Идиллия

Уильям проснулся до того, как солнце коснулось крыш. Несколько секунд мужчина лежал неподвижно, впитывая непривычную тишину дома — без грохота военного лагеря и ругани командиров. Снаружи вовсю перекликались птицы, а откуда-то издалека доносился сонный мотив пастушьей дудки.

Он поднялся без лишних движений, и в комнате начался привычный ритуал. Соломенный матрас был свернут, одеяло — сложено прямоугольником, без единой складки. Сапоги замерли у лавки носками к двери, строго параллельно, как гвардейцы на посту. Ножны на полке, ремень на крючке.

Мужчина провел ладонью по дереву — скорее по старой привычке, чем из недоверия. Пыли не оказалось. Он едва заметно, но с удовлетворением кивнул самому себе. Мир был в порядке. Порядок был в мире.

Но в итоге всё обернулось иначе. Бывший вояка просто не мог пройти мимо: старый рыцарский обет — помогать всем страждущим и нуждающимся — въелся в него так же намертво, как и мания чистоты. Он сам непреклонно решил, что девчонке нужно дать кров, превратив жалость Эммы в свой личный, священный долг. И теперь эта непредсказуемая особа делила с ними дом.

Вся их скромная крестьянская лачуга состояла, по сути, из одной главной комнаты с закопчённым очагом, крепко сбитого стола да двух лавок, которые они с новой гостьей любезно поделили между собой. Самой же хозяйке, Эмме, принадлежала отдельная крошечная спаленка за тонкой дощатой перегородкой.

Уильям втянул носом воздух, пахнущий сухими травами и остывшей золой, и тихо выдохнул. Бесконечные военные походы и лязг ржавых доспехов остались в прошлой жизни. А здесь он наконец смог почувствовать себя дома.

— Нужно будет раздобыть хорошей муки и свежих яиц… — прошептал он, позволив себе короткую улыбку.

На рассвете пахло речной прохладой и мокрой хвоей. Он кивнул паре знакомых лиц и скрылся в улочках деревни. Мука, тёплый хлеб, обжигающий ладони через ткань… Он возвращался с тем редким чувством довольства, которое дарит только идеально спланированное утро.

Идиллия скончалась прямо на пороге.

Сначала он не понял, что именно не так. Просто само пространство дома внезапно стало чужим, будто ночью внутрь пробрался лесной дух и решил испытать его терпение. Лавка Одиэль пустовала. От этого угла тянуло чем-то прелым — Уильям поморщился, но прошёл дальше. Поставив покупки на стол, он огляделся внимательнее.

Кружки. Они стояли не так. Совсем немного, но всё равно не так: ручки были повёрнуты в разные стороны, словно кто-то брал их и возвращал на место безо всякого уважения к здравому смыслу. Ведь каждому ясно, что они обязаны смотреть строго к правому краю полки — чтобы посуду можно было перехватить одним лёгким движением, не теряя драгоценных мгновений на выкручивание кисти.

Половник, который всегда висел у очага, дезертировал. Скалки не было вообще. Как и одной маленькой поварёшки, которую он лично вчера клал сушиться у стены.

Уильям медленно взглянул на потолок, надеясь, что ответы сами спустятся оттуда. Стиснув зубы, он начал восстанавливать справедливость. Развернул кружки. Проверил крючки у очага ещё раз. Нет, половник действительно исчез!

— Дом без завтрака — это катастрофа, а дом без поварёшки – это простое неудобство, — пробормотал он, пытаясь успокоить внутренний трибунал.

Тесто для пирога пришлось раскатывать пустой бутылкой из-под масла. Это мелкое унижение жгло его гордость больше, чем недавняя попытка ограбления.

— Тебе чем-нибудь помочь? — раздался сонный голос Эммы. Она выглянула из своей комнаты, потирая глаза и затяжно зевая.

Уильям коротко кивнул на стопку посуды. Эмма принялась накрывать на стол, но у рыцаря, казалось, появились глаза и на затылке: стоило ей поставить кружку, как он, не отрываясь от шкварчащего котелка, оборачивался и правил положение ручки. Та же участь постигла и вазу, которую он подвинул, пусть и на пару фаланг в сторону, но всё же подвинул.

Эмма вздохнула и принялась за приборы. Уильям захватил все выдвижные ящики под свою тактическую схему: в первом сиротливо лежали три ложки, во втором — четыре вилки, в третьем — два ножа Решив, что это чистый абсурд, Эмма сгребла скудные приборы в охапку, чтобы вернуть их в один общий отсек. Однако Уильям оказался тут как тут и резко перехватил её запястье.

— Почему нет, Уилл? — возмутилась Эмма, выдёргивая руку. — У нас в доме места нет, чтобы так пустоту сортировать! Так ведь удобнее, а у меня появится ещё один ящик под ленты!

— В моём доме за готовку отвечаю я, — спокойно ответил он, возвращая каждую ложку на место. — Значит, всё будет лежать так, как удобно мне.

Он снова обернулся к очагу, бросив напоследок:

— И салфетки поправь, пожалуйста. Они должны лежать параллельно краю стола.

Эмма замерла, чувствуя, как внутри закипает глухое возмущение:

«Вечно он всем недоволен! И если это его дом, то кто я вообще здесь? — подумала она, глядя перед собой. — Приютила, называется, странствующего рыцаря…».

Она начала нервно комкать салфетку, но глаза невольно задержались на фигуре Уильяма. Его рукава были закатаны, обнажая мощные предплечья, испещрённые шрамами. Эти отметины воина смотрелись странно и даже нелепо в сочетании с кухонным передником, повязанным поверх одежды. Уильям ловко шуровал в котелке, помешивая завтрак с той же сосредоточенностью, с какой, вероятно, орудовал клинком.

Лицо Эммы погрустнело, и она изо всех сил попыталась вновь разгладить проклятые салфетки. Она чувствовала себя рекрутом на первом смотре — ей одновременно хотелось впечатлить его и послать к чёрту.

Из раздумий её выдернуло нечто, возникшее на пороге. То ли человек, то ли ожившее корневище. На второе это походило сильно больше. Из-за спутанных волос — гнезда из перьев и невесть чего, и совершенно чумазого лица Эмма подумала, что к ним забрела бродячая старуха.

За собой она затащила два огромных баула — каждый размером с упитанного кабана. Мешки с противным шуршанием проехались по свежевымытому полу, оставляя за собой жирные тёмные полосы, и с глухим стуком упали прямо у лавки. Эмма вытаращилась на это создание, не зная, смеяться ей или звать на помощь.

— Привет?.. — неуверенно выдавила она.

— О, Оди, ты как раз вовремя! — отозвался Уильям, невозмутимо водружая пирог на стол.

Эмма моргнула, пытаясь осознать реальность, в которой этот комок лесной грязи и её чистюля-рыцарь мирно сосуществуют.

— Ладно… — она всё ещё сомневалась. — Присаживайся, мы тут… накрыли.

Одиэль (это всё-таки оказалась именно она!) взглянула на стол. На безупречно выровненные столовые приборы, ножи, салфетки с изящной цветочной вышивкой и тарелки, расписанные тонкими узорами.

Она поморщилась с таким видом, будто ей предложили съесть дохлую крысу, — явно не оценив помпезность, которую они развели в крестьянской дыре. Не тратя времени на церемонии, она отломала кусок пирога грязными руками, оставив на светлом тесте отчётливые серые отпечатки.

Вгрызаясь в корочку, она задумчиво пожевала и одобрительно кивнула:

— О, слушай… а недурно. Рыцарь, ты неплохо ладишь с печью!

После этого она подхватила всю тарелку целиком и, шаркая, понесла её к своей лавке. Там она уселась и начала со зверским аппетитом уминать завтрак.

— Ну чё? Чем сегодня заниматься будем? — сквозь жевание пробухтела девушка. — Я уже все дела сделала. Как вы тут обычно развлекаетесь?

Рыцарь скривился при виде её «манер», но всё же ответил:

— Готовим, убираем, занимаемся огородом, — методично перечислил он. — И шьём. Иногда я помогаю Эмме с заказами, а потом мы отвозим их на местную ярмарку…

— Невероятное веселье… — ответила Оди, затем небрежно бросила пустую тарелку на стол и пару раз громко хлопнула ладонями, рассыпая вокруг фонтан крошек. Уильям медленно отложил вилку. Его взгляд, острый как бритва, застыл на грязных полосах и крошках, изуродовавших его идеальный пол.

— Одиэль, ты кажется перепутала дом с лесом. Здесь так себя весни нельзя. Убери свои вещи, иначе я за себя не ручаюсь.

— Угрожать мне решил, рыцарь? — Оди медленно подняла руку, в которой зажала кривую палку, и угрожающе направила её на Уильяма. — Я тоже могу и ножичком — чик-чик, пока ты сладко спишь.

Уильям резко перестал жевать. Они метнули друг в друга ненавидящие взгляды; воздух в комнате мгновенно наэлектризовался, как перед грозой.

— Что ж, я сам виноват, что не объяснил сразу…

С этими словами он медленно поднялся с места.

— Раз уж ты теперь остаёшься здесь, — сказал Уильям, подойдя совсем близко, — запомни несколько правил.

Голос у него был пугающе спокойный. Он навис над девушкой мрачной тенью, от чего Эмме стало совсем не по себе.

— В доме всегда должен быть порядок. Если взяла вещь — вернула туда же. Если не знаешь, где её место, не придумываешь сама, а спрашиваешь меня.

Но Одиэль, кажется, это только больше забавляло:

— А если не спрошу?

— Значит, потом переделаешь. Любая вещь должна лежать так, чтобы её можно было найти с закрытыми глазами.

Одиэль вопросительно взглянула на Эмму через плечо Уильяма. Та растерянно развела руками, будто заранее просила прощения.

— Едим за столом, умываемся из бочки, на полу не мусорим, — продолжал он всё так же невозмутимо. — Если что-то пролила — вытерла сразу. Если испачкала — отмыла сразу. Простые правила. Справится даже ребёнок.

Тут Эмма, почуяв шанс разрядить обстановку, оживилась:— Уильям, кстати! Я вчера такие пуговицы на рынке урвала к большому заказу — просто восторг! Как раз соберу сборки на ткани, чтобы Госпоже Брунгильде было подстать её формам. Вот, это будет настоящее загляденье… — неловко улыбнулась она.

Одиэль удивленно вскинула бровь:

— Какая ещё Брунгильда? В наших-то краях?

— Да это Фёкла, зажиточная купчиха, — пояснила Эмма, бережно доставая из сундука сверток тяжелой, рубиново-красной ткани, с которой буквально сдувала пылинки. — Сдружилась с баронессой, и теперь требует величать её на имперский манер. Но платит щедро! Если я уложусь в месяц и смогу её впечатлить, она расскажет обо мне своим подругам. Это наш шанс, ребята! Наконец-то сможем купить нормальные кровати вместо этих гнилых лавок.

Лице Уильяма от недавней суровости не осталось и следа — он улыбнулся с почти детским, восторженным азартом.

— Правда? Покажи!

Одиэль медленно покрутила пальцем у виска, глядя на эту парочку, которая с искренним воодушевлением бросилась обсуждать фурнитуру.

— Мда… Позовите меня, когда начнётся что-нибудь действительно стоящее. Например, пожар или резня.

***

Первое время Одиэль честно пыталась соответствовать новом порядкам. Она упрямо заставляла себя отряхивать сапоги перед самым порогом, чинно усаживалась за стол вместо того, чтобы забиться с куском пирога в тёмный угол, и даже пыталась складывать свои находки туда, куда ей было указано. 

Но Уильям не принимал компромиссов вроде «достаточно нормально». В его мире существовало только одно понятие — идеально. Стоило Оди небрежно свернуть шерстяную накидку, как рыцарь тут же всё переделывал: «ты не тем тем краем сложила наружу.» — как обычно причитал он, тщательно наглаживая складки ткани. Вязанку дров забыли у порога? Кощунство! Там стоят только сапоги и никак иначе! 

«Одиэль, убери!», «Одиэль, переставь!» — только и слышала она на протяжении месяца. То салфетки повёрнуты не тем краем, то вещи висят не под тем углом. Одиэль переделывала раз за разом, пока внутри неё не начало закипать глухое бешенство. Она чувствовала, что её не учат, а дрессируют, как собаку на псарне. 

Ситуацию, и без того непростую, усложнял причудливый талант Одиэль тащить в дом всё подряд. Она хватала вещи скопом, не глядя, а потом часами копошилась в мешках. Но за горами хлама скрывалось кое-что ценное. Выуживая из глубин баулов то разбитую шкатулку, то старую лютню — точь-в-точь такую, какая была у её брата, — Оди осколок за осколком начала склеивать витраж своей памяти. Перед глазами постепенно оживало прошлое, некогда жестоко перечеркнувшее её жизнь.

История оказалась до горечи обычной для южных земель Рассветного края: во время очередного пиратского набега её родной деревне просто не повезло — дома сожгли дотла, а мирная жизнь превратилась в одно бескрайнее пепелище. 

Под слоями грязи от скитаний постепенно начала проглядывать настоящая Одиэль — испуганная юная дева, которая так и не смогла найти новый дом. Эмма без лишних слов отдала ей свою одежду и помогала ухаживать за волосами, заплетая её чёрные локоны в тугую косу. В знак благодарности за доброту Одиэль откопала в этих глухих краях настоящее сокровище — очки. Они были в медной оправе и с треснутыми стёклами, но благодаря ним Эмма наконец-то могла сама заправлять нить в иглу и больше не нуждалась в помощи рыцаря. 

И это чудо оказалось не единственным. Оди будто задалась целью отыскать для каждого своё сокровище, способное растопить любое сердце. День за днём она приносила в их жилище что-то новое: переливчатые речные ракушки, стеклянные бусины. Эмма замерла: эти бусины натолкнули её на мысль расшить ими алый бархат, создав узор, какого в этих краях ещё никто не делал раньше ради высокого заказа. Однажды она даже принесла резную деревянную раму, которая выглядела так, будто её только что украли из покоев столичного вельможи.

Откуда девушка брала всё это добро, оставалось загадкой. На расспросы Одиэль отвечала уклончиво, лишь довольно улыбалась, будто любая порядочная девушка обязана время от времени выуживать из канавы дворцовую роскошь.

Но не у всех её находок была цель добавить изящества. Вместе с милыми мелочами в доме стали оседать всё более и более странные вещи: от дырявых мешков до старой ветоши. Свои трофеи гостья защищала уверенно:

— Мешки — это прекрасная тара, а тряпки можно пустить на заплаты или даже… утепление стен! Всё в доме может пригодиться!

И Эмму вполне устраивало такое объяснение, а диковинки и вовсе приводили в восторг. Рыцарь же не смог долго мириться с этим соседством — в один из дней он просто сгрёб содержимое полки в ржавое ведро.

— Что ты творишь?! — запротестовала Оди, выхватив ведро из его рук.

— Применения я не нашел ни раме, ни мешкам, ни дырявым шкатулкам — значит всё на выброс, Оди!

— То есть в доме есть место только для твоего порядка? — закипала Одиэль. — Для порядка, где три несчастные ложки занимают целый дефицитный ящик? Если бы не твои дурацкие правила, сюда бы влезло всё!

— Порядок — это залог правильной, предсказуемой жизни, — отрезал Уильям, указывая на шкаф, который был доверху заставлен её находками, как на ярмарке. 

— А какое верное место у этих вещей определяешь ты, Уильям? — вдруг вмешалась Эмма.

Он нахмурился.

— Думайте, что хотите, а жить в этом мусоре я вам не позволю.

В довершение всего он развернул один из мешков Оди и грубо свалил в них всё добро со стола.

— Пожалуй, мешкам я применение всё-таки нашёл… — ехидничал Уильям, затягивая узел.

Эмма смотрела на это совершенно беспомощно. Она хотело было вмешаться, но пока пыталась подобрать слова, Одиэль её опередила. Девушка переложила пару вещиц из грязного ведра в свою сумку, повесила её на плечо и двинулась к двери.

— Ты… ты уходишь? — растерялась Эмма.

— Да. Если честно, то в лесу с этим как-то попроще было, — она схватила свой баул и вышла за порог. — Я не просила лепить из меня послушную монашку!

Эмма взглянула на Уильяма, но тот отчуждённо протирал пыль с вновь освободившейся полки, будто всё так и было задумано. Она пару мгновений следила за его руками, которые будто пытались стереть само понимание раздражения, а затем бросилась вслед за Оди. Та была уже у самой дороги. Эмма перехватила её руку, цепляясь за неё как за соломинку:

— Не уходи, пожалуйста! После твоего появления в доме наконец-то… стало можно дышать. Оди, останься… пожалуйста!

Та замерла и остановилась.

— Но я же нарушила все его любимые правила! — буркнула Одиэль, поправив лямку сумки.

— Да я сама никогда не понимала, зачем они нужны, — устало улыбнулась Эмма.

Одиэль постояла, подумала и всё-таки решила вернуться. Она зашла в лачугу и с вызовом бросила сумку обратно на свою лавку, а Уильям лишь недовольно фыркнул.

***

С этого дня их противостояние вышло на новый уровень. Оди стала нарушать казарменный режим Уильяма с особым рвением, ведь теперь она восстанавливала едва ли не мировую справедливость. Гора грязных, пахнущих тиной мотков толстенной верёвки как раз стала одним из первых камешков этой «праведной» войны. Уильям, конечно же, был не из робкого десятка, обнаружив на проходе это нечто — он первым делом направился к выходу, намереваясь выбросить их куда подальше. Одиэль коршуном налетела на него и вырвала добычу из рук.

— Не смей! Если случится беда, эти верёвки спасут нам жизнь! — крикнула она.

— Если случится беда, я об них споткнусь и сломаю шею раньше, чем они кого-то спасут! — рявкнул в ответ Уильям. — Проход всегда должен быть чистым! Это базовое правило фортификации!

— Какая ещё беда? — послышался из угла встревоженный голос Эммы. 

— Любая! Потоп, например! Или набег пиратов! — уверенно заявила Оди. — Это всегда происходит неожиданно, поверь мне на слово! 

— Пиратов? Хм… — задумался Уильям и потёр подбородок. — Ну да, пиратов. Я пару раз с ними сцеплялся — крайне мерзкие ребята. Укрепить, что ли, засов…

Эмма не стала спорить. Она молча уткнулась обратно в своё шитьё, сосредоточенно кроя рубиновый бархат. Прямо сейчас, пока эти двое испытывали её терпение, она бережно пришивала тонкую, воздушную вуаль к разрезам на пышных рукавах платья Брунгильды. Одно неловкое движение из-за их криков — и дорогая ткань пойдёт стрелками.

— И всё-таки правильнее всё иметь под рукой, в строго отведённых местах, — упрямо проворчал Уильям, возвращаясь к очагу.

— А у меня всё важное под рукой, — Одиэль с тихим торжеством пнула мотки под лавку. — Ну, или под ногой. Не учи меня справляться с пиратами, я уж точно знаю, каково это.

— Я на войне и похуже видал.

— Не думаю, что ты видел, как сжигают всю твою деревню дотла... вместе с жителями.

Уильям замер с кухонной тряпкой в руке. Он долго смотрел на потемневшие брёвна стены, а затем тихо обронил:

— Может, и видел.

Эмма грустно вздохнула: один строит идеальный маршрут отступления, выравнивая кружки по линейке, другая готовит спасательные снасти для пиратского потопа посреди сухой равнины. Дом мечты, ничего не скажешь.

Когда свободное пространство закончилось окончательно, Уильям уже без лишних церемоний выносил из дома всё, что попадалось ему на глаза. Стоило только Одиэль отлучиться ненадолго, так с полок начинали пропадать все её недавние находки.

Куда Уильям всё это девал — оставалось такой же загадкой, как и то, где Одиэль это находила. Пока девчонка носилась вприпрыжку по округе, обыскивая каждый куст в поисках пропажи, она тут же натыкалась на что-то новое (или хорошо забытое старое) и сразу тащила это обратно. В результате этого безумного круговорота, все окончательно лишились покоя.

Эмму же до определённого момента и правда всё устраивало. Оно и немудрено, ведь за баррикадами из мешков и хлама внимание «командира» до такой степени ослабло, что Эмма без малейшего сопротивления провела свою диверсию: пока тот был занят, она, аки лазутчица, пробралась на кухню и высыпала свои ленты в заветный ящик. Эта территория была взята без боя — по заветам лучших мастеров войны.

Однако пока хозяйка праздновала крошечную победу, улыбка на её лице быстро померкла: когда при попытке пройти к умывальне, пришлось исполнить едва ли не акробатический номер, протискиваясь сквозь нагромождения. Ладно ещё куча сбруи на проходе (будто бы у них была лошадь!), но когда посреди комнаты материализовалась прогнившая лодка на случай наводнения — до хозяйки вдруг дошло, что её дом стал местом для разборок двух враждующих кланов, а она — мирным жителем.

Уильям, увязший в бесконечной чистке дома, окончательно перестал разбираться, где чьё. Эмма вовремя обернулась и похолодела: рыцарь уже тащил к выходу короб, откуда выглядывали её новые шёлковые нити.

— Какого чёрта, Уилл?! — в панике вскрикнула она, подлетая к нему и выхватывая короб из его рук. 

— Ты что творишь?

— О... Эмма, извини, ради бога, я случайно, — он мгновенно смутился, застыв на пороге. 

— Я думал, это её очередные шкатулки с безделушками.

Эмма зло зыркнула на него, прижала драгоценные материалы к груди и бережно унесла в свою комнату.

Тем же вечером Одиэль с блестящими глазами извлекла из сумки маленький резной гребень. У него не хватало доброй половины зубьев, но её это ничуть не смущало.

— Это ОН!

Эмма отложила в сторону платье, и с любопытством взглянула на находку.

— О чём ты, Оди?

— Это гребень! Тот самый, который мне когда-то подарила мама!

Эмма и Уильям невольно переглянулись.

— Знаешь… твои родные края довольно далеко отсюда, — аккуратно начала Эмма. — Ты уверена, что это взаправду он?

Но та будто не слышала. Девушка принялась с едва сдерживаемым счастьем расчёсывать свои длинные локоны.

В этот момент Уильям, возвращавшийся от очага, в очередной раз споткнулся о проклятое драное седло. Он едва не полетел кувырком, глухо выругался и окончательно потерял самообладание. Хватаясь за ушибленную ногу, рыцарь сорвался на яростный крик:

— Одиэль! Да сколько же можно?! Ты хуже любого животного! Убери это сейчас же!!

— А я думала, что в кодекс чести рыцарей входит хотя бы минимальная вежливость к дамам, — холодным тоном отозвалась она.

Эмма согласно кивнула. Уильям перевёл полный возмущения взгляд на хозяйку дома, в поисках поддержки, но та отвела глаза в сторону. Одиэль как раз выудила откуда-то огромного цветастого жука, которого они принялись с любопытством разглядывать. Рыцарь обессиленно рукой и побрёл к столу, где принялся остервенело точить ножи.

Дождавшись следующего утра, когда лачуга наконец опустела, Уильям исполнил свою давнюю мечту — он вычистил дом до самого основания, не оставив ни единой пылинки.

***

Оди вернулась в густую, вязкую тишину. Она привычно протянула руку в темноту, желая коснуться родного хаоса, но её пальцы наткнулись лишь на холодный, чисто выскобленный край лавки. Девушка принялась судорожно копаться в пустоте, лихорадочно шаря по полкам и заглядывая под кровать. 

— Где мой гребень?! — её голос сорвался на хрип. — Неужели… 

Она оглядывалась вокруг, и на её лбу выступила холодная испарина. Ещё раз — под кровать, ещё раз — в углы. Но нигде не осталось и намёка на её прежнюю жизнь.

Ничего.

Только пугающая пустота.

Девушка медленно выпрямилась. В бледном лунном свете её глаза сверкнули недобрым, почти звериным блеском. Повернув голову к рыцарю — тот сладко спал, почёсывая во сне пятку, — она едва слышно прошипела: 

— Вот как значит… Ну ладно. Я тебе устрою «порядок».

От одного только взгляда этой фурии нормальному человеку должны были начать сниться кошмары. Но настоящий кошмар для Уильяма начался наяву.

***

Проснувшись утром от вкрадчивого шороха, он машинально, почти мгновенно, сел на матрасе, даже не открывая глаз. Рефлексы сработали чётко: ноги нырнули в сапоги — и тут же сорвал их с ног. Ступни были перемазаны болотной жижей — густой, вонючей и с травяными ошмётками. 

— Какого…

Рыцарь потянулся за ремнём, висевшим на своём законном месте, но тот буквально развалился у него в руках. От ремня остался только жалкий огрызок, а пряжка со звоном упала на пол. Наконец, он опустил голову — и застыл.

Крысы.

Десятки серых спин шныряли под столом, копошились в золе очага, носились по углам. Они с явным наслаждением доедали пшено, которое было везде разбросано.

— Какого дьявола здесь происходит?! — взревел он на весь дом.

Из комнаты выглянула Эмма, сонно щурясь. Она посмотрела вниз, увидела серый живой ковер и сразу же захлопнула дверь обратно.

— Что здесь творится?! — жалобно донеслось из-за перегородки.

Уильям перевёл взгляд на дальний угол. Там, как ни в чём не бывало, вновь громоздилась гора тряпья, а из-под них невинно торчали знакомые ноги.

— Оди! — гаркнул он. — Я знаю, что ты всё слышишь! А ну вставай!

Он попытался сделать пару шагов, но среди кишащих крыс это было почти невозможно. В сердцах он швырнул огрызок ремня прямо в кучу тряпок.

— Вставай!

Из-под вороха лохмотьев показалась голова. Оди соизволила подняться: она неспешно потянулась, потёрла глаза и огляделась.

— Ой! — выдала она с самым невинным видом, прижав ладонь к груди. — Откуда всё это взялось? Ума не приложу… Может на твоё вонючее мыло сбежались?

Уильям смотрел на неё молча, и это молчание было красноречивее любого крика. Оди сперва самодовольно улыбалась, но затем быстро поняла: рыцарь уже на той стадии, когда берутся за меч. Она с кислой миной надела тапочки и с завидной ловкостью, проскользнула между крыс к выходу.

— Ладно-ладно, ребята, — бросила Оди крысам, точно нашкодившим детям. — Расходимся, расходимся!

Серая волна, подчиняясь невидимому приказу, хлынула на улицу через открытую дверь. Уильям уже стиснул челюсти. Но всё же решил отложить разборки — война войной, а завтрак по расписанию. Ковыляя босиком до очага, он принялся разжигать огонь. Вдруг оттуда повалил чёрный дым — да такой густой и мерзкий, будто в печи заживо спалили дюжину болотных чертей вместе с их шерстью. Эмма тут же выскочила в горницу.

— Что стряслось? — Эмма испуганно тронула его за плечо, прикрывая рукавом нос.

— Пытался развести огонь, — сквозь кашель выговорил он. — А тут как повалит эта дрянь… В груди всё спёрло. Не знаю, что там такое…

Они раскрыли все окна нараспашку, выпуская смрад. Эмма взяла кочергу и настороженно начала разгребать угли, пока рыцарь приходил в себя у окошка. Среди золы мелькнули палёные перья и нечто, подозрительно похожее на кусок ремня. Одиэль же улыбалась как хитрая кошка, явно довольная своей местью.

В открытую дверь вместе со свежим воздухом влетела соседка-Берта. Она не была бы собой, если бы упустила шанс ворваться в чужой дом со своим ворохом нравоучений.

— Это что же такое творится?! — заголосила она с порога, прикрывая нос платком. — У меня в кладовке полчище крыс, а все следы ведут прямиком к вашему крыльцу! А если они чумные?

Она ткнула пальцем в сторону Эммы и притаившейся в углу Оди.

— От вас, нерях, я другого и не ждала! Но Уильям… — Берта смерила его взглядом: тот был весь взъерошенный, красный и босой ко всему прочему. — Как ты-то докатился до такого?

Уильям стыдливо отвернулся.

— Ой, Берта, иди уже домой, — вмешалась Эмма, пытаясь вытеснить соседку обратно за дверь. — Разберёмся мы с крысами…

Та ещё что-то успела недовольно пробухтеть, но всё же ушла.

Уильям потёр переносицу, пытаясь унять пульсирующую боль в висках. Он встал, окинул взглядом разгромленную хижину и, придерживая сползающие штаны, направился к выходу.

Идти на улицу в таком виде было выше его сил, но сапоги были безнадёжно испорчены мерзкой жижей. Он схватил первые попавшиеся под руку тапки — те самые, что Одиэль только что сбросила в сторону. Обувка была безнадёжно мала, пятки свисали.

— Пойду за новым ремнём, — бросил он, не глядя на женщин.

Он хлопнул дверью с такой силой, что грохот прокатился по всей лачуге, а стёкла в окнах жалобно задрожали.

Эмма вздохнула и устало прислонилась к косяку, глядя на оседающую в воздухе пыль. Снаружи всё ещё доносилось приглушённые возгласы соседки, а в доме стоял тяжёлый, едкий дух гари.

— Оди, это край, — произнесла устало Эмма. — Что нам теперь делать?

— Эмма, ну ты пойми меня, — наконец буркнула она. — С этим тираном просто невозможно жить. Он отдаёт приказы, а не просит!

Эмма остановилась и посмотрела на неё.

— Он ведь хочет как лучше, Оди. А эта история с очагом? Это уже перебор…

— Как лучше? А тот гребень… — Одиэль резко вскинула голову, и на мгновение её голос предательски дрогнул. — За столько лет жизни на улице, впервые я нашла хоть что-то, что напоминало мне о моей семье — и он это выкинул! Без капли сожаления… Это никакая не забота!

Эмму болезненно кольнуло от этих слов. Сейчас перед ней сидела красивая юная девушка в аккуратном крестьянском облаченье. Но ещё недавно она была голодной нищенкой в тряпье и совершенно без гроша.

— Знаешь, мне это знакомо… — тихо произнесла Эмма, глядя в пустоту. — Я была совсем девчонкой, когда не стало моих родителей, и единственное, что меня волновало было то, как заработать на кусок хлеба, а не пыль. Когда появился Уильям, то вести хозяйство стало намного легче. Я ему очень благодарна за это. Хотя в какой-то момент рядом с ним я начала казаться себе… недостаточно хорошей. Да и как возразить человеку, который готовит тебе завтрак и стирает бельё? Только не помню, чтобы я просила о таком рвении…

— Вот и я о том же! — подхватила Оди, активно размахивая руками. — В конце концов, ты тоже работаешь. А с его манией чистоты немудрено чувствовать себя чем-то бесполезным.

Эмма нахмурилась, глядя на чистый пятачок пола, который она только что подмела.

— Да, с ним бывает непросто. Но я привыкла, — глухо ответила она.

— Ладно, убрать я это точно не успею. У меня всего два дня осталось, чтобы закончить платье Брунгильды, понимаешь? Два дня! А тут даже сесть теперь негде, всё завалено вашими огрызками и грязью, дышать сложновато…

Эмма судорожно попыталась найти свои швейные принадлежности, хватаясь за коробки. Она чудом нащупала катушки с нитками и подушечку с иголками, но вот ножницы будто исчезли навсегда.

— Где они? Почему всё так не вовремя! — Эмма закипала, перерывая ящики.

Одиэль тут же оживилась, вскакивая с лавки.

— Ножницы? Я принесу! Я знаю одно место, где можно взять инструмент в сто раз лучше твоих старых железяк!

— Оди, лучше помоги мне убрать бардак! — попыталась остановить её испуганная Эмма. Но девушка уже была на пороге, закидывая на плечо пустой мешок.

Эмма осталась стоять одна посреди заваленной комнаты. Тяжело вздохнув, она сбросила гору вещей с лавки прямо на пол.

Вечером, когда тени удлинились и заполнили углы лачуги, вернулся Уильям. Он застал картину, бесконечно далёкую от того уюта, который так настойчиво пытался привить этому дому. Эмма сидела на краешке лавки, поджав под себя ноги. Свеча почти догорела, оставив после себя крохотный, колеблющийся огонёк. Нацепив треснутые очки в медной оправе, она с раздражением резала нитки огромным кухонным ножом. Под её пальцами лежала ткань с тонкой вышивкой белых лилий по подолу рубинового бархата. Уильям бесшумно переступил порог и выложил сумки с провизией. Его пояс теперь украшал ремень с массивной бляхой из металла.

— Привет… — тихо произнесла Эмма, не отрывая взгляда от ткани и с трудом вытягивая упрямую нить.

В качестве ответа он положил на стол массивный ключ. Эмма наконец подняла голову.

— Что это?

— Оди здесь больше не живёт, — отрезал он.

— Спасибо, что спросил моё мнение, — огрызнулась Эмма, с силой перекусив нитку зубами.

Но Уильям ничего не ответил. Лишь зажёг новую свечу и подвинул поближе к ней. Затем подошёл к входной двери и повесил на неё большой, изъеденный ржавчиной замок. Наконец, он почувствовал такую лёгкость, будто после долгого марша сбросил с плеч тяжёлую кольчугу.

***

Именно поэтому его изумление было особенно горьким, когда следующим утром, отперев засов, он обнаружил Одиэль снова внутри.

— Что, думал, эта железка меня остановит? — небрежно бросила Оди, прихлёбывая варево.

На столе перед ней, словно хирургический арсенал, была разложена целая гора ножниц. Тут были кривые, ржавые, огромные портновские и совсем крошечные, едва ли пригодные для дела. Кажется, завтра все портные округе должны устроить бунт. Маленькая крыса, устроившаяся у неё на плече, аккуратно передала ей в ладонь ржавый ключ и уставилась глазками-бусинками прямо на Уильяма.

— Спасибо, Пушок, — промурлыкала девушка.

Рыцарь медленно прикрыл за собой створку двери, не сводя глаз с этой картины абсурда.

— Тебя и сырой подвал не удержит, я смотрю, — хрипло произнёс он.

В этот момент снаружи снова звякнул замок. Дверь открылась, и в дом вошла Эмма. Она застыла на пороге, переводя ошеломлённый взгляд с одного на другого, пока её глаза не наткнулись на сверкающую груду ножниц посреди стола.

— О… Вы уже оба здесь? — только и смогла вымолвить она.

— Эмма! — вскочила Оди, едва не уронив крысу с плеча. — Он выгнал меня на холод, как бродячую кошку!

— А нечего было совать в очаг всякую дрянь, — отрезал Уилл, не глядя на неё. — Мы здесь спим и едим, а не коптим тухлятину.

— Проветривал бы почаще, — невозмутимо отозвалась Оди. — Глядишь, и перестал бы быть таким душным.

— Это я-то душный?!

— Ты! Ты совершенно не умеешь уживаться с людьми. Тебе бы в казарме спать в обнимку со своей метлой!

— А тебе с твоими нравами дорога только на улицу! В моём доме я такого не допущу, ясно?!

— В «твоём» доме, Уильям?! — Эмма горько усмехнулась. — Господи, как же вы меня достали своими бесконечными разборками! Мне завтра утром нужно отдать платье Фё... Брунгильде, от этого зависит, выберемся ли мы из нищеты, а мне даже сесть негде в собственном доме! Я скорее на улице вслепую шить буду, чем ещё хоть минуту пробуду в этом дурдоме!

Прижав гору шитья к груди, она выскочила за порог, так хлопнув дверью, что, казалось, в этот раз та уж точно должна была слететь с петель.

— Это ты во всём виноват, — прошипела Оди.

Уильям устало вздохнул, потёр переносицу пальцами, пытаясь вернуть себе терпение.

— Даже если я во всём виноват, — ровно ответил он, — дальше что? С тобой же просто невозможно жить!

— Так не живи здесь! — отозвалась Оди. — Тебя здесь никто не держит!

Она деловито уселась в своё «гнездо», и начала демонстративно приглаживать все тряпочки и бумажки, окружавшие её.

— Оди, я-то могу уйти хоть завтра, — бросил Уильям. — Но до твоего появления у нас всё шло просто прекрасно!

— Ага, «прекрасно». Слышала я, как Эмма жаловалась, что она даже носа своего найти не может после твоей уборки!

Уильям упрямо сжал челюсти. Его голос стал жёстким:

— Будто от твоих проделок ей здесь жить легче! Такими темпами здесь останешься только ты и твои крысы.

Оди обиженно дёрнула плечом, отвернулась к стене.

— Ладно. Давай попробуем договориться… — сказал Уильям и сел за стол.

— Ой, а с каких-таких пор ты считаешь, что с «животным» можно договориться?

Он нахмурился.

— Садиться будешь или нет?

Одиэль нехотя подошла к столу и села на табурет. Вдруг в её глазах загорелся азартный огонёк:

— Знаешь, Уильям… Раз уж ты предлагаешь договариваться, — протянула она, — по рукам. Давай заключим пари — кто выиграет — тот и прав. Точнее… та и права.

— Так, — Уильям скрестил руки на груди. — И что же ты придумала?

— Будем бросать кости. До трёх побед!

Оди нырнула в свой хаос, закопошилась и через пару секунд вернулась к столу. Из её ладоней на стол выкатилось два маленьких кубика. Она ссыпала кости в кружку, энергично потрясла, так что они зазвенели об стенки, и высыпала на стол.

— Так, у меня семь. Теперь ты.

Уильям приподнял бровь, разглядывая кубы. И всё-же начал бросать их.

— Хмм… У меня с такими костями стабильно выпадают тройки и двойки, — лениво произнёс он.

Вдруг он резко перехватил её запястья и чуть дёрнул. Из рукава девушки с тихим стуком выскочила ещё одна костяшка и упала на стол.

— Ты правда считаешь меня настолько тупым? — невозмутимо спросил он. Затем схватил лишнюю кость и, не глядя, швырнул её в окно.

— Когда проиграешь — пойдёшь искать в лопухах! — возмутилась Оди, даже не покраснев от разоблачения. — Ну и что ты предложишь, о великий хранитель порядка?

Уильям подошёл к своей аккуратно сложенной накидке, порылся в карманах и шлёпнул на стол колоду карт.

— До трёх побед? — уточнил он, тасуя колоду.

— Разумеется. Ты всё равно больше не протянешь, — ухмыльнулась Оди.

Карты засновали по столу. Щёлканье, шуршание, карты летели в сброс и иногда даже на пол. Через три кона стало ясно: Уильям ведёт всухую.

— Ну уж нет. Играем до пяти, — недовольно буркнула Одиэль.

— Как скажешь, — слишком кротко согласился он.

Он снова начал сдавать, но глаза Оди вдруг впились в рубашки карт.

— Так… мне кажется, или…

Она резко сгребла колоду и с размаху швырнула её на пол. Карты веером разлетелись по всей комнате.

— Краплёные карты? — зло прищурилась она. — И тебе не стыдно, рыцарь?

— Вот знаешь… Именно в этот раз, почему-то — ни капли.

Она потёрла лоб и выдохнула с таким страданием, будто делала одолжение всемирного масштаба.

— Ладно… Даю тебе последний шанс: давай в камень-ножницы-бумагу.

Он взял её руки, повертел ладони, осматривая со всех сторон.

— Кажется, здесь жульничать особо негде, — ехидно заметил Уильям.

Шёл уже третий раунд.

— Раз, два, три!

— Камень, — сказал Уильям.

— Камень, — в унисон выдала Оди.

Она вытаращилась на него.

— Камень? Опять? Да ты издеваешься надо мной?

— А ты сама-то не сильно отличилась, — засмеялся он.

По иронии судьбы уже восьмой раунд подряд заканчивался ничьей: камень-камень, бумага-бумага, ножницы-ножницы.

— Кажется, сами небеса хотят, чтобы мы просто договорились, — пробурчала Одиэль.

Он пожал плечами и оглядел комнату.

— Ладно. Раз небеса так настойчивы…

Он подошёл к очагу, взял маленький уголёк и присел, начав что-то чертить на полу.

— Ты решил добавить ещё грязи? — подозрительно спросила она. — Если ты тут затеял ритуал по изгнанию меня, советую сразу взять соль и чёрную свечу.

— Да нет же, Оди, — Он провёл на полу кривую линию, отделяя угол комнаты. — Это будет твоя территория. На ней ты можешь творить всё, что хочешь, я не полезу. Но общее пространство мы обязаны держать в нормальном виде. Эмме нужно место для работы, так что за чистотой вне этой черты мы теперь следим вместе.

— Мы? С чего бы это? — Одиэль недоверчиво прищурилась.

— Мы! Я уже устал тут носиться, как заведённый. Будешь помогать. Мытьё полов, чистка очага, стирка, дрова, таскание воды, готовка, починка утвари, вытряхивание ковриков… — Уильям начал методично загибать пальцы.

— Ой, хватит перечислять, а то я передумаю! — потёрла переносицу Одиэль. — Я согласна. Но…

— «Но»?! — он закатил глаза. — Что ещё?!

— А ты как думал? — Оди фыркнула. — Глядите-ка на него: «заставил девушку дрова колоть» — благородный герой нашёлся!

Она наклонилась к нему чуть ближе:

— Перестань трогать вещи Эммы.

Уильям заметно удивился, а затем сразу же смущенно отвернулся. Его взгляд бродил по комнате, пока не наткнулся на торчащие ленты из кухонного ящика.

— Да-а… — протянул он. — Не думал, что ты будешь просить что-то не для себя любимой… Ладно, обещаю. И знаешь, Оди… если ты начнёшь мусорить хотя бы на одну пятую меньше, ты сделаешь меня самым счастливым человеком на этой земле!

— Страдание укрепляет дух, Уильям, — философски заметила она. — Считай, я занимаюсь твоим духовным ростом.

— Ох, пошли лучше искать Эмму, пока с ней чего-нибудь не случилось! — тяжело вздохнул он.

— Пошли.

Они долго бродили по деревне, разделившись, чтобы охватить как можно больше троп. Уильям обошёл окраины и берег реки, а Оди даже сунулась в лес — туда, где, по её мнению, удобно либо размышлять, либо красиво умирать от ярости.

Но Эммы нигде не было.

Когда они, измотанные, сошлись обратно у крыльца, деревня уже утонула в глубокой ночной сини. Только где-то вдалеке лениво брехнул пёс и замолк, словно устыдившись собственного шума.

— Отлично, — мрачно сказала Оди, опустившись на ступени. — Теперь она ещё и прячется лучше, чем я. В этот момент скрипнула дверь соседского дома напротив их крыльца, и оттуда вышла Эмма.

— О, вы здесь? — удивилась она, кутаясь в накидку.

Они тут же кинулась её обнимать.

— Эмма! Я весь лагерь... всю деревню на уши поднял! Я так волновался из-за тебя! Где ты вообще была?!

Но, осёкшись под её недовольным взглядом, он мгновенно сбавил тон и виновато добавил:

— Прости…

— Я была у Берты, — спокойно ответила Эмма.

— Не выгоняй нас, пожалуйста… — взмолилась Оди.

— Вас? Вы правда думаете, что я способна хоть кому-то указать на дверь? — вздохнула Эмма, проходя в дом. — Мне кажется, скорее вы меня из собственного дома выживете.

Она зажгла свечу и застыла посреди комнаты.

— А это ещё что за чёрная полоса моей жизни? — спросила Эмма.

— О, это я теперь официально живу за границей, — деловито отозвалась Оди, проходя к лежанке. — Моя суверенная республика хлама. Мы, кстати, договорились! Уильям больше не прикоснётся к твоим вещам, а я буду помогать ему по хозяйству вне этой линии. 

— Что-то не верится, — Эмма устало прислонилась к косяку. — Ладно, раз уж вы договорились, завтра тогда вместе и уберёмся.

С этими словами она бережно развернула серый кусок ткани из под которой выглянул алый отрез. Оди и Уильям синхронно ахнули — платье Брунгильды предстало во всём великолепии. Тяжёлый бархат благородно переливался, из разрезов на длинных рукавах виднелась невесомая вуаль, а по всей струящейся ткани, от самого подола до груди, растянулись лилии, украшенные мерцающими бусинами.

— Какая красота... — прошептала Оди.

— Да, вышло неплохо, — вздохнула Эмма, любуясь блеском на стеклярусе. — Берта помогла закончить работу кое-где, чтобы я успела. Правда, завтра эту красоту тащить в другой конец города, встать придётся совсем рано, а я терпеть не могу просыпаться ни свет ни заря. Так что, если вы не против, я присоединюсь к уборке позже.

— Ну да, «позже». Позже никакого бардака уже не будет! Наш святоша ночью во сне проснётся, пойдёт всё отдраивать и даже глаза сомкнуть не сможет, пока все карты по мастям не разложит!

Уильям заметно помрачнел от такой шпильки. Оскорбление достигло цели, и он, не проронив ни слова, подошёл к своей лавке и с размаху лёг, натянув одеяло до самой макушки. Его спина выражала такое ледяное презрение, что воздух вокруг матраса, казалось, подёрнулся инеем.

***

На следующее утро Уильяма в доме не оказалось. Девушки сначала растерянно переглядывались, гадая, не сбежал ли он окончательно, но вскоре нашли на столе короткую записку: «Пошёл относить заказ. Вернусь вечером».

Эмма тревожно выдохнула. С одной стороны, она была благодарна Уиллу, но с другой — её до дрожи пробирала тревожность. Понравится ли капризной Брунгильде фасон? Не посыпятся ли бусины? От этих мыслей можно было сойти с ума, поэтому Эмма решила заглушить панику делом.

Она затянула передник потуже и спрятала непокорные рыжие пряди под косынку. Раз Уильям взял на себя доставку, спасение их утопающего в грязи дома оставалось за ними. Эмма принялась за уборку с каким-то яростным, почти отчаянным усердием, Оди тем временем сидела в своём «гнезде» и заворожённо наблюдала за этим танцем с веником, пока вдруг не пустилась в пространные рассуждения:

— Вообще порядок — понятие относительное. — изрекла она, почёсывая нос. — Что такое порядок? Это когда всё в порядке. Но если я потом ничего не могу найти, порядок ли это?

Эмма подошла и вручила ей веник.

— Оди, я не прошу тебя устроить здесь идеальный порядок. Просто убери это и всё.

Оди взглянула на веник так, будто ей предложили добровольно натянуть кандалы. Пока они вдвоём вытаскивали на улицу мешки с заплесневелым пшеном, она возмущалась и во весь голос причитала, что из-за этого чистоплюйства они теперь оказались на самой грани голодной смерти. Однако под строгим взглядом Эммы ей всё же пришлось работать честно. Ну, почти.

— А Уильям делает это каждый божий день, — спокойно заметила Эмма, оттирая очередное жирное пятно.

Оди недовольно фыркнула, пытаясь незаметно замести мусор под половичок.

— Если бы он меньше тратил время на вылизывание всего до непонятного идеала и дрессировку нас, у него было бы больше сил на себя и отдых!

— Ты, это, мусор-то из под коврика вымети нормально… — невозмутимо ответила Эмма.

Наконец, дошла очередь и до очага, того самого, который настрадался больше всех в этом доме. Эмма с усилием ковыряла въевшуюся гарь и причитала:

— Господи, ну как можно было его так запачкать?

Она проследила за тёмным подтёком и наткнулась на ведро в углу. Нахмурившись, Эмма вытащила его на свет. В ведре лениво плескалась густая жижа цвета болотной тины, из которой победно торчала пропавшая скалка.

— Ты пробовала варить эликсир вечной жизни? — нервно усмехнулась Эмма.

Одиэль присела рядом и принялась задумчиво водить скалкой по мутной поверхности.

— Это не просто грязь, — тихо сказала она. — Это особая смесь. Из жира и ещё кое-чего… Я пропитывала им тряпьё, чтобы, когда спишь под открытым небом, плащ не промокал под дождём.

— Оди… — Эмма коснулась её плеча. — Крыша у нас не течёт. Она только съезжает. Так что…

Одиэль грустно улыбнулась.

— Ты права. Больше это не нужно. И… прости меня, Эмма. Я ведь действительно перегнула и с этим проклятым очагом, и вообще... Чуть не сорвала тебе весь заказ своими идиотскими выходками.

Она густо покраснела и тут же выскочила на улицу с ведром, на ходу вытирая нос рукавом.

К вечеру, когда тени сгустились, а ураган был загнан в «бутылочку» — тот самый угол, очерченный чёрной линией, дошла очередь и до стирки. Они возились с бельём в тазах у крыльца, отжимали тяжёлую ткань и развешивали её на верёвках.

— Да где его носит весь день? Почему так долго? — тревожно выговорила Эмма, всматриваясь в сумерки.

— Проучить он нас решил! Посмотрите на него, какой стратег! — ворчала Оди, яростно скручивая рубаху. — Небось сидит где-нибудь под кустом и ждёт, пока мы тут в грязи утонем.

Но вскоре на тропинке действительно показался Уильям. Заметив его, Эмма вся затряслась от волнения, бросила тряпку и подбежала навстречу:

— Ну что? Что там с заказом, Уилл? Почему тебя так долго не было, случилось что-то?

Уильям выдержал томительную, тяжёлую паузу, оглядел её бледное лицо и вдруг мягко улыбнулся:

— Выдыхайте. Всё отлично. Ей безумно понравилось платье, и госпожа Брунгильда ждёт тебя завтра для обсуждения новых заказов. Если ты умудрилась сотворить такую красоту в столь ужасных условиях — Ты очень талантливая, Эмма, — добавил он и отвёл взгляд в сторону.

Она от радости подпрыгнула и обняла Одиэль, едва не уронив таз с водой. Уильям робко улыбнулся, глядя на эту картинку и Эмма поймала его взгляд.

— Уильям, ты тоже делаешь для нас очень много, — тихо произнесла Эмма. — Сильно больше, чем мы привыкли замечать. Прости, что мы совсем не ценили твою заботу...

Рыцарь заметно смутился и неловко почесал затылок:

— Да брось… На службе и не такое бывало. Невелико дело — поварёшкой махать да сухари считать...

Он порылся в глубоком кармане и протянул Оди небольшую вещицу: 

— Держи…

Это был тот самый гребень. Оди вздрогнула и совсем растерялась.

— Спасибо… — только и смогла ответить она, сжав в ладони кусочек рассохшегося дерева.

Впрочем, её робость длилась недолго. Она тут же лукаво улыбнулась, кивнув на таз.

— Раз ты такой добрый… То может поможешь со стиркой? — простонала она, демонстративно выставляя перед собой покрасневшие ладони. — Посмотри что с ними стало! Прояви милосердие…

Руки Уильяма уже непроизвольно потянулись к тазу, готовые привычно взяться за дело, но, поймав довольный взгляд Оди, он резко отдёрнул руки.

— У меня есть идея получше. Сейчас вернусь.

Он скрылся в доме, недолго там покопошился и вышел на крыльцо с лютней. Рыцарь по-хозяйски устроился на лавке и уверенно провёл пальцами по струнам, проверяя строй. Эмма невольно улыбнулась, подошла и устало села на лавку рядом с ним, небрежно закинув мокрый передник на плечо.

Уильям заиграл бодрящий, тёплый мотив, а Одиэль, недовольно бурча под нос, вернулась к своему тазу и продолжила яростно настирывать бельё. Эмма заглянула сквозь открытую дверь внутрь лачуги — там было снова чисто, а в окне мягко и уютно дрожало пламя свечи.

— И это наш дом? — тихо, с усталой улыбкой спросила она саму себя.

Уильям, ехидно прищурившись, поправил её:

— Твой дом.