Бездна

Девушка, стоявшая на перроне, казалась необычно радостной и немного взъерошенной – как воробушек. Темно-рыжие волосы, вихрами торчавшие из-под шапки, обрамляли нежное, очень доверчивое лицо. Выглядывая из-под капюшона розовой куртки, она то и дело принималась гипнотизировать большие круглые часы и при этом неосознанно дергала маленькой озябшей рукой за кулиску на поясе. Скорее от нетерпения, чем от холода, девушка пританцовывала на месте, и взгляд его устремился на ржавого цвета ботинки, с которых свешивались, почти развязавшись, широкие разноцветные шнурки. С какой-то внезапной оторопью он понял, что колготки ее бордового цвета, и что именно на ней это совершенно немыслимо, и раз уж она надела такие, то должна ожидать, должна понимать, что никакие силы не заставят мужчину отцепить свой взгляд. Он уперся глазами в край ее мягкой коричневой юбки. Ему показалось даже, что получается различать ворсинки на ткани, колышущейся в такт ее причудливым па. Воображение полетело вскачь. Пронзительный гудок заставил его вздрогнуть всем телом. Он резко повернул голову, а когда посмотрел назад, на перроне ее уже не было, так, словно она никогда и не стояла там, не подпрыгивала, не смотрела на часы, не мучила его своей полудетской, почти еще не проснувшейся женственностью. Не напоминала ему кого-то, кого хотелось прочно и безвозвратно забыть. Словно от удара под дых, он согнулся пополам, хватая воздух. Что это? Сердце?..

Резкая боль медленно отступала. Кто-то толкнул его локтем, чей-то чемодан больно врезался ему в ногу.

Поезд оказался не двухэтажным, а самым обычным, из тех, которые на казанском направлении он увидеть никак не ожидал. Равнодушно взглянув на его билет, ехидно обещавший место на втором этаже, проводница направила его в какое-то купе. Спорить не хотелось. В купе, на его удивление, никого больше не было. Наверное, сядут по пути, – подумал он с неудовольствием, подозревая, что причин не заснуть будет и так предостаточно. Купе, как и весь вагон в целом, несло на себе явные отпечатки прошедших лет, обшивка на сидениях шла сетью трещин, по диагонали стола темнели буквы, с потускневшим от времени энтузиазмом складывавшиеся в двусмысленное пожелание «личной поездки». Видимо, начало у первого слова стерлось. Было неуютно и как-то даже противно. Совсем еще недавно мечтая ото всех отгородиться, теперь он нервно щелкнул шторой вверх и попытался закурить. Закашлялся. Поезд тронулся. В купе так никто и не появился, и он вдруг понял, что почему-то до последней минуты надеялся.

Ожидая предложения чая и еще какой-нибудь обычной дребедени, он открыл купленный на вокзале журнал. Никто не пришел. Белье лежало наверху и было хоть и чистым, но таким ветхим, что казалось только справедливым платы за него не брать.

Постелив постель, он так и остался сидеть у стола, равнодушно глядя на мрачный, слякотный, однообразный пейзаж, тянущийся за окном. Глупо было надеяться, что сегодня ему удастся избавиться от дрянных мыслей, от их липкого, назойливого зуда, который был его спутником уже на протяжении нескольких лет. Словно оттягивая садистское удовольствие, его подсознание - искусный иезуит, первоклассный специалист в том, чтобы заставить добычу просить охотника о милосердном конце, – тасовало его память, как карты, поочередно вытягивая то одну, то другую – начиная со старых воспоминаний, с того, что, казалось, случилось не с ним.

Его силой втащили в наспех сколоченный кинотеатр, и бесчувственный оператор, вероятно запасшись попкорном и колой на целый вечер, равнодушно приступил к прокручиванию ленты, каждый сантиметр которой приставал к его телу, как скотч, и вскоре стало жутко представить, как придется его потом отдирать.

Он словно перенесся туда, где они вместе бродили по тенистым бульварам, замирая от невысказанного восторга под сенью влажных лип, раскручивающих тугие почки, обещавшие чудо. Ехали по набережной на взятых напрокат велосипедах, нос к носу, колесо к колесу. Он видел, как она плачет навзрыд из-за того, что убрали аттракционы, а ей так хотелось промчаться по мертвой петле, ну еще хоть разочек… разочек… пожалуйста… Он чувствовал под своими ладонями ее теплые, мокрые щеки, и баюкал их, словно котят, а губы его обещали ей вечное лето, грозу, промокшие босоножки и темный, уютный подъезд – все, что угодно, лишь бы она улыбнулась – так, как умела одна она – мимолетной ослепительной вспышкой на троллейбусных проводах.

Неожиданно фильм оборвался, началась какая-то телеигра, и вот он уже сам выбежал из кинотеатра, а скотч тянул его за плечи, словно подтяжки, которые он никогда не носил. И он видел их маленькую квартиру, которая вдруг оказалась большой, потому что женщина с отчужденным, усталым, будто бы вылинявшим лицом сидела от него за тысячу километров, и не было никакой возможности ни приблизиться к ней, ни хоть что-нибудь объяснить. Он вдруг отчетливо понял, что у женщины на лице чулок. Он закрывает ей рот, уши, глаза. И поэтому достучаться до нее – безнадежное дело.

Ветер бросил в его окно комья грязи. Он на мгновенье очнулся – словно от забытья – но жижа, которая почмокивала теперь не только под колесами поезда, но и в его голове, снова затянула его. После ее ухода нестерпимо хотелось курить и продать квартиру. Но ни первое, ни второе не удалось. Почти сразу же после затяжки он начинал задыхаться, а в адвокатской конторе ему объяснили, что без ее согласия ни о какой продаже не следует и мечтать. На звонки она не отвечала – сменила номер. Однако все же отправила эсэмэску с коротким «Мне от тебя ничего не нужно. Свои проблемы решай сам. Не ребенок». Не ребенок – так она написала про него. Совсем еще недавно они очень хотели, чтобы у них был ребенок. А теперь, получается, он и есть этот ребенок, но с «не». С «не», не с ней. Как-то немного запутанно получается…

Очень неожиданно оказалось, что прописка у нее в Спасском районе, недалеко от Казани. Об этом никогда прежде даже и речи не было. Он думал, она приехала из Сибири. Так она говорила. Разводиться придется там (это ему в том же бюро объяснили, сам он в юридических тонкостях никогда не разбирался и теперь уж точно вникать не хотел). В голове почему-то засело название местности, оно казалось странным и издевательским, и все время долбила неотвязная мысль: «А местный судья – он, выходит, еще и спаситель?» Эта фраза была как крышка консервной банки, которую открыл черт знает чем – с отвратительными зазубринами и глазницами рваных дыр.

Очнувшись, он поднял голову со стола, поняв, что так и заснул. Вокруг стояла почти непроглядная тьма. Удивительно, но не было никаких огней, вообще-то обычных для железной дороги. Внезапно он почувствовал, что не один. Прямо перед ним за столом, вперив в него тяжелый взгляд, сидел незнакомец. Он инстинктивно потянулся к двери. Незнакомец ощерился.

– Кто вы и что вам нужно? – сказал он неожиданно твердо, чего сам не ожидал от себя.

– Попутчик, – ответил незнакомец, вставая. Его голос был глухим и каким-то механическим. Не спуская взгляда с нависшего над ним незнакомца, голова которого почти доставала до потолка, он сжал зубы и сглотнул. Во рту появился привкус крови. Видимо, прикусил щеку. Незнакомец напрягся и замер, но, помедлив, протянул руку и взял белье с верхней полки. Он почувствовал, как ползет по спине холодная дорожка пота.

– Мне с вами по пути, – продолжил незнакомец тем же монотонным, неестественным голосом, словно записанным на пленку. Он обратил внимание на то, какие острые у незнакомца зубы. Прямо звериная пасть.

Выругался.

– Кто ты и что тебе надо?

– Я, как и вы, еду в бездну.

– Дьявол! – взорвался он и вскочил с сиденья.

На гнусной морде снова появился оскал.

– Опасность вам не угрожает, по крайней мере, пока, – продолжил тот же монотонный голос. – Зацепинг. Мотаюсь по крышам. Так сказать, навязчивая привычка. Последствия детской травмы, – глумливый взгляд в упор.

Он молча перевел глаза с незнакомца на окно, в которое немилосердно бил мокрый снег, и обратно, сосредоточился на его совершенно сухой одежде. Полез за сигаретой. На полпути уронил ее на пол. Нащупал в кармане вторую. Нет. Не хватало еще зайтись кашлем, это как жертва сама предлагает себя на ужин.

– Плевать, – отрывисто рявкнул он, срываясь на крик. Что за дичь ты несешь про какую-то бездну? Ты, может, и едешь туда – скатертью дорога – меня же забрать сможешь только силой. Пусть я проиграю – к чертям! Зато добровольно не сдамся.

Незнакомец глядел на него не мигая.

«Что с того? – вяло подумал он. – Может, шизофрения? Может, и правда, со мной пора покончить?»

– Село Антоновка, Спасский район, – продудела невидимая пластинка, – вам же туда?

Он молча кивнул, боясь хоть на секунду выпустить того из своего поля зрения, чувствуя, как одежда намокла от липкого пота, и презирая себя за трусость.

– Значит, в Бездну.

Незнакомец вытянул длинный костлявый палец с неожиданно аккуратно подстриженным ногтем и указал на мобильник. Он увидел чье-то искореженное, обескровленное лицо, лишь отдаленно кого-то напоминавшее, чертыхнулся, попытался разблокировать экран, ошибся, вспомнил про фэйс-ай-ди (ай да фэйс, черт бы его побрал!), нашел наконец википедию. Хлопнул мобильником по столу. Послышался треск лопающегося экрана. «Голову бы не размозжить себе», – подумал в подступающей лихорадке. Схватил чемодан и что есть мочи заехал им по окну, а потом – туда, за ним, на всей скорости, из проклятого вагона, упал прямо в снег, благо отменно его навалило, вскочил и бежать, бежать через поле, на свет, к домам, к людям. Навстречу ему плыл колокольный звон – звонили к заутрене.

Разбудила его громкая музыка за окном. Он увидел свою небольшую кроватку, игрушки, карандаши и почти не удивился. Единственное, чего он не мог понять, единственное, что волновало его, это почему его не подняла мама, – чем больше он думал об этом, тем больше пугался. Ведь из раскрытой форточки лилась бодрая «Москва-майка», а это значило, что демонстрация уже давно началась, и люди с шарами и красными цветами на палочках объединились в праздничном шествии, идут, поют, отовсюду слышится смех, радостные разговоры. Не могли же о нем забыть? Такого не случалось ни разу. Папа ушел на свою демонстрацию, туда детей не пускают. А он всегда ходил вместе с мамой. Внезапно в его голове что-то щелкнуло, и послышался дудящий, механический голос: «Как она может прийти? Ведь она умерла. Ее больше нет. Иди, посмотри – в шкафу не висит ее одежда. Твой отец уже давно выкинул ее любимые духи. Нет ни ее сумочки, ни расчески. И в школу тебя вместо нее водит бабушка». Задохнувшись от кома в горле, он оцепенел. Но потом его маленькие ладони сжались в грозные кулаки. Ну, конечно, так говорить могла только плешивая обезьяна. Он подскочил к полке и, схватив ее обеими руками, поставил на стол. Огромная, неровно лохматая, она держала уродливую черную дудку и изо всех сил дудела в нее. Эта дудка была приделана к ее рту, так что оторвать ее не было никакой возможности. Он проверял. И был почему-то уверен, что если бы дудку все же удалось забрать, обезьяна бы стала добрее, перестала его донимать. Прихватив обезьяну с собой (чтобы она ненароком не подкралась к нему сзади), он проверил и шкаф, и трюмо, и все оказалось так, как она говорила. Но он не поверил. На кухне сидела бабушка. Когда он вошел, она начала хлопотать, разогревая кашу в маленькой светло-серой кастрюльке. «Бабушка, – спросил он прямо, – а мама где?» От неожиданного вопроса бабушка выпустила половник, и он с громким стуком ударился о старый паркет. Потеки каши белели на нем, как сосульки на крыше. Бабушка была учительницей в школе, и поэтому она очень сильно любила спрашивать, а отвечать не любила совсем. Вот и сейчас она сделала строгое лицо и сказала: «Хм… да… Твоя мама уехала помогать тете Лизе». «Не тете Лизе, а какому-то неизвестному дяде», – с порога сказал не в меру веселый папа, и, хотя он пришел прямиком с демонстрации, от него почему-то пахло не праздником, а тем же, чем пахло от злой обезьяны, – стиснутыми зубами и дудкой, которую уже никто не сможет отодрать ото рта.

Надо же присниться такому бреду – думал он с утра, торопливо прощаясь с хозяйкой дома на окраине поселка, уже немолодой, но, как видно, не растерявшей доверия к людям. Вместо маячившей перед ним перспективы встретить рассвет морозного мартовского дня, укрывшись от ветра где-нибудь в лесополосе, ему дали и кров, и завтрак. Деньги женщина брать наотрез отказалась – вышло неловко. «Может, и моему сыночку приспичит ночлег искать», – просто сказала она. «Давайте хоть дров наколю», – предложил он первое, что пришло ему в голову, хоть дрова никогда не колол. Женщина по-доброму усмехнулась: «Спасибо, сынок. Котел у меня. Мы теперь модные».

На пути к трассе он думал о своем сне. Единственное, что имело в нем хоть какое-то отношение к реальности, это плешивая обезьяна. Остальное черт знает откуда взялось. Начать с того, что жил он с матерью, и именно она была учительницей. Еще много времени он проводил с дедом. Отец, конечно, у него теоретически был, но ушел из семьи очень рано, когда он еще в первом классе учился. Впервые его раздосадовало и даже как-то покоробило, что он совсем не помнит отца. Восемь лет – вполне сознательный возраст. А он вообще не мог вспомнить ни голоса, ни даже как тот выглядел. Почему-то именно сейчас от этого стало как-то не по себе. Он видел себя как бы со стороны, веселого мальчика, бегущего из школы домой в тот злосчастный день, и маму, которая казалась непривычно тихой и грустной. «Папа от нас ушел», – сказала она с каким-то детским удивлением, и мальчик, который уже не был веселым, какое-то время еще стоял, а потом развернулся, выбежал из подъезда и бежал, бежал – и добежал до мусорных баков, которые всегда ненавидел, но тогда он прижался к ним лицом, словно бы наказывая себя за все, что сделал. Странно, – опять подумал он с удивлением, – а ведь это действительно было, только почему-то совершенно изгладилось из памяти. И именно оттуда, из недр этих зловонных сосудов, смотрела на него плешивая обезьяна – злобно, ощерившись, с дурацкой дудкой во рту. И он не смог уйти и не взять, не забрать с собой, хоть и не хотел, хоть ее противные глаза стали еще краснее от не выплюнутой на него ненависти. Так вместо папы с ними стала жить обезьяна. И когда ребята, бывало, обзывали его так, он не мог найти в себе сил действительно разозлиться. Потому что в глубине души знал: они правы.

Уже на следующий день он пожалел, что пошел на поводу у ее красных глаз, в которых было много дикого, бешеного, но кроме этого что-то еще. Вот за что-то еще он и поплатился. Исчезли мамины духи. А потом нашлись, вернее, нашлось то, что от них осталось: разбитые вдребезги, они лежали на холодных серых ступеньках подъезда, наполняя его удивительным, совершенно не подходящим ему запахом. Он увидел, как мама всхлипнула раз, другой, а потом и заплакала, и ему стало горько, внутри что-то ухнуло вниз. Когда он добрался до обезьяны, то понял, что это она. По нахальным искрам в глазах, по ее рту до ушей. Он схватил ее и хотел вышвырнуть в окно, но не смог, вместо этого прижал к своему маленькому сердцу и качал, как, он видел, качали девочки своих кукол. Так обезьяна поняла, что ей все можно. Ее проделки повторялись. Мама сначала только смотрела на него удивленно, но потом начала выходить из себя. Его наказывали: не разговаривали, ставили в угол. Обезьяна же, само собой разумеется, всегда выходила сухой из воды. Ей за ее проделки ничего не было. Он столько раз клялся себе, что выбросит обезьяну или попросту разорвет ее в клочья, но ни разу у него не поднялась на это рука. Наоборот, именно в такие несчастливые дни, когда мама расстраивалась и он был наказан за то, чего не совершал, он брал ее спать к себе, и тогда она спихивала его и довольно разваливалась на всю подушку.

Когда появился дядя Андрей, обезьяна распряглась окончательно. Казалось бы, жизнь стала налаживаться, мама уже не была такой грустной, дядя Андрей приносил ему подарки, пробовал с ним дружить. И вот однажды дядя Андрей принес мяч. Это был старый и самый настоящий футбольный мяч, который гонял еще дед дяди Андрея. Он даже нацарапал на нем гвоздем свое имя. Таких было не найти в магазине. Он так обрадовался этому мячу, с таким упоением играл им в футбол с ребятами, а потом и чеканил, и бил об стенку. На следующий день мама попросила его помочь. Оказалось, что надо собрать оставшиеся папины вещи и отнести к помойке. «Чтобы кто-нибудь, кому они нужны, мог их забрать», – пояснила мама. Весь день они шерстили квартиру на предмет завалявшихся где-то папиных вещей. И мама – он заметил – очень тщательно обыскивала все углы и все полки, и, если ей что-то удавалось найти, в глазах ее светилось такое же облегчение, как у него, когда он возвращал в библиотеку учебники, которые весь год до этого оттягивали плечи и спину, но теперь уже никогда не пригодятся. «Пусть кто-нибудь другой помучается с этим “Окружающим миром”», – бывало, думал он тайком. А потом эти вещи, рассованные по пакетам и сумкам, изумленно и беззащитно смотрели на них с мамой, молчаливо спрашивая: «Куда нас? Что с нами будет?» И когда он взял эти сумки, чтобы помочь маме, они неожиданно оказались такими ужасно тяжелыми, что он еле дотащил их до мусорных баков. На следующее утро, когда мама еще спала, он почему-то снова пришел к помойке, но ни вещей, ни даже сумок там уже не было. Видно, их забрали те, кому они нужны, – подумалось ему. И в этот же день пропал футбольный мяч. Они искали его с мамой несколько часов подряд, но ничего не нашли, и мама заметно нервничала. Вечером, когда пришел дядя Андрей с цветами и в каком-то смешном концертном костюме, он взял и сказал им: «Я знаю, мяч на помойке!» Он и вправду знал – плешивая обезьяна сама сообщила ему об этом. Она еще добавила: «Его заберут те, кому он нужен», – но эту ее фразу он повторить не решился, хотя она буквально кусала его за язык, пробиваясь наружу. В этот вечер мама и дядя Андрей поругались. Дядя Андрей твердил, что мальчишка совсем распустился, а мама очень неожиданно встала на его сторону и сказала, что не потерпит, чтобы кто-либо говорил что-то плохое про ее сына. Тогда дядя Андрей просто молча развернулся и ушел. Уходя, он зацепил вазу, в которой стояли принесенные им цветы, и теперь эта ваза лежала на столе со свешивающимися листьями и лепестками, с которых весело стекала вода. И ему смотреть на них было тоже весело.

Поняв неожиданно, что дошел до трассы, он поднял руку, чтобы поймать попутку. До ближайшей автобусной станции было километров десять, повторить опыт с железной дорогой желания не возникло. Так он и доехал на автобусе до Казани, а потом взял такси до Антоновки. «Что, едете в Бездну?» – вспомнилось ему. Это дрянное словечко теперь не выходило из головы.

Бездна не показалась ему прелестным уголком. Вернее сказать, она вообще ему не показалась. Все выглядело белесым и серым и странно сочеталось с тем, что было у него на душе. Суд был назначен на завтра, и для очистки совести он решил проверить адрес жены, хотя и не сомневался, что там никто не живет. Выйдя на улицу, застроенную приземистыми домишками, он искал среди них самый неказистый, поскольку был уверен: дом давным-давно брошен. Увидев идущего навстречу старика с пакетом, он на всякий случай спросил нужный ему адрес. К его удивлению, старик радостно закивал и стал показывать направо, где красовался большой ухоженный коттедж из красного кирпича. «Да, именно там и живет», – добавил старик, вдруг назвав ее имя. Имени он старику не говорил. Неприятный холодок пробежал по его позвоночнику. Общаться с бывшей женой совсем не хотелось. «Можно было обойтись без суда», – с досадой подумал он. Подойдя к калитке, он некоторое время стоял в нерешительности. Как долго они не виделись? Он не помнил. Казалось, они расстались давно. Позвонив в звонок, он стал напряженно ждать. Перспектива встретиться не прельщала. Высокая глухая дверь открылась, и он замер, одновременно от какой-то оторопи и облегчения. Женщина была совершенно чужая. «Здравствуйте, – сказал он торопливо, – я только хотел спросить, не знаете ли вы что-нибудь о…» Женщина его словно не слышала, почти беззвучно прошептав его имя. Ему стало не по себе. Она смотрела на него напряженно и выжидающе, и он невольно в ответ стал так же глядеть на нее. У нее были русые длинные волосы, небрежно заколотые на затылке, и серые глаза, и она не казалась ни красивой, ни молодой. Она назвала свое уменьшительное имя, безуспешно пытаясь пробудить в нем какие-то воспоминания. Он лишь недоумевающе смотрел на нее. Было глупо, неловко, и это начинало раздражать. «Мы с тобой учились вместе, – тихо сказала она, – неужели забыл?» Внезапно на него снизошло понимание. Он почувствовал потрясение. Это, видимо, была она, та девочка, которую он тайно и мучительно любил, о которой думал еще много лет после своего отъезда. Только вот теперь от нее ничего не осталось. Лицо женщины изменилось, оно больше не было ни добрым, ни дружелюбным. «Что, не похожа?» – жестко бросила она, и ему показалось даже, что сейчас она захлопнет калитку прямо перед его носом. Он словно опомнился и начал мямлить что-то несуразное и неубедительное, вот только правду знали они оба. «Что за нелепые выверты у памяти? – думал он. – Как так случается, что мы сами взрослеем, стареем, а все те, кого мы знали в детстве, для нас остаются такими, как были? Оно словно прячется за углом, наше детство, выглядывает и показывает язык». Женщина между тем словно надела маску какого-то безразличного дружелюбия – как вежливая хозяйка, встречающая нежеланного гостя. «Надолго к нам?» – спросила она. Узнав, что только на одну ночь, она с явным удовлетворением в голосе предложила: «Я библиотекарь здесь, в школе, у меня там комната есть, маленькая, правда, но теплая. Посмотрим? Я недорого возьму». Он согласился. Пожалел, что вообще приехал сюда, в эту глушь, по крайней мере можно было ничего не искать и спокойно отправиться в райцентр, где будет суд, а теперь уже как-то незаметно наступил вечер и ему стало ясно, что до завтра отсюда не выбраться. Захотелось курить, продолжать разговор не хотелось. От невозможности выполнить одно и избежать другого и до того неважное настроение совсем испортилось. Сопоставить эту усталую, поблекшую женщину с тем далеким и оттого недосягаемым для червоточины времени образом, который он так бережно хранил, не получалось. «Завтра в Булгар наш завхоз поедет, захватит тебя», – продолжала она, пока они неловко прокладывали себе дорогу по скользкому щебню. К ночи начало подмораживать.

Школа предстала перед ним внезапно. Он словно врезался в нее с размаху всей своей повседневной суетой, вялыми мыслями и нелепыми разворотами памяти. Шелуха времени, будто хитиновый панцирь линяющего насекомого, отставала неохотно и мучительно. Старинный нереставрированный особняк со все еще красивым белым фронтоном и все еще округлыми колоннами, поддерживающими ветхий балкон. Ему ясно представились дубовые лестницы внутри и совершенно немыслимые в своей уязвимой прелести зеркала. Это был июль выпускного класса, и они с ребятами отправились в мини-экспедицию, посмотреть малоизвестные исторические места, а заодно и примириться с расставанием: класс оказался дружным. Днем ходили по деревням, разговаривали с местными (устная история – вспомнил он насмешивший его когда-то своей несерьезностью термин), смотрели старые усадьбы, лазили по развалинам, девочки рисовали, мальчики рыбачили, ночью сидели у костра, спали в палатках. Вспомнился вечер с благословенным дождем, когда ребята убежали купаться, а они остались вдвоем и бродили по темным комнатам этого старого дома, притворявшегося школой, вспомнил, как стояли у одного и того же зеркала, склонившись так, что их волосы соприкасались, и как дико хотелось дотронуться до ее руки там, где сползла лямочка сарафана, но он не посмел, удержался. Он тяжко выдохнул. Слишком поздно ему стало ясно, куда он приехал, что это за место. Даже закрыв глаза, отвернувшись, он его чувствовал – лбом, щекой, пальцами. Ощущал холодные ручьи июльского дождя у себя на спине и неподатливую шероховатость штукатурки, судорожно сжимал равнодушную кривизну белесых колонн, выглядевших укором своему же былому великолепию. И все пытался забыть сцену, представшую ему тогда на самом берегу Бездны – ее, растерянную, но почти уже прирученную, в лапах того, другого. Он тогда бросился в драку, как зверь, и бил нещадно. Еле разняли. А потом забился меж этих колонн и как только ни проклинал ее и, кажется, плакал. После она в его сторону не взглянула ни разу. Тем же вечером случайно и как-то очень неловко коснулись руками – и он отчетливо видел, как по ее нежному локтю прошла дрожь отвращения. Когда все ушли купаться, он забрал рюкзак и ушел. До дома было неблизко. Больше не виделись.

Собравшись с духом, он взглянул на свою провожатую. Она тоже смотрела на него, и на этот раз сходство с той, которую он так и не смог выкорчевать из своего нутра, ощущалось пронзительно. «Этого еще не хватало, крыша совсем течет», – отстраненно подумал он, но противиться так внезапно развернувшейся в нем памяти не стал. И она, было видно, узнала, что он узнал, – и в ее глазах, сияющих серебром, мелькнуло что-то завораживающее и дикое, то, что впервые родилось в нем тогда, когда он бросился на врага бесстрашно и яростно, чувствуя во рту горечь ненависти и злости. Рывком он схватил ее в охапку, поднял на руки, и, кажется, старая дверь затрещала от удара ноги. А потом остался только запах влажного дерева и коры, и его нетерпение, и ее длинные, светлые, шелковые волосы – точно такие, как он помнил, – и дотоле лишь в особо жалящих мечтах лелеемый праздник сбылся – и стих так же внезапно, как начался, но вместо того, чтобы оставить после себя хотя бы краткое умиротворение, бросил его в тяжелое забытье. Очнувшись среди ночи, он испугался, что она опять ускользнет, и стал торопливо рассказывать, как прошел тогда пешком километров сорок, как явился домой, ошалелый и грязный, как метался в жару, а едва полегчало, сбежал от матери к деду, а потом уже и в Москву, где нанялся грузчиком, начал пить, но опомнился, поступил в институт... Она слушала его, не перебивая, но ему вдруг снова начало казаться, что это и не она вовсе, и он заговорил еще сбивчивей, еще быстрее, пока она не прервала его как-то вяло и отчужденно. «А хочешь, – спросила она медленно, – теперь я расскажу тебе, что было со мной тогда, после твоего побега?» И тут он впервые заметил, что она, оказывается, полностью одета и стоит у двери, готовая уходить. Ему стало как-то нехорошо, и он только молча кивнул. «А я… я тогда утонула», – и внезапно все, что оставалось еще от того дорогого облика, осыпалось, как старая штукатурка, а незнакомая женщина перед ним откинула голову назад и принялась хохотать, и от этого истошного хохота, в котором проскальзывали совершенно нечеловеческие монотонные нотки, что делало его, несмотря на мнимую истеричность, до отвращения механическим, можно даже сказать, что мертвым, захотелось закрыть руками уши и выть, и в ужасе он вскочил с постели как был, но понял, что на этот раз бежать некуда, и остался стоять, и смотрел, как занялся рассвет, как первые проблески утра наполняют комнату белесым туманом – и вот уже рядом с ним никого не было. Он тяжело опустился на кровать, откинулся на подушку и провалился в сон.

Еле проснувшись с утра и, чтобы прийти в себя, пробежавшись по утреннему морозцу в одной футболке вокруг этой треклятой школы, на которую он, как ни странно, по-настоящему разозлиться не смог, он энергично собирал свои вещи. В дверь постучали. Отворив, он приготовился к худшему – на пороге как ни в чем не бывало стояла она. «Доброе утро», – от ее деловитого тона захотелось петь. На ту, вчерашнюю, она была ни капельки не похожа. «Послушай, – сказал он, – я хотел оплатить…» Лишь бы удалось уговорить ее взять деньги, тогда, он чувствовал, можно спокойно уйти отсюда на все четыре стороны и уж точно никогда не вернуться. Он заметил удивление в ее взгляде, которое она постаралась скрыть. «Но вы уже расплатились вчера», – ответила она с вежливым дружелюбием, сделав на слове «вы» едва заметный акцент. Он физически ощутил, как стало легче дышать – словно кто-то открыл форточку и проветрил. «Разве своим одноклассникам, пусть даже и бывшим, теперь принято выкать?» – на всякий случай осторожно спросил он. Она взглянула на него с добродушной усмешкой: «Набиваетесь в одноклассники? У вас не получится. Это сколько ж мне надо было сидеть в одном и том же году!» «Простите», – неловко сказал он. Она весело и искренне рассмеялась. «Да нет, вы же мне комплимент сделали. Приятно, когда тебя считают моложе». Поняв, что он направляется к реке, она нахмурилась: «Вы осторожней там – Бездна шутить не любит. Сейчас март. Норовистая она у нас». «А много ли здесь утонуло?» – вырвалось у него, и он пожалел о своих словах еще раньше, чем они прозвучали. Ее лицо сделалось строгим: «Никто, – отчетливо сказала она, – за исключением тех, кто сам того искал, разумеется».

Быстрым шагом он направился к Бездне. До той поры державшаяся берегов, именно здесь, совсем рядом со школой, она разливалась в довольно широкое озеро. Он вспомнил, как тогда, много лет назад, в то роковое лето, они с лодки пытались достать до дна длинными ветками, и ни разу эта затея не увенчалась успехом. Его однокласснику, собиравшему устные рассказы старожилов, кто-то из стариков сказал, что в иных местах дна и вовсе нет. С ребятами они над этим рассказом долго потешались, все не могли уняться, но плавали только днем и осторожно. Проверить никто не решился. Подойдя к реке, он какое-то время в тяжелом раздумье вглядывался в ее мутные черные воды. Льда уже не было, и вода лизала с мрачным недружелюбием свои ощерившиеся острыми колотыми камнями бока. Вдруг он заметил примерно в трети от берега, как кто-то барахтается, и в то же мгновение услышал слабые крики. Не раздумывая ни секунды, он стянул с себя куртку и худи и бросился в Бездну. Вода оказалась ледяной. Подавив реактивный порыв развернуться и вылезти на берег, он начал плыть, стараясь сосредоточиться на гребках, а не на своем цепенеющем от холода теле. Криков он больше не слышал. Течение оказалось достаточно сильным и изрядно гасило скорость. Он стал уставать. Сконцентрировав внимание на чем-то видневшемся в воде, что он принял за волосы, он в несколько энергичных гребков, которые дались ему трудно, достиг того места и рванул тонущего на себя. В руках у него оказалась плешивая обезьяна. Оторопев и почти поддавшись сковывающему его онемению, он смотрел в ее бесстыжие глаза, как в детстве, и, как и тогда, она их невинно выпучила в ответ, словно говоря: «Что опять? Что случилось? Я ни при чем. Ты сам во всем виноват». Он развернулся. Берег был далеко. Течением его влекло в другую сторону. Собравшись с силами, он сделал рывок, от которого в него вонзилась тысяча игл. И методично, с поправкой на течение, как когда-то учил его отец, стал грести к берегу. Вспомнилось, как тот, загорелый и худощавый, поддерживал его в воде и учил плавать. «Экономь силы, доверяй воде, почувствуй, как она тебя качает, как чайку», – говорил отец, а он слушал, и ему правда казалось, что он чувствует это. Обезьяна в руке его все тяжелела, она явно вознамерилась измерить здесь дно, может быть и с ним вместе. Но он лишь крепче сжал руку, чтобы ни за что ее не отпустить. «Я с тобой, я спасу тебя», – сказал он беззвучно, и тогда глаза ее налились слезами и злобой, и она стала меньше весить, как будто перестала сопротивляться. Когда до берега осталось уже немного, но это немного все же нужно было проплыть, силы оставили его, ногу схватила судорога. Тогда к нему пришло еще одно воспоминание – из тех, что никакой человек не может помнить, а он вспомнил так отчетливо, как будто это было вчера. «Еще шажок, еще», – и он увидел своих родителей, очень молодых, и красивых, и держащихся за руки, и побежал, побежал, но, поскольку его маленькие ножки еще этого не умели, он полетел – прямо в тянущиеся к нему теплые руки. И он прижался к ним обоим и тоже смеялся вместе с ними, потому что смеяться люди учатся раньше, чем ходить, и так, наверное, придумано не случайно. И сейчас на берегу стояло очень много людей, и все они, как родители в тот далекий счастливый день, тоже тянули к нему свои руки.

Открыв глаза, он не мог понять, где находится. Большие круглые часы были прикручены к столбу. В ожидании пассажиров светились окна поездов. Вокруг собрались люди, но та, у кого он лежал на коленях, сидевшая прямо на промозглой платформе, не была одной из собравшихся здесь людей. Он назвал ее имя. Она вздрогнула, и в ее глазах он увидел не только заботу, какую принято в таких случаях выражать жене, пусть даже и бывшей, и не только обычное человеческое участие. Он заметил рядом с собой лекарства, шприц и другие медицинские атрибуты. Раздался гудок, и новенький двухэтажный поезд пополз с перрона. «Разве ты врач?» – едва слышно спросил он. «Сколько тебе повторять, – так же тихо ответила она, – после того, как пошла учиться на ветеринара, для тебя и других человекоподобных обезьян – да».