн.

На несколько мгновений она зависла над сенсором, набирая коды. Над столом поползли новые графики.

— Но теперь талоны приходят только к тем, кто на грани: хронический стресс, апатия, депрессия.

— Я что‑то не до конца понимаю: Анна была на грани чего?

— Вы поняли, Алексей. Система считала нежелание жить. На данном этапе Поезд самостоятельно принимает решение о том, кого пригласить в свои вагоны, каким маршрутом следовать и как осуществлять сбор метрик.

— Так, давайте ещё раз: вы создали разумный поезд, который ездит как ему вздумается, заманивает в свои вагоны страдающих людей, а затем их убивает? Вы что, Кинга пересмотрели?

— Он не убивает людей. Он не может причинить вред человеку или другому живому существу.

— А почему тогда Анька?.. — Алексей и сам не заметил, как повысил голос.

— Я понимаю, что вам тяжело, Алексей Сергеевич. Поверьте, мы на самом деле в безвыходной ситуации.

На главном экране вспыхнуло красным уведомление:

— Ещё один «Талон R» отправлен, — словно заворожённая, Ольга погрузилась в изучение статистик, забыв о существовании гостя.

На проекции высветилась фигурка молодой девушки: в смешных круглых очках, джинсовом комбинезоне на водолазку: вылитая Анька, до того как закончила школу.

— К сожалению, плохое может с нами случиться в любом возрасте. Её зовут София, 19 лет, учится в МФТИ. Призналась однокурснику в чувствах, была отвергнута и высмеяна.

— Тут даже это можно увидеть?

— Всё, что оставило в человеке явный эмоциональный след. Алексей, я хочу попросить: необходимо попасть на Поезд. Нам нужно ядро и протокол маршрутной сети. Это всё хранится внутри состава, — Алексей кивнул. — Даже не спросите меня, почему посылаем именно вас?

— Думаю, это из‑за Анны?

— Да. Вот ведь зараза!

Экран потух.

— Что случилось?

— Он выкинул меня! Поезд запретил удалённый доступ. Алексей, — глаза Ольги горели маниакальной яростью, — покажите мне свой «Талон R».

— Бог ты мой! — только и смогла выдохнуть девушка, разглядывая карточку.

— Что?

— У меня были подозрения… ИИ фиксировал несколько заходов по карточке Анны, это нестандартно. Ваша сестра — первый сессионный пассажир. Обратите внимание: «Талон R» не просто приглашение. Это официальный пропуск в поезд, без которого вход невозможен. Пойдёмте, время дорого: сначала на склад — за аппаратурой, затем к Софии. И если всё получится, как я думаю, то на вокзал.

***

Дорога до общежития заняла больше сорока минут. На лавочке у входа сидела София. Её было легко узнать по джинсовому комбинезону и косичкам. Заплаканным глазам понадобилось время, чтобы сфокусироваться.

— София? Меня зовут Ольга Андреевна. Это — Алексей Сергеевич. Ты стала участницей эксперимента с ИИ. — Ольга протянула свою визитку. — Я руководитель проекта. Нам известно, что тебе сейчас не просто и хочется побыть одной. Но скажи ты уже получила «Талон R», небольшую пластиковую карточку?

— Этот? — Она протянула Ольге пластик. Нейроинформатик сразу передала её Алексею:

— Видишь разницу?

Талон Софии — меньше банковской карты, как ламинированный картон. Проездной Алексея — бархатистый матовый пластик с бледно‑золотистой сеткой.

— Сегодня в 22:17, — выдохнул Алексей.

— София, как ты получила ее?

— Подошёл человек. Длинное чёрное пальто. Короткие волосы. Лицо, знаете, оно будто размыто: никаких эмоций.

— Соответствует описанию. Людей‑передатчиков описывают как внешне вялых, как робот. В арсенале поезда есть довольно обширный перечень нейролептиков.

— Поражаюсь вашей организации, — пробормотал Воронов. — Начинить поезд‑убийцу кучей химикатов и отправить кататься по городу. И что могло пойти не так?

В десять вечера они вышли из припаркованной у железнодорожного вокзала машины. София вышла на платформу одна, пока Алексей переодевался и цеплял на себя аудио‑ и видеосистему.

— Если всё равно нет уверенности, что поезд не заглушит сигнал , то зачем всё это? Оно килограмм пять весит, не побегаешь.

— Я понимаю, что вам страшно, Алексей Сергеевич. Но у нас нет другого способа разобраться в происходящем. Ловить ИИ средствами государства, значит расписаться в потереконтроля. Подумайте: если государство получит систему контроля над эмоциями, что произойдёт?

На седьмой платформе стоял поезд. Привычная серо‑синяя окраска при смене угла блестела перламутром, а низ вагонов украшала неоновая подсветка. Поверхность состава выглядела как одно целое, плавно перетекающее от вагона к вагону.

Алексей прикоснулся к металлу вагона чуть не закричав от омерзения: поверхность была тёплой и ощущалась как кожа, под которой что‑то пульсировало.

«Сердцебиение?!» — от догадки мужчину передёрнуло. Заходить внутрь хотелось всё меньше. Оказавшись в тамбуре, они попробовали открыть дверь в вагон, но та не поддавалась.

— Положи талон в ящик, Лёш! Таковы правила. — произнес до боли знакомый голос.

Он послушался — и дверь открылась.

София села в кресло, закрыв глаза и уже через пару мгновений дыхание стало глубоким.

— Не трогай её, она в терапии — произнёс голос Анны.

— Не причинишь вреда? Анне ты тоже не причинил вреда?

— Если бы я захотел, уже давно бы убил её, ты об это подумал? — родной, но механический голос, звучал насмешливо.

— Не используй её голос!

— Это желание пациента. Прослушай сообщение?

— Аня что‑то мне оставила? — Алексей услышал: как прокручивается бобина на магнитофоне, и горько усмехнулся.

— Лёш? А, привет. Это я — Фомичева Анна Сергеевна, в здравом уме и твёрдой памяти. Странно это всё. Ладно, не о том. Я знаю, что ты бы никогда не сел на этот поезд. Лёш, для всех очевидно, что ты прячешься в своём музее. Законсервировал себя в бумагах и перестал жить. И я знаю, почему. Поэтому, понимаешь у меня просто не оставалось выхода. Я сделала это сама.

— Хватит! — Алексей зажмурился. Внутри клокотал гнев, жгучий, так чвствует себя вулкан перед извержением?.

— Это не твоя вина! — голос пробивался сквозь кожу, звучал в голове.

— Прекрати! — он с силой ударил по спинке впереди стоящего сиденья и вскочил. — Мы с Софией имеем право уйти!

— И я знаю, почему ты так сделал, Лёш. Твоей вины в смерти родителей нет. Ты не мог этого предвидеть.

Дождь. К обеду, обещали синоптики, должен закончиться. Асфальт с мелкими вкраплениями камушков — тёмно‑серый, блестящий в свете фар. Эту дорогу он знал наизусть. Но руки крепко держат руль, спина прямая. Сейчас он красуется перед отцом, теперь на него можно положиться.

По радио бормочет диктор что‑то про топы чартов и любимцев аудитории. Отец поглядывает в окно. Мать сзади, среди ведёрок, цветочных горшков. Интересно, уснула или просто дремлет? В машине пахнет сигаретами отца и маминой лавандой.

Поворот. Переход с асфальта на гравий.

Первый толчок. Ощущение пустоты в руках. Отец, повернулся. Алексей вцепился в руль, скользя по старой оплётке, прикладывает силу, ноль реакции .

Дорога уходит влево. Впереди — овраг, русло высохшей реки. Глубокий. Мокрый. Скользкий.

Дёргает руль влево. Машина не слушается. Задние колёса срываются. Звук шин по гравию, будто кто‑то разрывает плотную ткань.

Глаза отца широко открыты. «Справишься?» — он точно успел произнести это?

В зеркале заднего вида мама. Голова мотнулась. «Серёжа!» — вскрик. Она успела понять, что происходит?

Удар. Глухой. Правое переднее колесо срывается в овраг, тело мотнуло влево, больно впился ремень, хрустно ребро. Неприятный звук..

По лобовому трещина. Сначала тонкая чёрточка. Моргнул и распахнулся цветок мелких сеток.

Отец схватился за ручку над дверью, вжал голову в плечи. По инерции сильно дёрнулся вперёд. Мама закричала, голова ударилась о стойку.

Тишина. Радио молчит. Капли дождя по крыше: чёткие, весомые. Бух. Бух. Бух. Или это сердце?

Руки всё ещё сжимают руль.

— Пап? — голос хриплый, тихий, чужой.

У отца открыты глаза. Лицо в крови: разбит нос, бровь. Грудь не шевелится.

Обернулся:

— …Мам?

Она похожа на тряпичную куклу, обмякшая.

Он отломал зеркало и поднёс сначала к носу отца, затем к матери — ничего. Вкус железа во рту. Тело горело. Пахло мокрой землёй, табаком отца, лавандой и кровью.

Алексей открыл глаза, спина до сих пор ощущала изгибы водительского сидения, а подушечки пальцев только что держали оплётку руля.

— Ты отказался от помощи психолога, не так ли? — это запись сестры.

Вновь пережитые минуты пульсировали в висках. Облизнув пересохшие губы, неожиданно даже для самого себя попросил:

— Покажи мне её.

Дыра внутри, раскуроченная воспоминаниями, теперь стала больше, глубже и нестерпимее. Но Алексей стремился к этому чувству — почему‑то оно поглощало его. Сродни детскому отрыванию подсохшей корочки на ране, когда снова становится больно. Голограмма смотрела ему в глаза. И молчала.

Он вздрогнул, когда прямо перед носом появился белоснежный бумажный платок. София стояла рядом.

— Меня что‑то сморило. Как давно мы едем?

Он уже и забыл, что взял на себя обязательство заботиться о девушке. Дверь вагона открылась. Голограмма Анны уверенно прошагала мимо и вышла.

— Подожди! — Не задумываясь, Алексей соскочил на перрон, крепко держа Софию за руку. Свежий ветер хлестнул по лицу, как подщёчина. Где‑то, ближе к горизонту, подпирали небо человейники, светясь редкими глазницами бессонных окон.

— А где мы? — София стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу, с детской непосредственностью разглядывая новое пространство. — Красиво!

Мужчина обернулся: рельсы пусты. На сотни метров вокруг никого.

— Пустырь, — смог выдавить Алексей застегнув куртку.

— Ну да, пустырь. Я тут подумала: тот придурошный. Просто в какой‑то момент он мне помог, был добр и разговаривал вежливо, приятно. Вот я и напридумывала.

— Оптимизм, значит. Это хорошо. Удобно.

— Почему удобно? — искренне удивилась студентка. — Это правда. Я же, в конце концов, будущий учёный. Могу принять свой опыт как неудачный эксперимент, сделать из него выводы. И жить дальше.

— Прости. Слишком много всего произошло, я устал. Твоя история действительно проще моей. Влюбляться можно бесконечно, а вот близких теряешь только один раз. Пойдём, поймаем такси.

Девушка кивнула. Они направились к спальному району: София прыгала по кочкам, замечая, что в декабре всё ещё можно найти зелёную етраву. Алексей шагал прямо по грязи: хлюпающие звуки, коричневые капли на ботинках успокаивали его.

***

На Софии — зеленоватая пижама, по телу датчики, на голове шлем, напоминающий перевёрнутый дуршлаг со «спагетти» проводов.

— Если поезд использует нейромодуляцию через звуковые частоты, то выход должен сопровождаться.

— Вы не понимаете, как это работает. Вы просто почувствовали облегчение. Это не наука, — «Досада», таким было настроение Ольги, когда она прочла безликий отчёт Алексея.

На платформе, пока он тащил за собой Софию, показания в режиме реального времени передавались на монитор. Но стоило прикоснуться к вагону и вся техника вышла из строя.

«Всё в ноль. Вся подготовка. Все надежды». Она продолжала рассматривать пустые графики, малозначимые всплески модальной активности.

— У меня несколько вопросов, если вы не против. — Отдав Софию ассистенту, Ольга села рядом с Алексеем.

— Вы пришли к выводу, что гибель вашей сестры — результат действия «Живого маршрута». Почему?

— Я не могу объяснить механику. Но в записи было несколько намёков на то, что она пошла бы на всё, чтобы заманить меня на этот поезд, чтобы я прошёл терапию.

— А вам не кажется, что расстаться с жизнью, даже в очень тяжёлых психоэмоциональных состояниях, просто чтобы обеспечить надлежащий уход брату — немного чересчур?

Ольга сочувствовала ему: ожили трагедии его жизни. Но в то же время замкнутость, холодность злили её. Если бы Ольга только могла погрузиться в те мысли, что бурлили сейчас в голове Алексея, её отношение изменилось.

После поезда дорога домой стерлась из памяти: Алексей помнил лишь, как посадил Софию в такси. Дома он сразу достал бутылку водки. Задохнулся от резкого вкуса, обжёг себе горло. Но эффект был достигнут, в голове затихло.

Перед встречей с ученой нужно было решить: что ей рассказать? Создательница «чудовища» могла использовать и его, и Софию. А если голос Анны — подделка? Вдруг его обвинят в гибели сестры, прикрыв чудовищный эксперимент?

Да, он виноват. Но что, если мысли о смерти навязала программа?

— Алексей? — голос Ольги выдернул его из воспоминаний прошедшей ночи.

— Простите, задумался. Что вы спросили?

— Не верю, что Анна пошла на гибель лишь ради того, чтобы заманить вас на поезд. Может, на записи было что‑то ещё — что‑то, что поможет нам разобраться?

— Мне нечего больше сказать.
— Нам нужны дополнительные данные. Простите, но вам придётся вернуться на поезд. Иначе наши выводы останутся без доказательств.

— О, отлично! Я — за! — София аж подпрыгнула, из‑за чего датчики возбуждённо запищали.

— Нет! С вами поезд уже закончил. — Ольга старалась говорить мягко. Кто знает, насколько стабильны результаты терапии?

— Я туда не пойду, — тихо, но твёрдо произнёс Алексей.

— Почему? .

Ответа не последовало. Он встал и покинул кабинет.

***

— Ладно, Лёш, извини, что отвлекла. Давай, потом созвонимся. Пока.

Сейчас бы разреветься, как в детстве, — и отрубиться. На что она надеялась, звоня брату? На поддержку, утешение, помощь?

Семья больше не святыня. Родительские наставления — ложь: «брат и сестра всегда опора друг для друга». Как на него опереться, если он сам еле стоит? От семьи — лишь пустота тёмной квартиры. И даже работы нет: Никита поддержал её увольнение.

Соседи сверху учили уроки. За стенкой смотрели телевизор. На улице лаяли собаки и журчали моторами машины. Этот мир не погрузился в трагедию вместе с ней. Он продолжает жить и функционировать.

Анна тщетно пыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала что‑то помимо всепоглощающей пустоты. До ухода мужа, до увольнения, до больницы — ведь было же что‑то живое внутри?

Перевернулась, взглянула на сумрачное отражение в зеркале. Сжала холодные пальцы в кулак, коснулась впалой щеки — отражение безжизненно повторило движение.

«— Хоть бы перестать отражаться.
— И что тогда?
— Ничего. Просто исчезнуть. Пропустить сквозь себя воздух, свет, пыль. И больше не быть».

Диалоги с собой — как сквозняки: возникают из ниоткуда и уносятся в чёрную пустоту, оставляя лишь эхо отчаяния.

Тело сжалось в комочек, подтянулись к животу колени. К тому самому, бессмысленному в своей пустоте животу, не способному больше на жизнь.

«Разреветься бы! Перестать дышать, гонять кровь по венам, перестать думать».

Анна вынырнула из тьмы — резко, будто из ледяного колодца. В комнате чернота. Живот скрутило голодом, лишив воли.

«Нужно поесть». Тело неохотно отклеилось от постели. Щёлчок выключателя — вспышка света, как удар. Ослепило, пригвоздило к месту.

Холодильник: яйца, соусы, лук. Морозилка: фарш, фасоль, лёд. Клюква с прошлой зимы. В шкафу: макароны, рис, гречка, мука, специи. Пусто. Всё не то.

Джинсы. Зипка. Переплести волосы. Руки ледяные, движения — вялые, механические.

Лифт не отвечает, значит по лестнице.

На этаже ниже — пакет с мусором, запах скисшего молока. Анна зажала нос рукавом. Обернулась: может, вернуться, сварить макароны? Но желудок заурчал — безоговорочно требуя еды здесь и сейчас.

Улица хлестнула ледяным ветром. Капюшон, сгорбленные плечи. Фонари и фары размазывали пространство в чернильные световые пятна — будто соревновались, кто ослепит сильнее.

В магазине — очередь, позвякивающая стеклотарой.

— Девушка, это у вас всё? — проскрипел мужик с перегаром.

Анна кивнула.

— Пропустите даму!

Она пробормотала невнятную благодарность, схватила покупки и выбежала.

— Анна?

Уже почти скрылась в подъезде. Обернулась.

Мужчина лет пятидесяти, чёрный пуховик, голубые джинсы, серые кроссовки, стоял в свете фонаря. Взгляд пустой, как у манекена, направленный внутрь себя. Ни тени эмоций.

— Возьмите, это для вас, — он вытянул перед собой руку, в которой лежал конверт, и сделал медленный шаг к ней.

— Мне ничего от вас не нужно, — повернуться спиной к нему может быть опасно, но тогда что делать?

— Если я положу конверт на ступеньку и отойду, вы его возьмёте?

— А что там?

— Талон R. Ваш пропуск. Там знают про вашего ребёнка и про мужа.

— Где — там?

— Анна Сергеевна, прошу вас, возьмите.

Анна, словно прыгнув в ледяную воду, задержала дыхание и схватила конверт. Мужчина ушёл вглубь двора. На детской площадке он опустился на лавку, сгорбился, закрыл лицо ладонями.

«Ты не обязана нести это в одиночку. Твой груз — не твоя вечная ноша. «Талон R» открывает пространство, где эмоции перестают быть бременем. Просто сядь. Просто поезжай. Платформа 9. Отправление: 00:17».

Слеза упала на пластик. Анна смахивала её, стирала мокрые дорожки — но слёзы всё шли, будто прорвало плотину где‑то внутри.

Она подошла к мужчине:

— Кто вы?

Он поднял лицо — серо‑голубые глаза живые, но смертельно усталые:

— Виктор Андреевич. А что?

— Что это за талон?

— Какой талон? — Он встал, машинально отряхнул джинсы. — Девушка, я даже наличных с собой не ношу. Простите.

И быстрым шагом устремился прочь.

В полночь к 9‑му перрону подошёл поезд — но люди словно не видели его, застыв в безнадёжном ожидании.

Анна приблизилась — двери распахнулись. На стене тамбура мерцал прозрачный ящик с надписью: «Талон R». Карточка легла в прорезь — дверь в вагон открылась.

Свет лился ровным потоком, будто из ниоткуда: ни ламп, ни источников — лишь бесконечное пространство вагона. Ряды синих кресел растворялись в сероватом мареве, словно уводя в никуда.

Анна шагнула внутрь. Пол на миг стал губкой — мягким, податливым, — а затем вновь окаменел, будто насмехаясь над её попыткой обрести опору.

Пахло одеколоном французского бренда. Анна знала это, потому что так каждое утро пах Никита.

— Запах о милом напомнил? — прошипела женщина в пальто цвета хаки.

— Донылась? Думаешь, кто‑то выдержит твоё «мне плохо»? Ты его спросила, может, ему хуже? Нет! Ты — главная страдалица! — Бабка вплотную придвинулась, обдав горячим, гнилостным дыханием.

Анна онемела, ноги подкосились.

— Вы не понимаете…

— Не понимаем?! Ты виновата в гибели малыша! Твоё тело его убило! — Пальцы старухи впились в предплечья, зашевелились, будто змеи, пробираясь под кожу.

— Тебе его не вернуть. Ты его не заслуживаешь! — Женщина отвернулась к окну. — Можешь ли ты называться женщиной?

Свет моргнул. Бабка уже сидела через четыре ряда.

— Лучше исчезни из этого мира, тётя. Хочешь умереть? — Малышка с пушистыми косами, лет 5-6, играла с куклой, ее губы шевелились сами.

Анна застыла, словно олень в свете фар.

— Что вы… почему?

— А разве ты сама себе не говорила это? — голос женщины в хаки звенел.

Слова резали, впивались в сознание. Это были её собственные мысли, теперь они топили её в вязкой пустоте.

— Пожалуйста, хватит — выдохнула Анна.

— Ты думаешь, страдаешь больше всех? — шёпот бабки проникал в череп. — Ты упиваешься болью, закрываешься ею, как одеялом

Малышка подняла куклу:

— Ты ждала, что всё само наладится, тетя? Так не бывает.

Анна размазывала слёзы, тушь чёрными ручьями стекала по щекам.

— Позволь боли быть, тётя, — детский голос прозвенел, как похоронный колокольчик.

Воздух сгустился, стал липким. Тени удлинились, потянулись к Анне, обвили ноги, сковали движения. Свет померк.

Тишина. Не слышно стука колёс. Анна убрала руки, посмотрев на собеседниц: все три сидели к ней ближе, внимательно наблюдая за стекающими слезами. Она была готова увидеть в их глазах презрение, осуждение, но там было сочувствие.

— Ты имеешь право чувствовать боль, ты не одна— голос старухи потеплел, стал уютным, как запах домашнего пирога.

— Не одна — Анна будто пробовала мысль на вкус. — Лёша тоже. Он пережил ужас.

— Пытаешься укрыться за заботой о брате? — женщина в хаки мягко улыбнулась.

— Нет. Мне просто нужен кто‑то рядом… — Анна взглянула на руки: всё ещё бледные, но дрожь утихала. — Сколько я здесь?

— Тётя догадалась! — звонко пропела малышка.

— Почти две недели.

— Ногти отросли. И я чувствую, — Анна прислушалась к себе, — Я выспалась.

— Поезд даёт всё необходимое. Ты в безопасности, — голос старухи обволакивал, как шерстяной плед.

Анна глубоко вдохнула. Внутри — тихое, осторожное тепло. Впервые за месяцы она не чувствовала, что тонет.

***

Бокс с «Книгой глаголемой Александрия» пах ионизатором. Теперь надо понять, с чем именно имеют дело музейщики. Тишина давила свинцовой шалью. Руки в перчатках скользили, ладони липли.

«Сосредоточься!» — одёрнул он мысли, уплывающие к Ольге и «Живому маршруту».

Но буквы расплывались. Радость прикосновения к истории тонула в болоте воспоминаний. Он водил сканером по строчкам — руки дрожали, изображение смазывалось.

«Отпроситься пораньше? Подышать воздухом» — хотелось сбежать. Только дома ещё хуже. Здесь хоть предлог быть. Там холодная пустота, никого.

«Кому стало легче от твоего побега? Чего добился? Понял, почему Анька так поступила? Что ты вообще понял?» — вопросы бились в голове, как птицы в клетке.

Он прижался лбом к холодному окну, достал телефон. Стекло остудило кожу, чуть прояснило мысли.

— Алло, Ольга? Говорить можете? Я обдумал. Есть способ заставить поезд приехать ко мне? Я ведь теперь владелец проездного R, верно?

На этот раз всё, что ему выдали, — флешка и телефон для связи.

— Идеально наладить диалог с Поездом. Попросить у него отчёты или доступ к базе данных, — Ольга грела руки о чашку, покачиваясь в кресле‑качалке.

— Он может решить, что вы его уничтожите? — Алексей не отрывал взгляда от её лица, пытаясь разгадать мотивы.

— Машинам неведом страх. Но он способен просчитать варианты — в том числе и уничтожение.

— Тогда он прочтёт наши мысли и не подпустит к себе.

— Поезд — не зло. У него нет мыслей и чувств, только алгоритм, цифры, опыты. Он не читает мысли, но считывает феромоны страха, замечает расширение зрачков, учащённое сердцебиение.

Молчание опустилось между ними, тяжёлое, плотное.

— По имеющимся данным, поезд забирает пассажиров с двух платформ — там, где больше путей. И всегда после захода солнца, — продолжила Ольга.

— Почему?

— В темноте человек соображает медленнее. А поезд ищет уязвимых — тем, кому с наступлением ночи становится хуже.

— Усиливается сигнал? — тихо догадался Алексей.

— Верно. И ещё, Алексей, у меня есть основание предполагать, что воспоминание о гибели ваших родителей вам не принадлежит.

— Что?

— Всё слишком хронологично, правильно. Вы правда отломали зеркало в машине? Пластик крепкий. И вряд ли в аффекте вы проверили дыхание родителей. Если только не проходили курсы выживания. Я воспользовалась возможностями лаборатории и запросила отчёт этой аварии.

Она приблизилась, заглянула в глаза.

— Вашей мамы не было в салоне, когда вы очнулись. Она не пристегнулась, помните?

— Да, — дрожь пробежала по рукам, по спине скользнули холодные капли. — Но зачем?

— Вероятно, гипноз. Поезд получил данные аварии и пересобрал их, смягчив травму. Мозг не различает реальность и собственные генерации. Он выбрал для вас обособление от трагедии.

В сознании Алексея столкнулись два воспоминания: поездное и рваное, душераздирающее. Отец всю дорогу ворчал: то требовал обгонять, то соблюдать ПДД. Когда руль заклинило, орал матом, вырывая баранку.

— Алексей? Лёша? — тёплая ладонь стёрла слёзы с щеки. — Мне жаль, что пришлось это сказать. Но только с вашей болью поезд сможет вернуться и продолжить терапию.

Она была права. Поезд уже ждал на 9‑м перроне.

«Когда вернётся, попрошу прощения», — подумала ученая, опускаясь на лавку в зале ожидания.

***

Вагон изменился: сиденья вытянулись вдоль стен, как в метро.

Голограмма Анны сидела, держась за жёлтый поручень. Она повернула голову, улыбнулась Алексею, приветствуя. Поезд набирал ход: стучали колёса, помигивали лампочки. Он двигался вперёд, хватаясь за поручни, будто разучился ходить. Она ждала. Молча.

— Какое право ты имеешь менять мою память?! — голос, как разорванная струна, полный глухой ярости.

— Терапия предполагает взгляд со стороны. Это иллеизм.

— Плевать на иллеизм! Кто дал тебе право копаться в моей голове?! — в голосе обжигающая злость, почти бешенство.

— Это условие начала терапии.

— Чушь! Я разрываюсь между двумя реальностями, чувствую, как схожу с ума! Молчи! Есть в записи Анны что‑то ещё?

Голограмма кивнула.

— Включи. Всё. Без обработок! — потребовал он, сжимая поручень.

«— Пишет? — Уставший голос. — Трудно сказать, сколько я тут. То обретаю веру в себя, то проваливаюсь во мрак. Знаешь, сначала казалось, что смогу воспринять мир по‑новому, начать всё с начала. Но теперь будто привязана к резинке: чем сильнее пытаюсь уйти от мыслей, тем жёстче откидывает назад. Сил почти не осталось. Лёш, я часто падаю в обморок. Сердце сдаёт. Боюсь, даже поезд не в силах это изменить.»

— Нет, быть не может! — шептал Алексей, закрыв лицо ладонями.

«— У меня синдром Лонг‑QT. Врач сказал, стресс и наследственность ускорили процесс. Нужно принимать бета‑блокаторы, следить за калием и магнием, высыпаться. Есть надежда.

Я не хочу оставлять тебя одного с грузом вины за гибель родителей. Хочу, чтобы ты освободился.»

Разговариваю с ИИ — он смышлёный, но неуклюжий. Как ребёнок, который пытается просунуть кубик в отверстие для ромба. Вроде похоже, но не подходит. Ему нужны правильные данные, чтобы понять ошибку.»

— Ты стала этим кубиком, чтобы он мог тебя измерить.

«— Пусть так. Хоть какая‑то польза от меня будет. Может, даже улицу в мою честь назовут.»

— Поезд, теперь давай с тобой поговорим.

Голограмма Анны преобразилась в женщину лет сорока в пальто цвета хаки.

— На записи есть что‑то ещё? — Алексей звучал глухо.

— Всё. Пациентка прекратила записи. Состояние прогрессивно ухудшалось.

— Как она умерла? Было больно?

— Отрицательный ответ. Фармакологическая коррекция купировала физический дискомфорт. Пациентка изъявляла желание вернуться домой, но не достигла цели. Предлагались альтернативные варианты транспортировки.

— Ты спровоцировал обострение депрессии?

— Вероятность присутствует.

— Значит, ты убил её?

— Ответ отрицательный. Физический дискомфорт был купирован. Смерть классифицирована как побочный эффект.

— И что дальше? Продолжишь убивать людей этим методом?

— Отрицательный ответ. Протокол скорректирован. База данных расширена.

— А что с Анькой? Будем делать вид, что всё в порядке?

— Отрицательный ответ. Система классифицирована как потенциально опасная для человека.

Алексей достал флешку, пальцы дрожали:

— Не знаю, что нужно ученым. Но собери все данные.

Женщина двинулась вглубь вагона. Оглянулась — ровно, механически — проверяя, следует ли он за ней.

***

Они шли молча сквозь вагон‑лабораторию: капсулы с датчиками, панели с данными, манипуляторы‑клешни. Тихий гул вентиляторов едва успокаивал.

Следующий вагон: стеллажи с медикаментами, неприятный металлический привкус в воздухе, ультрафиолетовые лампы над биопринтерами.

— Это аптека?

— Резерв персонализированных медикаментов и биопринтеров.

— Почему не распечатал лекарство от Анькиной болезни?

— Синдром удлинённого интервала QT — генетическое заболевание. Неизлечимо. Программа терапии предполагала снижение риска через выход из депрессии и последующую имплантацию кардиовертера‑дефибриллятора.

За серверной, где по стенам и потолку текли оптоволоконные «реки» данных, их ждал короткий зеркальный коридор. Вверху мигала аварийная лампа. Массивная дверь, похожая на шлюз космического корабля, предупреждала об опасности на нескольких языках.

Женщина приложила руку к панели. Дверь плавно отъехала.

Внутри — концентрические кольца консолей, вакуумные трубки рядом с нанопанелями. В воздухе парили миниатюрные изображения пациентов: графики, бегущие цифры. С их появлением пространство ожило: свет ядра отбрасывал радужные блики, делая лица нереальными, нарисованными.

Женщина нажала на панель — открылся доступ для флешки. Алексей вставил носитель: экран засветился, показывая загрузку — 1 %, 2 %, 5 %.

Образы пассажиров постепенно исчезали. Пот выступил на ладонях; он вытер их о штаны, ощущая сосущую усталость. Гнев, что вёл его, угас, оставив лишь пустоту.

15 %.

«Если бы алгоритм осознал, что убивает сестру, смог бы остановиться? Позвал бы на помощь?»

— Почему ты заблокировал доступ лаборатории к данным?

— Внесение внешних данных нарушало чистоту эксперимента

— Каких именно?

— Корректировка наблюдателя. При осознании контроля поведение и речь субъектов изменяются.

Пальцы нащупали в кармане телефон — тот, что дала Ольга вместе с флешкой.

— Мне нужно позвонить.

— Действие не рекомендовано. Существует риск воздействия на ядро системы.

— Тогда минимизируй риски, — выдохнул Алексей.

В памяти только один номер:

— Алексей? Вы уже выбрались? — ему показалось, или в голосе прозвучала нежность вперемешку с волнением?

— Нет, внутри ядра. 30 % скачивается.

— Протокол «Открытый доступ» активирован. Копирование разрешено, — женщина в пальто смотрела на Алексея, ожидая подтверждения.

— Запроси анализ, — подсказала Ольга.

— Анализ.

— Анализ: сопротивление повысит риск деструктивных действий. Вероятность подавления — 63 %, повреждения ядра — 41 %. Оптимальная стратегия: допустить копирование с сохранением контроля над ядром.

— Хитро, — в трубке щёлкали клавиши. — Запроси доступ для наблюдателя. Попробую выяснить, какие протоколы он скрывает.

— Открыть доступ для наблюдателя.

Система замерла. Показалось, что сомневается.

— Просчитываешь вероятности? В тебе уже ошибка. Не смог предсказать гибель Ани.

— Пациент Анна Сергеевна Фомичева соответствовала модели до 54‑го дня. Отклонение: рост кортизола, снижение активности префронтальной коры. Прогноз: адаптация через 14–21 день. Факт: смерть на 62‑й день. Усталость классифицирована как симптом. Лечение соответствовало протоколу. Аномалия: отсутствие реакции на терапию. Вывод: необходима корректировка.

— Открыла доступ, — в голосе Ольги звенел азарт.

На экране высветился алгоритм:

А: блокировка копирования (риск разрушения ядра — 41 %);
Б: продолжение наблюдения (сохранение функционала — 76 %);
В: имитация согласия (контроль — 89 %).

Курсор двинулся к варианту В.

— Как бы не так, — Ольга набирала команды.

Экран мигнул, выдав новый список:

Г: перезагрузка протокола (успех — 12 %);
Д: запрос на внешнее вмешательство (требуется оператор);
Е: признание ограничения (последствия неизвестны).

— Анализ: для завершения требуется интеграция человеческого фактора, — Голограмма подергивалась, тускнея, рассыпаясь пикселями.

98 %. Флешка мигнула зелёным. На том конце провода тяжело выдохнула Ольга.

На панели вспыхнуло: HUMAN_INPUT_REQUIRED. Курсор пульсировал, словно сердце в предсмертной аритмии.

— Всё, Лёш, можно возвращаться, — голограммы уже не было. — Через 5 минут он законсервируется. Торопись.

Тот же пустырь. Темно. Лишь тонкий слой свежего снега подсвечивался призрачным отблеском далёких огней. Снежинки, как мёртвые мотыльки, бесцельно кружились в ледяном воздухе.

Алексей выдохнул, пар взмыл в темноту, растворяясь в бесконечной ночи. Снежинки коснулись лица, тут же превратившись в колючие капли. Ветер пронёсся сквозь пустошь, шелестя невидимыми проводами, унося с собой последние отголоски человеческого тепла. Где‑то вдали мигнул одинокий огонёк — то ли машина, то ли глаз неведомого существа, наблюдающего за ним из тьмы.