Кот Васька и улица имени Двух Хвостов

Одним дождливым вторником, когда за окном ветер трепал старый тополь так, что тот, казалось, вот-вот пересчитает ветками все окна на девятом этаже, Антон совершил предательство. Он принёс домой переноску. Не ту, старую, с потёртым дном, которую Васька великодушно игнорировал, а новую — ярко-синюю, пахнущую химией и кошмаром.

Запахло ветеринарной клиникой. В сознании Васьки всплыли образы: холодный стол, люди в халатах, тычок в заднее место, унизительное «мяу», которое он издал в прошлый раз, и которым его потом дразнил соседский скворец. Васька не был трусом, он был эстетом. Эстеты не бегают по клиникам. Эстеты исчезают.

План созрел мгновенно. Антон, увлечённый просмотром футбола и поеданием пельменей со сметаной, открыл балконную дверь, чтобы «проветрить». Порыв ветра, хлопок двери в комнате, секундное замешательство человека — и кота на балконе уже не было. Он мягко приземлился на козырёк подъезда, прошёлся по карнизу с грацией канатоходца, перемахнул на пожарную лестницу и растворился в серой мороси дождя.

Так началась история, которую местные бродячие коты потом пересказывали котятам в подвалах, добавляя в неё драконов и летающие тарелки. Но на самом деле всё было куда интереснее.

Первые сутки свободы оглушили Ваську. Оказалось, что мир за пределами дивана огромен, мокр и воняет бензином. От былой вальяжности не осталось и следа. Под утро, дрожащий и голодный, он забрался в глубину гаражного кооператива «Чайка», где пахло прелыми листьями, соляркой и чужой кошачьей мочой. Последнее обстоятельство бесило больше всего.

— Эй, толстый! — раздался сверху скрипучий голос. — Ты на моём законном месте.

Васька поднял взгляд. На крыше ржавого «Москвича», свесив хвост, как галстук, сидел облезлый чёрный кот. Вид у него был, как у актёра провинциального театра, играющего Гамлета в запойной стадии. Одно ухо порвано в лоскуты, на носу шрам в виде молнии.

— Я здесь временно, — с достоинством ответил Васька, стараясь придать голосу металлических ноток, но вышло что-то писклявое.

— Все мы здесь временно, — философски заметил чёрный кот и лениво зевнул. — Меня зовут Герцог. Это ирония, если что. Раньше был Гамлетом, но это слишком пафосно для гаражей. Что привело столь упитанное тело в мои владения?

— Свобода, — гордо заявил Васька.

Герцог спрыгнул вниз, бесшумно и страшно, как умеют только уличные коты. Он обошёл Ваську по кругу, обнюхал его и презрительно фыркнул.

— Свобода. Пахнет от тебя свободой кошачьего корма премиум-класса и шампунем от блох. Ты не свободен, диванный генерал. Ты просто сбежал. Это разные вещи. Свобода — это когда у тебя чешется левое ухо, и ты можешь почесать его прямо сейчас, даже если рядом нет человека с расчёской. А ты... Ты через три дня взвоешь от голода и пойдёшь искать себе нового двуногого раба.

Васька промолчал. Крыть было нечем. В животе бурчало так, будто там затеяли ремонт с перфоратором.

— Ладно, — смилостивился Герцог. — За мной, буржуй. Сегодня в «Пятёрочке» грузовик разгружали, кажется, порвали мешок с кошачьим кормом. Успеем, пока чайки не всё сожрали.

Так Васька впервые в жизни узнал вкус еды, добытой в честном бою с ветром и стаей крикливых чаек, которые дрались за гранулы так, будто это золотой песок. Вкус был пыльным, слегка отдавал асфальтом, но это был самый долгожданный ужин в его жизни.

Несколько недель Васька жил с Герцогом в гаражах, постигая науку улицы. Он узнал, что лужа — это не только вода, но и зеркало, и ванна, и источник заразы. Что дворники — это ангелы смерти, управляющие рычащими монстрами. Что голуби — это просто летучие мыши с пиар-отделом, а крысы — самые умные и опасные соседи, с которыми лучше иметь нейтралитет, чем войну.

Герцог оказался кладезем сомнительной мудрости. Он рассказывал, что мир делится на Тех, Кто Чешет, и Тех, Кого Чешут. Что люди построили свои бетонные коробки, чтобы прятать еду, и задача кота — найти способ вежливо отжать эту еду, не теряя собственного достоинства.

Но даже в этом "выживательном" университете Васька тосковал по большому миру. Гаражи были островком, а он хотел увидеть океан. Или хотя бы большую лужу.

Однажды утром Герцог сказал:

— Тебе нужно к Крысиному Королю.

— Звучит как плохая идея, — насторожился Васька.

— Это плохая идея, — согласился Герцог. — Но он знает всё, что происходит в радиусе ста помоечных баков. Если ты хочешь идти «путешествовать», он скажет, где сейчас самый безопасный путь к порту. Там, говорят, мыши жирные и глупые, как твои бывшие соседи.

Крысиный Король жил в подвале заброшенного общежития. Это был не кот и не человек. Старая, седая, почти лысая крыса размером с небольшую таксу восседала на горе из цветных стекляшек и фантиков. Один глаз у неё был белым от катаракты, но второй смотрел с таким цепким умом, что Ваське стало не по себе.

— Домашний, — прошамкал Король, поведя носом. — От тебя пахнет тоской по несвободе. Это самый опасный запах. Хочешь уйти далеко?

Васька кивнул.

— Иди за стальным псом на восток. Три дня пути. Там будет железная змея, которая гремит и не кусается. За ней — большая вода. Там твоя судьба.

— Что за стальной пёс? — спросил Васька.

— Увидишь, — усмехнулся Король и скрылся в горе мусора.

Стальной пёс обнаружился на следующее утро. Это оказалась маленькая, юркая дворняга цвета ржавого металла, которая носилась по пустырю, гоняя собственную тень, и бренчала привязанной к хвосту консервной банкой.

— Привет, я Пуля! — завизжала она, заметив Ваську. — Хочешь, я покажу тебе фокус? Я могу укусить свой хвост, но потом мне становится обидно, и я на себя лаю!

Васька понял, что с такой навигацией он влип.

Но Пуля, при всей её дурковатости, обладала одним невероятным талантом: она чуяла дорогу. Она знала, где в лесу есть родник, где в полях прячется злобный фермер с ружьём, а где можно переночевать в стоге сена, не потревожив ужей. И она была бесконечно, безумно счастлива просто от того, что рядом кто-то есть. Её хвост с банкой гремел, как колокольчик судьбы.

Вместе они шли три дня. Васька отъелся на полевых мышах, хотя поначалу его мутило от необходимости есть добычу целиком, с хрустом и кровью. Пуля научила его пить росу с листьев и не бояться коров. Коровы, по мнению Пули, были просто «большими собаками, которые дают молоко, но обижаются, если их кусать».

К концу третьего дня они вышли к железной дороге. И тут Васька впервые увидел то, что Крысиный Король назвал «железной змеёй». По рельсам, лязгая и громыхая, шёл длинный товарный состав, гружёный углём и лесом.

— Нам сюда! — гавкнула Пуля и запрыгнула в открытый полувагон, гружённый досками. Васька, помедлив секунду, прыгнул за ней. Когти скрежетнули по металлу, но он удержался.

Поезд дёрнулся, набрал ход, и мир закрутился перед глазами. Леса, поля, деревни, полустанки. Ветер свистел в ушах, выбивая из шерсти домашнюю пыль. Это был самый страшный и самый захватывающий момент в Васькиной жизни.

Через сутки поезд замедлил ход у большой станции. Пахло солью, рыбой и простором. Это был южный портовый город. Васька и Пуля спрыгнули на пыльную землю. Собака тут же залаяла на чайку, и та в ответ обругала её на своём птичьем языке.

Здесь, на набережной, Васька впервые увидел Море. Оно было огромным, живым, дышащим, и совсем не похожим на воду из-под крана. Оно пахло бесконечностью.

И здесь же он встретил Марту.

Она сидела на парапете, глядя на волны. Белая кошка с пронзительно-голубыми глазами и хвостом, загнутым, как пастуший посох. Она была красива той красотой, от которой у котов перехватывает дыхание и хочется говорить исключительно ямбом.

— Привет, — сказал Васька, стараясь принять элегантную позу, но споткнулся о швартовый канат.

— Ты не местный, — констатировала кошка, не поворачивая головы. — У местных нет такого идиотского выражения морды. Как будто ты увидел привидение.

— Я увидел море, — честно ответил Васька.

Марта повернулась. Вблизи она была ещё красивее, но в глазах читался опыт, который заставлял робеть.

— Море — это просто большая вода, которая хочет тебя убить, — спокойно сказала она. — Я родилась на рыболовецком сейнере. Могу отличить сельдь от сардины по запаху из трюма и знаю, что человек с якорем на руке обычно опаснее человека с ножом. Что тебе нужно в порту?

— Я путешествую, — гордо сказал Васька. — Я сбежал от человека, чтобы увидеть мир.

Марта усмехнулась, но как-то не обидно, а понимающе.

— Это я слышала много раз. Человек — не тюремщик. Это просто ещё один вид животных, довольно глупых, но иногда полезных. Если хочешь увидеть настоящий мир, завтра в порт заходит сухогруз «Святой Николай». Капитан у него — поляк с добрым сердцем и аллергией на бюрократию. У них на борту живёт кот, но он старый и скоро спишется на берег. Им нужен новый крысолов. Я могу замолвить за тебя словечко.

— А ты? — спросил Васька.

— А я остаюсь, — Марта посмотрела на город. — Я здесь главная по набережной. У меня тут бизнес: меняю информацию на свежую рыбу. И потом, кто-то должен присматривать за этой вот гиперактивной банкой, — она кивнула на Пулю, которая пыталась подружиться с пограничным псом, огромной овчаркой, и та смотрела на неё с глубоким недоумением.

На следующий день Васька ступил на палубу сухогруза. Это была громадина, пахнущая мазутом и железом. Старый корабельный кот, мрачный тип по кличке Боцман, осмотрел его, презрительно хмыкнул и сказал:

— Не ссы в трюм, не воруй у кока сосиски и не лезь в машинное отделение без надобности. И да, остерегайся попугая. Он стукач.

— Какого попугая? — удивился Васька.

Ответ он получил через минуту. С плеча капитана, скрипуче хохотнув, слетело зелёное нечто и приземлилось перед Васькой.

— К-к-котик! — заорал попугай голосом базарной торговки. — Хороший котик! Дай ему виски!

Васька шарахнулся. Марта, наблюдавшая с берега, рассмеялась. Смех у неё был, как звон маленького колокольчика. Ваське вдруг стало грустно, что он уплывает.

— Эй! — крикнул он ей. — Может, со мной?

— Нет, — покачала она головой. — Моя история — здесь. А твоя — там, за горизонтом. Плыви, Васька. И помни: настоящий путь начинается тогда, когда тебе есть куда возвращаться.

Сухогруз дал гудок. Огромный, низкий, пробирающий до вибрации в хвосте. Пуля на берегу завыла, а потом залаяла, гремя банкой. Васька стоял на носу корабля, вцепившись когтями в доски, и смотрел, как удаляется берег, как фигурки Марты и Пули превращаются в точки.

Он плыл в Марокко.

Плавание длилось десять дней. Васька честно ловил крыс (одна оказалась размером с него самого, и это был самый эпический бой в его жизни, после которого он хромал два дня, но приобрёл уважение Боцмана), слушал байки попугая про пиратов и научился спать в каюте капитана, делая вид, что он — пушистый талисман.

Касабланка обрушилась на него жарой, криками зазывал, запахом пряностей и тысячью незнакомых котов. Это был мир песочного цвета, где люди говорили на странном певучем языке, а вместо дождя с неба сыпалась пыль.

Здесь Васька едва не погиб. Он, думая, что мир везде устроен как в его дворе, попытался прогнать с рыбного прилавка тощего рыжего кота. Тот даже не стал драться сам. Он издал гортанный крик, и из всех щелей рынка, как песок, полезли его собратья. Ваську окружила стая из полутора десятков озлобленных, поджарых, как ножи, животных. У них были рваные уши и жёлтые клыки. Это был не бой, это была казнь.

Он принял бой. Дрался отчаянно, используя свой вес, сбивая с ног, кусаясь и шипя. Но силы были неравны. Его загоняли в угол, к глухой стене, где стояли пустые ящики из-под апельсинов.

И тут случилось чудо. Сверху, с карниза, спрыгнуло чёрное гибкое тело. Оно врезалось в гущу рыжих, работая когтями с немыслимой скоростью. Рыжие кошаки бросились врассыпную, кто-то с визгом свалился в лужу с рыбьим рассолом. Когда пыль осела, перед Васькой стоял... сфинкс. Совершенно лысый кот с огромными ушами и глазами древнеегипетского жреца. Он тяжело дышал, но держался с достоинством.

— Ты иностранец? — спросил сфинкс на странной смеси французского и кошачьего. — По тебе видно. Зачем полез к клану Ахмада?

— Я думал... это просто кот, — прохрипел Васька, зализывая рану на лапе.

— Здесь нет «просто котов», — философски заметил сфинкс. — Меня зовут Рамзес. Я хозяин антикварной лавки. Вернее, я позволяю старому Мустафе думать, что он хозяин. Пошли, у меня есть бинты и немного козьего молока. И не говори потом, что в Марокко нет гостеприимства.

Васька прожил в лавке у Рамзеса месяц. Лавка была полна старых ковров, медных светильников и странных вещей, назначения которых Васька не понимал. Рамзес оказался котом-интеллектуалом. Вечерами, когда Мустафа уходил в чайхану, Рамзес доставал старую пластинку с записями азан, и под этот тягучий, пронзительный напев рассказывал Ваське о Сахаре, о караванах, о том, что мир гораздо больше, чем кажется, и что самый главный враг кота — это его собственный страх.

— Ты боишься не чужих котов, Васька, — говорил он, щуря жёлтые глаза. — Ты боишься, что твой выбор был неправильным. Что, уйдя от человека, ты потерял больше, чем приобрёл. Но это не так. Ты просто перепутал комфорт и свободу. Свобода — это ответственность. За свой хвост, за свой ужин, за свою жизнь.

Васька слушал и мудрел.

Он покинул Рамзеса, когда начались дожди — редкое для Касабланки явление, превращающее улицы в реки. Рамзес подарил ему на прощание кусочек мускатного ореха на верёвочке — для храбрости.

— Куда ты теперь? — спросил сфинкс.

— Не знаю. Куда-нибудь ещё дальше. А потом... может быть, обратно.

— Это правильный маршрут, — кивнул Рамзес и скрылся в полумраке лавки.

Прошёл год.

Васька пересёк море ещё четыре раза. Он ловил рыбу в сетях вместе с греческими котами, спал на мешках с кофе в порту Сантоса, видел снег в горах (и возненавидел его всей душой), потерял кончик уха в стычке с портовой крысой в Генуе, но приобрёл философский взгляд на жизнь. Он стал жилистым, мускулистым, шерсть его выгорела на солнце и потеряла лоск, но в глазах появилась глубина — глубина существа, познавшего мир.

И всё это время в его сердце жило воспоминание о бетонной девятиэтажке, о подъезде с запахом щей и о человеке, который чесал его за ухом, приговаривая: «Васька, ты моё пушистое недоразумение».

Он не знал, жив ли ещё Антон, жив ли вообще тот мир, из которого он сбежал. Но Рамзес сказал однажды: «Настоящий дом — это не место, это место, куда ты можешь вернуться». И Васька решил вернуться. Просто чтобы проверить.

Он добирался долго: на попутных фурах, на электричках, прячась под сиденьями, в вагонах для курящих, где пахло дешёвым табаком и грубой жизнью. И вот, одним сентябрьским утром, когда листья уже начинали желтеть, он спрыгнул с платформы на знакомой станции.

Гаражи «Чайка» были на месте. Только «Москвич» окончательно проржавел, а Герцога нигде не было. Васька понадеялся, что старый друг просто сменил дислокацию.

Он шёл по знакомому двору. Сердце колотилось. Вот песочница, вот скамейка, где бабушки обсуждают политику. Вот его подъезд. Дверь, как всегда, нараспашку. Значит, кто-то опять подложил кирпич.

Он поднялся на девятый этаж. Лапы дрожали. Он уже знал, чувствовал этот запах — запах дома, запах Антона.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Оттуда слышалась музыка и какой-то шум. Васька толкнул дверь головой и вошёл.

В коридоре стояла та самая синяя переноска. А рядом с ней... сидела Марта. Живая, реальная, с тем же загнутым хвостом и голубыми глазами.

— Ты?! — Васька чуть не сел мимо собственного хвоста от удивления.

— Я же говорила, что у меня бизнес — информация, — спокойно ответила она, начиная вылизывать лапу. — Узнать, где живёт один толстый домашний кот, было несложно. Решила проверить, дойдёшь ли ты сам.

Из комнаты вышел Антон. Он похудел, под глазами залегли тени, словно этот год и для него был не сахар. Увидев Ваську, он замер. Кружка в его руке дрогнула.

— Васька... — прошептал он хриплым голосом. — Не может быть... Ты вернулся.

Васька хотел сделать благородное лицо, мол, «да, вернулся, но имей в виду, я теперь морской волк». Вместо этого он издал то самое унизительное «мяу», как тогда, в клинике, и пошёл к человеку. Антон схватил его на руки, прижал к себе, и Васька почувствовал, как намокает его шерсть. Человек плакал.

— Я думал, ты погиб, — шептал Антон. — Я везде искал, расклеивал объявления...

В этот момент из-за угла вылетела Пуля, гремя банкой, и с радостным визгом прыгнула Антону на грудь. Тот упал, Васька взлетел в воздух, приземлился на диван, Марта запрыгнула на шкаф, а в комнату из кухни вплыл Попугай и заорал: «Дай ему виски!».

Видимо, экипаж собрался в полном составе. Марта, как выяснилось, привела к Антону Пулю, узнав, что она бездомная. А попугай просто сбежал с сухогруза, потому что ему понравился климат.

Вечером они сидели на кухне. Антон жарил рыбу, Марта благосклонно принимала кусочки с его рук, Пуля грызла игрушечную кость, а Попугай раскачивался на люстре.

Васька лежал на своём старом месте — на пульте от телевизора. Он смотрел на эту сумасшедшую компанию и думал.

Он думал о том, что Герцог был не совсем прав. Свобода — это не отсутствие человека с расчёской. Свобода — это возможность выбирать. Выбирать дорогу, друзей и дом. И если ты выбрал дом, в котором пахнет жареной рыбой, где тебя ждут, где твоё место на пульте занято лишь потому, что ты сам его занял — это не поражение.

Это и есть самое главное приключение.

Антон посмотрел на Ваську и сказал, улыбаясь:

— Как же я рад, что ты вернулся, бродяга.

Васька прищурил свой янтарный глаз, а потом — правый, зеленоватый, тот самый, что выражал вселенскую скорбь. Теперь он выражал вселенское удовлетворение.

— Сам-то понял, что сказал? — муркнул он себе под нос. — Вернулся... С вами тут и диван перевернётся.

Но Антон, конечно, ничего не понял. Он просто взял Ваську на руки и, забыв про рыбу, понес его в комнату. А Марта посмотрела им вслед и усмехнулась своим, женским, кошачьим мыслям.

На улице моросил дождь. Тот самый, с которого всё началось. Но теперь он просто шуршал за окном, убаюкивая уставшее сердце путешественника, который понял, что Земля круглая не просто так, а чтобы всегда можно было вернуться к началу, сделав круг почёта по всему свету.