Теплый кабачок

Пролог

    В королевстве Лоренвальд, где эльфы писали стихи на налоговых квитанциях, гномы умели спорить с камнем до полного его согласия, а орки давно уже перестали есть людей и перешли на тушёную репу с перцем, жил бард по имени Ренвик Лисий Ус. Когда-то Ренвик был знаменит. Да так, что его имя выдыхали в башнях, шептали в банях и писали на стенах караулок сердечками, стрелами и неприличными пояснениями.

Он пел при дворах четырёх королей, трёх герцогинь, двух пиратских атаманш и одного особенно чувствительного тролля, который рыдал в котёл всякий раз, когда слышал балладу о несчастной любви мельника и русалки.

Ренвик был красив. Потом — обаятелен. Затем наступил возраст, когда молодые девушки, завидев его, говорили:

— Ой, дедушка, а сыграйте что-нибудь старинное!

Это было больнее стрелы в колено. Впрочем, стрелу Ренвик тоже получал, причём от графини Эльмиры, когда по ошибке спел ей песню, посвящённую её сестре. С тех пор он хромал на правую ногу и особенно уважал женщин с хорошей памятью. Настало время уходить на покой.

На накопленные монеты, подаренные ожерелья, проигранные в карты сапоги и одну сомнительную долговую расписку от барона Клыкача Ренвик купил старый постоялый двор на окраине столицы, возле Южных ворот, где вечно пахло мокрой соломой, жареными каштанами и политическими обещаниями.

Дом назывался уныло: «У висельника». Ренвик сразу решил, что для заведения, где люди должны отдыхать душой и телом, название не годится. Он переименовал его в «Тёплый кабачок».

— Почему кабачок? — спросила его первая управляющая, гномка Брумма Камнещек, женщина с голосом кузнечного молота и сердцем, завернутым в бухгалтерскую книгу.

— Потому что звучит уютно.

— А почему тёплый?

Ренвик подмигнул:

— Потому что холодный кабачок никого не радует.

Так старый бард открыл заведение, которое официально числилось домом отдыха для одиноких путников, артистических натур и лиц, страдающих от недостатка нежности. Неофициально же весь город называл его борделем. Ренвик не спорил. Он вообще редко перечил городу. Тот был большой, шумный и имел привычку бросаться камнями, если его поправляли.

В заведении работали самые разные создания. Эльфийка Лианэль, некогда придворная танцовщица, принимала посетителей исключительно после того, как они выслушивали хотя бы один сонет. Многие мужчины выходили от неё просветлёнными, потому что впервые понимали: страсть — ничто по сравнению с необходимостью правильно ставить ударение в староэльфийском.

Орчанка Мурга, широкоплечая и добрая, как печь, славилась тем, что могла одним взглядом заставить купца признаться жене во всех грехах, а потом напоить его мятным чаем и сказать:

— Ничего, маленький. Все мы иногда идиоты.

Гномка Брумма вела счета, собирала долги и однажды выбила оплату у призрака, доказав, что смерть не освобождает от обязательств по договору. Был ещё повар Пипс, полурослик, который готовил лучшее рагу в округе.

Ренвик сидел по вечерам у камина, играл на лютне и рассказывал истории. Иногда к нему подсаживались дамы, которые помнили его молодым. Они смотрели на него с мягкой жалостью и говорили:

— Ах, Ренвик, ты всё ещё очарователен.

Он отвечал:

— Это не очарование, миледи. Это правильное освещение.

И действительно: свечи в «Тёплом кабачке» были расставлены так, что даже налоговые инспекторы казались романтичными. Жизнь текла спокойно. А в Лоренвальде, как известно, если жизнь течёт слишком спокойно, значит, где-то выше по течению кто-то уже утонул…

1

Вечером, когда дождь стучал по крыше так, будто небеса выиграли в кости и теперь пытались выбить долг, в дверь «Тёплого кабачка» постучали. Вернее сказать – врезали кулаком три раза.

— Если вы налоговая стража, мы закрыты! — крикнул Ренвик.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял человек в мокром плаще. Высокий, бледный, с лицом, которое явно привыкло отдавать приказы и крайне удивлялось, когда его не слушались. Под плащом блеснула дорогая кольчуга.

Брумма подняла глаза от счётной книги.

— Богатый, — сказала она.

Мурга оценила плечи.

— Напуганный.

Лианэль прищурилась.

— Благородный.

Ренвик вздохнул.

— Хуже. Политик.

Незнакомец шагнул внутрь, оставляя за собой дорожку воды и неприятностей.

— Мне нужна комната, — сказал он. — Самая дальняя. И чтобы никто не знал, что я здесь.

— Конечно, — ответил Ренвик. — У нас это называется «номер для женатых».

Незнакомец не улыбнулся.

— Я серьёзен.

— А я стар. Это почти то же самое, только дешевле обходится окружающим.

Гость положил на стойку кошель. Брумма мгновенно оказалась рядом.

— Комната найдётся.

Ренвик посмотрел на кошель, потом на незнакомца.

— Имя?

— Корвин.

В зале стало тихо. Даже камин, казалось, кашлянул и решил гореть осторожнее. Так звали младшего брата короля Альбрика III. Того самого Корвина, который, по официальным слухам, утонул на охоте, а по неофициальным — поднял мятеж, проиграл, сбежал и теперь прятался где-то между «никто не знает» и «за его голову дают столько, что гномы начали подозрительно улыбаться».

Ренвик медленно провёл пальцами по струнам лютни.

— Корвин, значит.

— Просто Корвин.

— Конечно. А я просто Ренвик, старый бард и владелец заведения, в которое только что вошёл самый разыскиваемый человек королевства.

Брумма нахмурилась.

— Самый разыскиваемый? А сколько дают?

Корвин повернулся к ней.

— За меня?

— Нет, за дождевую воду на полу, — сказала Брумма. — За вас я спрошу позже, когда пойму, выгоднее ли вас прятать или сдавать.

Корвин посмотрел на гномку так, как обычно смотрят люди, привыкшие, что их боятся, на людей, которые уже прикидывают, сколько они стоят в мешках серебра.

— Вы не смеете…

— Милорд, — мягко перебил Ренвик, — в этом доме не смеют только две вещи: уходить без оплаты и называть мою лютню балалайкой. Остальное обсуждаемо.

Корвин побледнел ещё сильнее, хотя казалось, бледнее уже некуда.

— За мной идут люди короля.

— В таком случае, — сказала Лианэль, поправляя волосы, — вам нужна не самая дальняя комната, а самая глупая.

— Что?

— Та, куда никто разумный не полезет.

Все одновременно посмотрели на дверь с табличкой: «Кладовая. Не входить. Пипс маринует грибы».

Корвин сглотнул.

— Там опасно?

Повар-полурослик Пипс высунулся из кухни с половником.

— Только если вы трус. Или гриб.

2

Не прошло и десяти минут, как в дверь снова постучали. На этот раз культурно. Так стучат люди, у которых есть полномочия выбить дверь, но они не хотят лишней шумихи.

Ренвик вздохнул, спрятал кошель Корвина под стойку и крикнул:

— Открыто!

Внутрь вошли шестеро королевских стражников. Впереди — капитан Ворст, личность известная, в том числе и здесь.

— Ренвик Лисий Ус, — сказал он.

— Капитан Ворст. Как приятно снова вас видеть. Вы по делу или просто соскучились?

— Мы ищем изменника.

— Тогда вам в парламент, — сказал Ренвик. — Здесь у нас только усталые путники, творческие личности и один гном, который до сих пор считает, что подоходный налог — это личное оскорбление его предков.

Брумма не подняла глаз от книги.

— Потому что так и есть.

Капитан шагнул ближе.

— Корвин, брат короля, был замечен возле Южных ворот.

— Многие люди бывают замечены возле ворот, — сказал Ренвик. — На то они и ворота. Удобно входить и выходить. Архитектура, знаете ли.

— Мы обыщем заведение.

— Разумеется, — сказал Ренвик. — Только предупреждаю: в третьей комнате эльфийская поэзия. В пятой Мурга проводит беседу о чувствах с купцом, задолжавшим жене. В кладовой Пипс маринует грибы. Я бы начал с поэзии: после неё люди быстрее признаются.

Стражники разошлись по комнатам. Через минуту из третьей комнаты донёсся голос Лианэль:

— Нет, сержант, вы неправильно чувствуете метафору. Сядьте. Начнём сначала.

Сержант жалобно сказал:

— Но я ищу мятежника…

— Вот именно. Сначала найдите в себе внутренний конфликт.

Из пятой комнаты послышался всхлип купца:

— Я всё ей скажу! И про сапоги тоже!

Мурга басовито ответила:

— Молодец. А теперь обними свою мамочку.

Капитан Ворст тем временем дошёл до кладовой.

Дверь была приоткрыта. Изнутри пахло уксусом, травами и чем-то таким, от чего человеческая душа начинала сомневаться в своей бессмертности.

— Что там? — спросил Ворст.

Пипс возник перед ним, как маленький кулинарный демон.

— Грибы.

— Мне нужно проверить.

— Вы уверены?

— Я капитан королевской стражи.

— Это не ответ. Это диагноз.

Ворст отодвинул полурослика и заглянул внутрь. Там стояли бочки, банки, связки чеснока и в углу — старый шкаф. Там, скорчившись между кадкой с огурцами и мешком лаврового листа, сидел Корвин, зажав нос рукавом. Ворст уже собирался шагнуть внутрь, но Пипс торжественно поднял банку.

— Предупреждаю: это экспериментальная партия грибов «Вдовья радость».

— Почему такое название?

— Потому что после них жена обычно переживает мужа.

Капитан отступил.

— Закон требует…

— Закон не требует нюхать это дважды, — сказал один из стражников, уже позеленевший.

Ворст бросил взгляд на Ренвика.

— Мы ещё вернёмся.

— Конечно, — улыбнулся бард. — Мы работаем до полуночи. После полуночи — по предварительной записи и с предоплатой.

3

Стража ушла. Из кладовой донёсся приглушённый голос Корвина:

— Я умру здесь.

— Не драматизируйте, — сказал Пипс. — Пока ещё никто не умер от моих грибов.

Брумма кашлянула.

— Формально.

— Формально смерть от падения с лестницы после грибов — не от грибов.

Когда Корвина вытащили из кладовой, он выглядел так, будто за десять минут пережил войну, предательство и встречу со всеми недоброжелателями разом.

Ренвик налил ему горячего вина.

— Пейте. Это поможет.

Корвин сделал глоток, закашлялся.

— Что это?

— Горячее вино.

— Оно пахнет сапогом.

— Тогда Пипс сегодня превзошёл себя. Обычно пахнет седлом.

Корвин поставил кружку и достал из-за пазухи свёрток, завёрнутый в промасленную кожу.

— У меня есть доказательство, — сказал он тихо. — Доказательство, что мой брат Альбрик не имеет права на трон.

Брумма мгновенно оживилась.

— Бумага?

— Да.

— С печатями?

— С тремя.

— Тогда это серьёзно. Или очень дорогая подделка.

Корвин развернул свёрток. Внутри лежало старое письмо, пожелтевшее, надушенное каким-то древним придворным ароматом и перевязанное ленточкой. Ренвик взглянул на почерк — и у него вдруг внутри что-то неприятно щёлкнуло.

Он знал этот почерк и часто видел его в тайных записках.

«Жду в розовой галерее после полуночи. Если придёт герцог — притворись статуей».

«Ты забыл свой плащ. И совесть».

«Никогда больше не пой для моей сестры».

Ренвик медленно поднял глаза. Давно это было.

— Откуда это у вас?

Корвин внимательно посмотрел на него.

— Я надеялся, вы сами объясните.

— Я?

— Письмо написано моей матерью. Королевой Изольдой.

В зале стало тихо.

Корвин продолжил:

— В нём она признаётся, что в ночь перед свадьбой с королём Эдмаром встречалась с бардом. И что её первенец…

Он замялся.

Ренвик прикрыл глаза.

— О, нет.

— …может быть не сыном короля.

Брумма медленно повернулась к Ренвику.

Лианэль приложила ладонь к губам.

Мурга сказала:

— Ой.

Пипс прошептал:

— Вот это приправа.

Ренвик сел.

Лютня на его коленях жалобно звякнула.

— Изольда, — пробормотал он. — Светлые боги, я же думал, она просто любила музыку.

— Судя по письму, — сухо сказал Корвин, — музыку она любила очень активно.

Ренвик поморщился.

— Молодой человек, я всё ещё ваш возможный отец. Проявите уважение.

Корвин побледнел так, что стал почти эльфом.

— Вы… мой отец?

— Я сказал «возможный». В те времена я был популярным артистом, а ваша мать — женщиной с тонким вкусом и плохим чувством самосохранения.

Брумма взяла письмо, пробежала глазами и хмыкнула.

— Тут не сказано, кто именно её сын от барда. Первый ребёнок — это Альбрик.

Корвин выпрямился.

— Значит, мой брат — незаконнорождённый. Я законный наследник!

— Или, — мягко сказал Ренвик, — вы просто младший брат незаконнорождённого короля.

— Но тогда…

— Тогда вы мятежник без мятежа, претендент без права и человек, который только что заплатил за комнату слишком много.

Брумма прижала кошель к себе.

— Возврат невозможен.

Корвин схватился за голову.

— Нет. Это письмо должно было доказать, что я имею право!

— Милорд, — сказал Ренвик, — письма бывших возлюбленных вообще редко доказывают то, что нам хотелось бы.

Тут в дверь снова постучали, но теперь не культурно. Теперь стучали так, будто дверь уже была признана виновной.

4

— Через чёрный ход, — сказала Мурга.

— Там прачечная, — предупредила Брумма.

— Лучше прачечная, чем казнь.

— Зависит от прачки, — мрачно сказал Пипс.

Ренвик схватил Корвина за рукав и повёл через кухню. За ними двинулись Лианэль, Мурга, Брумма и Пипс с половником, который держал так, будто уже хоронил им троих.

В зал ворвались люди в чёрных плащах.

— Где принц? — крикнул один.

— Какой именно? — невозмутимо спросила Лианэль, оставшаяся на пороге кухни. — У нас сегодня акция: каждый второй считает себя особой королевской крови.

— Не шути, эльфийка.

— Я не шучу. Я иронизирую. Это дороже.

Тем временем Ренвик с Корвином выбежали во двор, где под навесом сушилось бельё. Простыни, рубахи, чулки и одно загадочное кружевное изделие, назначение которого Ренвик так и не смог выяснить, колыхались на ветру.

— Лезьте через забор! — прошипел он.

Корвин попытался перелезть, запутался в мокрой простыне и повис, как трагический призрак.

— Снимите меня!

— Тише! Вы претендент на престол, ведите себя достойно.

Из двери выскочили убийцы. Мурга, не теряя времени, сорвала с верёвки мокрую простыню, размахнулась и шлёпнула первого по лицу так, что он сел в бочку с дождевой водой и задумался о выборе профессии.

Пипс метнул банку грибов. Банка разбилась у ног второго убийцы. Тот вдохнул, охнул и сказал:

— Мама!

После чего упал в обморок.

Брумма бросила в третьего счётную книгу. Книга попала точно в лоб.

— Это за просрочки! — рявкнула она, хотя видела человека впервые.

Ренвик наконец стащил Корвина с забора. Принц рухнул в грязь.

— Это унизительно, — простонал он.

— Ничего, — сказал Ренвик. — Если станете королём, летописцы напишут: «В тот день он смиренно пал к родной земле».

— А если не стану?

— Тогда просто упали лицом в грязь. История беспощадна к неудачникам.

Они побежали к старой конюшне. За спиной звенели клинки, кто-то ругался, Лианэль читала убийцам сонет о тщете насилия, и двое уже плакали.

5

В конюшне пахло сеном, лошадьми и тем видом отчаяния, который обычно возникает перед очень плохой идеей.

— Нам нужно к королю, — сказал Корвин.

— Вам нужно подальше от него, — возразил Ренвик.

—Если я предъявлю письмо…

— Вас казнят.

— Но правда…

— Особенно если предъявите правду. Она плохо сочетается с короной.

Корвин сжал кулаки.

— Тогда что делать?

Ренвик задумался. Он давно не участвовал в дворцовых интригах. Последний раз это было лет двадцать назад, когда он перепутал спальню герцогини с залом совета и случайно предотвратил войну, потому что все присутствующие слишком смеялись, чтобы подписывать приказ о вторжении.

Старый бард посмотрел на Корвина, на письмо и на «Тёплый кабачок», из которого как раз вылетел очередной убийца, получивший половником по смыслу жизни.

— Устроим представление, — сказал Ренвик.

— Что?

— Представление. Балладу. Публичную. При дворе. С музыкой, свидетелями и таким количеством слухов, что правда утонет и всплывёт уже в нужной форме.

Брумма, появившись рядом, вытерла руки о фартук.

— Это опасно.

— Конечно.

— Невыгодно.

— Не обязательно.

— Если брать плату за вход…

Ренвик улыбнулся.

— Вот видите, план уже становится государственным.

6

   На следующий вечер во дворце давали бал в честь дня рождения короля Альбрика III. Король был мужчина широкий, бородатый и весёлый, как бочка пива, которую научили подписывать смертные приговоры. Народ его любил умеренно: он редко начинал войны, иногда снижал налоги и однажды лично спас котёнка из колодца, правда, колодец после этого приказал засыпать за государственную измену.

В залу съехались герцоги, графы, эльфийские послы, гномьи мастера, орочьи вожди и люди, которые никому не были нужны, но служили хорошей массовкой. Ренвик вошёл через двери для музыкантов. С ним были Лианэль, Мурга, Пипс, Брумма и Корвин, переодетый в слугу. Переодевание вышло неудачным: Корвин держал поднос так, будто это был щит древней династии.

— Расслабьтесь, — шепнул Ренвик.

— Я не умею быть слугой.

— Это видно. Вы слишком презираете поднос.

— Я принц.

— Сегодня вы человек с закусками. Это выше: от вас зависит настроение знати.

Брумма уже собирала монеты с придворных за «особое музыкально-политическое выступление с возможной казнью в финале». Билеты расходились отлично. Ренвик вышел в центр залы. Шум стих. Кто-то узнал его.

— Это же Лисий Ус!

— Он ещё жив?

— Разве он не женился на трёх сёстрах сразу?

— Нет, то был другой бард.

— Какая разница?

Король Альбрик, сидевший на троне, прищурился.

— Ренвик? Старый развратник! Я думал, ты умер.

— Ваше величество, — поклонился бард, — я тоже иногда так думаю по утрам, но потом Брумма приносит счета, и жизнь возвращается из чувства страха.

Зал рассмеялся. Король хлопнул ладонью по подлокотнику.

— Спой что-нибудь!

— С радостью. Сегодня я исполню новую балладу. Называется «О королеве, барде и ребёнке, который вырос слишком любопытным».

Смех оборвался. Король перестал улыбаться. Где-то у стены капитан Ворст схватился за рукоять меча. Корвин побелел.

Брумма шепнула:

— Сейчас начнётся часть без возврата денег.

Ренвик ударил по струнам.

Он пел о молодой королеве Изольде, прекрасной и скучающей. О барде, который был слишком красив для своего ума. О садовой галерее, ночных розах, забытом плаще и письме, написанном наутро рукой, дрожащей от любви, страха и, возможно, вина. Он пел так, как не пел уже много лет.

"И даже принцесса, скучая одна,

Интрижку заводит - она не видна,

И скука как водится, сразу уходит,

Молву о себе лишь потом хороводит"

Голос его был хриплым, но в нём ещё жила та самая искра, из-за которой когда-то графини теряли веера, эльфийки забывали бессмертие, а один тролль купил лютню и испортил себе репутацию. Зал слушал. Король Альбрик - особенно внимательно. Когда песня закончилась, в тишине можно было услышать, как у знати в головах скрипит мораль.

Ренвик достал письмо.

— Ваше величество, — сказал он, — это письмо вашей матери.

Король поднялся. Капитан Ворст шагнул вперёд. Корвин сорвал с себя ливрею.

— Альбрик! Теперь ты знаешь правду! Ты не законный король!

Зал ахнул.

Кто-то радостно прошептал:

— Наконец-то нормальный бал.

Альбрик смотрел на брата.

Потом на Ренвика.

Потом снова на брата.

— Корвин, — сказал он наконец, — ты идиот.

— Что?

— Даже если это правда, незаконный наследник я. А ты всё равно второй сын королевы и короля. Ты не становишься первым просто потому, что первый оказался результатом музыкального вечера.

— Но… но кровь!

— Кровь, — сказал король, — это то, что обычно льётся, когда родственники начинают рассуждать о праве на трон.

Он взял письмо, прочёл, покраснел, потом вдруг расхохотался.

— Боги милосердные. Мама всегда говорила, что у меня музыкальный слух от отца.

Ренвик осторожно поклонился.

— Рад был внести вклад в культуру королевства.

Король сошёл с трона и подошёл к нему почти вплотную.

— Значит, ты, возможно, мой отец?

— Я бы предпочёл формулировку «исторически значимый участник обстоятельств».

Зал снова рассмеялся. Корвин побелел.

— Ты должен отречься! — выкрикнул он. — Ты не имеешь права!

Альбрик вздохнул.

— Брат, ты поднял мятеж, привёл убийц в город, спрятался в борделе и теперь требуешь законности?

— Это был не бордель, — автоматически сказал Ренвик. — Это дом отдыха для одиноких путников, артистических натур и лиц…

— Ренвик! — сказал король.

— Молчу.

Корвин выхватил кинжал.

— Тогда я сам возьму то, что моё!

Ситуация стала опасной, но только на мгновение. Пипс, стоявший рядом с подносом закусок, метнул в Корвина пирожок. Обычный человек не понял бы угрозы. Но это был пирожок с грибной начинкой. Корвин инстинктивно вдохнул, лицо его изменилось.

Он опустил кинжал, посмотрел куда-то над головами придворных и прошептал:

— Мама.

После чего рухнул на ковёр.

— Он умер? — спросила какая-то графиня с живым интересом.

Пипс подошёл, понюхал.

— Нет. Просто увидел истину.

— И что там?

— Судя по лицу, ничего хорошего.

7

  Корвин очнулся через час в малой зале, связанный шёлковыми поясами придворных дам. Узлы были такими сложными, что даже палач отказался их развязывать, сказав, что он работает с шеями, а не с искусством. Король Альбрик сидел напротив него. Ренвик стоял у окна.

— Я должен казнить тебя, — сказал Альбрик брату.

Корвин молчал.

— Ты предал меня, опозорил мать, нанял убийц. Угрожал мне кинжалом, и, что хуже всего, испортил мой день рождения.

— Я хотел справедливости, — прохрипел Корвин.

— Нет, — сказал король. — Ты хотел корону. Справедливость обычно не прячут в кладовой с грибами.

Корвин опустил голову. Альбрик повернулся к Ренвику.

— А с тобой, возможно, отец, я вообще не знаю что делать.

— Я принимаю благодарности в золоте, вине и официальном разрешении не платить налог на музыкальные инструменты.

— Ты шантажировал трон балладой.

— Ваше величество, я артист. Мы называем это премьерой.

Король устало потёр лицо.

— Я мог бы приказать тебя повесить.

— Могли бы, — согласился Ренвик. — Но тогда выяснится, что вы повесили собственного возможного отца. Народ любит семейные истории, но не настолько.

Альбрик посмотрел на него. Потом рассмеялся.

— Проклятый старик.

— Я предпочитаю «легендарный».

— Хорошо. Корвин будет отправлен в монастырь Святого Тихона.

Корвин поднял голову.

— В монастырь?

— Да. Там дают обет молчания.

Брумма, стоявшая у двери, одобрительно кивнула.

— Экономно.

— А ты, Ренвик, — продолжил король, — получаешь королевскую грамоту.

— Какую?

— Твоё заведение признаётся учреждением культурно-социального значения.

Ренвик моргнул.

— Бордель?

— Дом отдыха, — поправил король с совершенно серьёзным лицом. — Для одиноких путников, артистических натур и лиц, страдающих от недостатка нежности.

— Ваше величество, — растроганно сказал Ренвик, — вы всё-таки мой сын.

— Возможно, — ответил Альбрик. — Но если скажешь это ещё раз публично, я сделаю тебя министром культуры.

Ренвик побледнел.

— Жестоко.

— Я король.

Эпилог

Через три дня «Тёплый кабачок» стал самым знаменитым заведением столицы. На вывеске теперь красовалась золотая королевская печать и надпись:

«Одобрено двором. Проверено мятежом».

Посетителей стало втрое больше. Эльфы приходили слушать Лианэль. Гномы — спорить с Бруммой о ценах и проигрывать. Орки — пить чай с Мургой и обсуждать чувства, потому что после королевского скандала многие внезапно поняли, что неразрешённые семейные конфликты могут привести к гражданской войне.

Пипс продавал пирожки «Принцесомнительные» и грибную настойку «Престолонаследная». На бутылке было написано:

«Не употреблять перед государственными переворотами».

Корвин действительно оказался в монастыре Святого Тихона.

Через неделю монахи прислали жалобу: бывший принц соблюдал обет молчания так громко, что мешал молитвам. Ещё через месяц он организовал среди послушников тайный совет по улучшению монастырской каши и был назначен главным по репе. Власть, как выяснилось, находила его везде, но теперь в безопасных дозах.

Король Альбрик время от времени присылал Ренвику подарки: вино, струны для лютни, дорогие плащи и однажды — портрет королевы Изольды в молодости.

На обороте было написано: «Не вешай в спальне. История не должна повторяться».

Ренвик повесил портрет в общем зале.

— Почему здесь? — спросила Мурга.

— Чтобы напоминал посетителям: одно свидание может изменить государственный строй.

— Или испортить день рождения королю, — добавила Брумма.

Ренвик кивнул:

— И то, и другое — веские причины брать предоплату.

С тех пор «Тёплый кабачок» процветал. Над входом появилась новая табличка:

«У нас можно потерять честь, деньги и политические иллюзии. За вещи администрация ответственности не несёт».

Ренвик снова стал знаменит — уже не как бард-соблазнитель, а как человек, чья молодость чуть не устроила гражданскую войну. Его это вполне устраивало: в старости приятно знать, что ты всё ещё опасен, пусть даже архивно.

Однажды капитан Ворст, выпив лишнего, спросил его:

— А если король всё-таки твой сын?

Ренвик посмотрел на тронный портрет Альбрика, висевший над камином, вздохнул и сказал:

— Тогда я впервые в жизни довёл роман до официального признания.

Через год король скоропостижно умер: подавился пирожком Пипса на заседании совета. На трон, за неимением более удобных наследников, посадили Корвина — прямо из монастыря, вместе с репой. Первым указом новый король запретил грибные пирожки при дворе. Вторым — назначил Ренвика придворным историком, чтобы тот «больше ничего не вспоминал без разрешения». А третьим — приказал повесить в каждом трактире королевства портрет Бруммы с подписью: «Предоплата спасает жизни».

Ренвик прожил ещё долго. Когда он умер, его похоронили с лютней, кошелём и неоплаченным счётом от Бруммы.

На надгробии написали:

«Здесь лежит Ренвик Лисий Ус — бард, любовник, возможный отец короля и единственный человек, который превратил бордель в государственный институт».

А ниже, мелким почерком Бруммы: