Кофейня на небушке

Глеб посмотрел на засевший под рёбрами металлический штырь, ковырнул пальцем бахромящуюся ткань и тихо выругался. Любимая флиска была безнадёжно испорчена.

– Это как тебя угораздило, дружище? 

Глеб поднял голову. Очередная безликая кофейня. Крохотная, с рассветно-розовыми стенами, пушистыми белыми подушечками на сидушках стульев, до потолка пропитанная густым кофейно-сиропным духом. Глеб готов был поставить голову на отсечение, что вывеска над дверями содержала вариации на тему облачков и небушка. 

Бариста — огромный, бородатый, с явной кавказинщинкой в чертах — в фартуке цвета пыльной розы смотрелся комично. 

– Лучше не спрашивай, – Глеб спохватился, что от него до сих пор ждут ответа, и неопределённо махнул рукой. Бариста хмыкнул в подкрученные усы, отвернулся.

Мягко хлопнула дверца холодильника. Щëлкнула крышка. Зажурчало. Бариста бухнул на стойку маленький, не прикрытый крышкой стаканчик.

– Я больше по пиву, – скривился Глеб. 

– А я не тебя угощаю, – бариста приподнял брови. 

Глеб проследил взгляд, попытался нагнуться, но штырь с мерзким треском царапнул спинку стула. Он ухватился за неровно откромсанный металлический край, потянул. Штырь растворился в ладонях. 

Глеб рассеянно поскрëб через дыру на флиске свежую кожу и перегнулся через столешницу. На соседнем стуле сидел кот. Серый, с чётко проглядывающим хребтом и отмороженными кончиками ушей.  

– Ты чего за мной увязался? – Глеб брезгливо махнул рукой, но кот лишь медленно моргнул желтющими глазами. 

Бариста поднырнул под стойку, подхватил стаканчик и водрузил на сидение прямо перед кошачьей мордой:

– Один латте без кофе для господина... – он запнулся, обернулся к Глебу и понизив голос спросил. – А как его звать-то?

– Банный лист, – закатил глаза Глеб.

– Ваш латте, господин Лист.

Кот прижал обрубки ушей, проследил как бариста возвращается за стойку, дёрнулся, когда затарахтела кофемашина и лишь потом медленно и недоверчиво ткнулся носом в стаканчик.

Вязкий запах свежемолотых зёрен пропитал помещение. Глеб втянул носом воздух и украдкой сглотнул скопившуюся слюну. 

Кот с фырчаньем и хлюпаньем лакал молоко. Белые капли стекали по серой бороде, летели в стороны.

Глеб рассеянно ткнул пальцем в переносицу и лишь потом сообразил, что очков на нём нет. Смерть с гарантией лечит от всех недугов.

Он поднялся, поскреб ногтями щетину на подбородке и двинулся к выходу.

– Дружище!

Бариста стоял, облокотившись о стойку. Перед ним исходил паром разрисованный розочками кофейный стаканчик. 

Глеб приблизился. От стаканчика тянуло кофе, орехом и карамелью. 

– Разве котам такое можно?

– А я не кота угощаю, – бариста коротко усмехнулся и накинул на стаканчик крышку.

Глеб пробормотал неловкое "спасибо", принял стаканчик и сделал глоток. Кофе был горько-приторным до сведённых скул и горячим как варево из адова котла. Именно таким, какой сейчас требовался.

– Почему кофейня? И почему такая розовая.

Бариста поднял на него потяжелевший взгляд, помедлил, но ответил, аккуратно подбирая каждое слово:

– Я половину жизни провёл в окопах. После смерти захотелось чего-то мирного, – он фыркнул и добавил, пряча в бороде улыбку. – А ещё мне нравится реакция новых посетителей.

Глеб отзеркалил ухмылку, отсалютовал стаканчиком и двинулся к двери. За спиной негромко бухнуло. Когти зацокали о паркет. Кот остановился перед дверью, поднял морду и поймал взгляд Глеба.

– Нам снова по пути, Господин Лист?

Кот медленно моргнул желтющими глазищами.

***

Над головой громыхнуло. Лист припал на передние лапы и прижал обрубки ушей. Глеб остановился, стянул флиску и накинул на голову. Дождь усилился. Крупные капли барабанили по листьям, сминали траву, разбивались об идеально-ровное дорожное покрытие. Воздух пропитался запахом мокрого асфальта и кошеной травы. 

Лист нервно отряхнулся, заступил Глебу дорогу и требовательно коснулся лапой его штанины.

– Отстань, я тебя с собой не звал. 

Лист сощурил глаза, поднялся на задние лапы и боднул Глеба под колено. 

Глеб натянул флиску по самые брови, обогнул кота и зашагал дальше. Дождь усилился. Застучал по оголенным плечам, затёк в горловину майки. На асфальте набухали пузырчатые лужи. Деревья склонили ветви. Небо разрезал яркий росчерк. Загремело. Лист шарахнулся в сторону и зашипел. 

– Да и пусть бы шарахнуло, – буркнул Глеб, задирая голову к небу, – подумаешь, снова б померли. Зато перебросило б в местечко поуютнее. 

Лист встопорщил хребет, гадливо переступил лапами по мокрому дорожному покрытию и потрусил следом. 

Лес по обе стороны дороги был густым и открыточно-красивым. Глеб сплюнул под ноги.

– Бездушные дебри, – проворчал он в ответ на долгий взгляд Листа. – Никогда не был туристом, но даже мне от приторности челюсть сводит. 

Кот задрал голову и повёл носом. Глеб тоже принюхался. В сырой, пахнущий озоном ветер примешался горьковатый привкус дымка. Уютного, одомашненного.

Они сошли на выложенную мелкой плиткой дорожку. Дождь полил стеной, когда впереди показался плешиво выкрашенный деревянный заборчик. Притаившийся за ним домик был странным. 

Одинокий, длинный, с выстланной соломой крышей и широким пустым крыльцом. 

Глеб влетел под защиту козырька. Следом забежал Лист. Отряхнулся, разбрызгивая капли по сторонам. 

Глеб ковырнул пальцем бумагу на раздвижной двери и громко позвал:

– Хозяева!

Из глубин дома журчала тихая музыка, слабо тянуло дымком. 

Лист посмотрел на приоткрытую дверь, на Глеба и снова на дверь. Шагнул за порог и сел, обвив хвостом лапы.

– Я так не могу, – усмехнулся Глеб. – Тебя в худшем случае веником выметут, а мне и рыло начистить могут.

Кот склонил голову набок, дёрнул хвостом.

– Сам такой, – буркнул Глеб и осторожно забарабанил по двери костяшками пальцев. 

Музыка стихла. Послышался скрип половиц. Лист вздыбил шерсть на хребте. 

Раздвижные двери поехали в сторону, обнажив прохладное и тёмное нутро коридора. Глеб поморщился. Дом пах чуждо. Тонко и ненавязчиво. Незнакомыми травами, костром и сыростью. Застывшая в дверях девушка с антуражем не вязалась. Она тонула в безразмерной футболке с оскаленной тигриной пастью на всю грудь и глядела на Глеба густо подведëнными раскосыми глазами. 

– Чего открываешь не спрашивая? – от растерянности Глеб напустил в голос колючих интонаций. 

Девушка приподняла бровь, прошитую тремя серебристыми колечками, выдула огромный пузырь из жвачки и звучно его лопнула. Лист прижал уши и зашипел. Девушка скосила взгляд. Еë глаза расширились. Девушка упала на корточки и протянула руки к Листу. 

Кот отлип от досок, недоверчиво потянулся к ладоням, понюхал и тут же отпрянул за ногу Глеба.

Девушка залопотала что-то неразборчиво-нежное, но Лист лишь тревожно мерцал глазищами в ответ.

– Ты по-русски не алë, да? – тоскливо уточнил Глеб. 

Девушка подняла на него глаза и тяжело вздохнула:

– Не отстанешь, да? 

Глеб поспешно кивнул, задумался и помотал головой.

– Яэ, – девушка поймала непонимающий взгляд Глеба, завела глаза к потолку и ткнула пальцем себе в грудь, – имя моё. 

Глеб поспешно кивнул и заступил дорогу Листу.

– Без кота не пущу, – поджала губы Яэ. 

Глеб отступил, позволяя Листу шмыгнуть за дверь. Кончик кошачьего хвоста триумфально подрагивал.

***

Чайник медленно покачивался на цепи. Трещал огонь. 

Глеб с опаской поглядывал на отсыпанный песком квадрат, гадая не доплюнет ли костерок искрами до деревянного пола. Лист дремал, свернувшись в клубок на соломенной циновке.

В приоткрытую дверь сочился густой запах сырой земли. Глебу с его циновки было видно прудик, огражденный крупными гладкими камнями. Ритмично стучала, переполняясь водой, бамбуковая трубка. Глеб глядел на высаженное у крыльца дерево. Маленькое и корявое, оно молило о милосердной лопате.

Яэ развалилась на нескольких циновках разом, закинула руку за голову и неотрывно глядела в потолок. 

Глеб поерзал. Сидеть на полу ему не нравилось. От деревянных досок тянуло холодом, голые ноги кусал ветерок. Костёр едва грел. 

При жизни Глеб уже поставил бы себе пару диагнозов и открыл пачку антибиотиков. После смерти жить стало проще. 

– А стулья в этой хибаре есть? – он вытянул одну ногу и пошевелил затекшими пальцами.

– Не поверишь, задавалась тем же вопросом каждый раз, как приезжала к бабуле в гости, – фыркнула Яэ.

– Так это её дом? – Глеб подался вперёд в попытке поймать блуждающий по потолочным балкам взгляд. – А сама бабка где?

– Живёт и здравствует, – Яэ резко поднялась и с вызовом посмотрела Глебу в глаза, – я первая среди всей известной мне родни окочурилась.

– Бывает, – дёрнул плечом Глеб.

Яэ поджала губы и сняла чайник с цепи. Глеб задержал взгляд на длинном, тянущемся вдоль запястья шраме. Яэ поставила глухо булькнувший чайник на свою циновку и спрятала руки за спину:

– Тебя мама не учила, что пялиться некрасиво?

– Не помню, – Глеб дёрнул плечами, – это было слишком давно.

Яэ склонила голову набок:

– Ну да, ты жутко старый, – она помолчала и вдруг подалась вперёд. – А как ты умер? 

– В какой из разов? – Глеб приподнял бровь и едва сдержал лезущую на губы улыбку.

– А что, можно умереть много раз? – глаза Яэ расширились.

– Спроси господина Листа как мы на днях покатались на мотоцикле, – Глеб демонстративно ковырнул дыру на флиске. Челюсть Яэ отвисла и Глеб не выдержал. Расхохотался и пояснил в ответ на недоуменный взгляд. – Здесь тоже можно умереть. Не так как при жизни, конечно. Короткая темнота — и тебя перебрасывает в какое-нибудь новое место.

– И сколько раз ты умирал? – недоверчиво поинтересовалась Яэ.

– После юбилейной, десятой, перестал считать, – усмехнулся Глеб.

– Вы бесстрашный, – Яэ потëрла запястье и потупилась. 

– Прониклась таким уважением, что я теперь на "вы"? – хмыкнул Глеб. Щеки Яэ заалели. – Это не специально, я же не дурак. Просто так получается. 

Он замолчал. Бамбуковая палка дрогнула и ударила о камни. Ветер затрепал бумагу, обтягивающую дверь. Небо заворчало тише. Гроза уходила.

– Куда вы идёте? Ищете своих родных? – вода тихо зажурчала о глиняное дно. 

Глеб принял протянутую пиалу, принюхался. Пахло сеном. Он глотнул обжигающего, горько-горячего, вяжущего язык.

– Нет у меня родных, – ответ на вкус вышел таким же, как чай из пиалы и Глеб поспешил разбавить горечь. – Просто бреду куда глаза глядят. 

– Зачем? – Яэ нахмурилась. – Разве нет какого-то пути дальше? 

– Наверное есть, – Глеб сделал ещё один маленький глоток. На этот раз чай показался мягким и почти приятным. – Но зачем идти непонятно куда, если мне хорошо тут? Тепло, не больно и мухи не кусают.

Яэ поводила пиалой, закручивая содержимое в водоворот:

– Я не знаю, как быть. Наверное, нужно ждать кого-нибудь из семьи. Чтобы встретить, рассказать как тут живётся, поддержать.

Лист тихо заурчал, дёрнул лапой и перевернулся на другой бок. Глеб поскрëб щетину на подбородке, осмотрел свои ногти — отросшие, жёсткие, с тëмной каймой.

– А тебя кто-то ждал? – произнёс он после долгой паузы. – Прадед, троюродная тётка, внучатая бабка. 

Яэ вздрогнула, потупила взгляд и коротко мотнула головой. Её пальцы зарылись в кошачью шерсть, бережно поворошили. Лист заурчал, потянулся. Когти выползли из подушечек, с хрустом вонзились в циновку.

– Вот и думай чего хочешь ты, – пожал плечами Глеб. – Доживай то, что не успела при жизни. 

– Я хочу идти дальше, – едва слышно произнесла Яэ. 

Глеб поднял на неё взгляд:

– Ты меня слышишь вообще? Этот мир — свобода. Никакой боли, никаких болезней. Делай что хочешь. Прыгай с парашютом, гоняй на байке, обойди половину земного шара пешком. А потом подумаешь, нужно ли тебе какое-то сомнительное "дальше".

– Нужно! – в голосе Яэ зазвучала истерика. Пиала ударилась о пол. Чай потёк по деревянным доскам.

Лист взвился на ноги, нахохлился и тихо зарычал. 

Яэ растерянно посмотрела на собственные руки.

 Сквозь прозрачную кожу проглядывало нервное костровое пламя, приоткрытая дверь, кривое деревце у крыльца. Яэ подняла взгляд на Глеба и улыбнулась.

Назойливая бамбуковая палка в очередной раз ударилась о камни и чужая девочка с тонкими пальцами, пирсингом на брови и жуткими шрамами на запястьях исчезла.

 Глеб посмотрел на Листа. Тот подошёл, огибая чайную лужицу из разбитой пиалы и обнюхал место, на котором только что сидела Яэ.

– Ну и дурочка, – вздохнул Глеб. Лист поднял морду, посмотрел на Глеба долгим взглядом и медленно моргнул.

***

У подъезда цвела сирень. Старая, разлапистая, знакомая с самого детства. Тень падала на потресканную, выкрашенную в несколько толстых слоёв скамейку.

Лист оживился. Обежал оборудованные из шин клумбы, задрал хвост на ножку скамейки, с наслаждением поточил когти о ствол сирени.

– Это что за невоспитанное чучело? – голос — скрипучий, знакомый до щема за грудиной — заставил Глеба вздрогнуть. Из подъездной двери выползла дряхлая старушка в косынке, повязанной узлом на затылке, с неестественно–чёрной для её лет косищей.

Баба Полина, злыми детскими языками прозванная Чиполиной, была жутко старой столько, сколько Глеб её помнил. Колкая на язык, ворчливая, согнутая колесом прожитыми годами, она до самой смерти ползала по двору и лаялась с каждым встречным.

При жизни Глеб Чиполину недолюбливал. После смерти начал захаживать в гости при каждом удобном случае.

– Это господин Лист, – Глеб протянул Чиполине руку. Та почти невесомо оперлась, сползла по ступенькам и аккуратно подогнув подол длинного платья, села на скамейку.

– Мордой до господ не дорос. Гля какие ухи обгрызанные. И хвост кривой. И сам серый, тощий и плешивый. Страх помоечный, а не господин.

Лист, увлечённо подкапывающий цветок в клумбе остановился, поднял голову и прижал уши.

– Оскорбился, – Глеб нагнулся, потрепал кота по тощей спине и повернулся к Чиполине. – Вы б, баб Полина, помягче к людям. 

– Дак где ж это людь? – Чиполина затянула узел косынки под горлом и разгладила подол платья на коленях. – А ты, Глеб, не бабкай мне. Давно в зеркало смотрелся? Сам седой как чëрт, рожа в морщинку. Как бы не дольше меня прожил, а всё бабкает.

Глеб завёл глаза к пронзительно-чистому небу. Крохотная блочная трёхэтажка, за годы жизни, растерявшая куски штукатурки, облупившаяся, ощербевшая заколоченными окнами, желтела на лазурном фоне грязным, неопрятным пятном. Дверь подъезда съехала с петель. Карусель-вертушка на лысой приоконной площадке легла одним боком на землю. Клумбы-шины заросли сорняками. Лишь сирень буйно цвела, пахла на всю улицу и вызывала яркие прижизненные воспоминания.

У Глеба зачесалась шея. Горло сдавило приступом фантомного удушья. Пальцы сами потянулись к карману за таблетками. Карман оказался пуст. Глеб прикрыл глаза, подышал медленно и глубоко, заставляя организм вспомнить, что астмы больше нет. Как и других болячек. Больше нет извечной пачки антибактериальных салфеток в кармане и бутылька со спиртовым спреем, нет прозябания в очереди к терапевту, нет панического ужаса перед ушибами, порезами, чихающими попутчиками в автобусах. Смерти больше нет. Она закончилась вместе с жизнью.

Глеб подошёл к карусели, приподнял вертушку. Проржавевший металл с лязгом встал в паз. Карусель медленно поползла по кругу.

– Жаль, детишек здесь нет, – тихо проскрипела Чиполина. – Без их визгов-писков порой совсем тошно.

Глеб нахмурился, повернулся к старушке:

– А и правда, я здесь малышни ни разу не видел. Как так? 

Чиполина болтала в воздухе ногами. Ступни, обмотанные слоями эластичного бинта, обутые в поношенные тапки, трогательно не доставали до асфальта. Лист выполз из клумбы. Припал к полу и распушил хвост. Жёлтые глаза неотрывно следили за мельтешащими тапками.

– Детишки при жизни не успевают научиться бояться, вот и проскакивают дальше. Не то что мы — трусы одряхлевшие. Песок из всех дыр сыпется, а всё равно трясëмся, держимся за привычное.

– За себя говорите, баб Поль. Я ничего не боюсь. Недавно с парашютом вот прыгал. — Глеб поджал губы.

– Если не боишься, чего тут торчишь? Врос как борщевик — тяпкой не выкорчуешь.

Глеб скрестил руки на груди. Ответы столпилась на кончике языка. Сталкивались, бились, создавали пробку. Все они были правильными. Глеб не хотел никакого "дальше", потому что оттуда ещё никто не возвращался. Вдруг "дальше" станет таким же как прошлая жизнь. Полным удушливого спирто-лекарственного духа, больничных стен, страха ступить лишний раз не туда, ожиданием боли. Ответы так и не смогли пробиться сквозь плотно сжатые зубы. Вместо них выпорхнуло едкое:

– А сами? Вы тут поболе моего торчите.

– Хороший вопрос. Знаешь, Глеб... – Чиполина оборвала сама себя истошным воплем. Лист отскочил, сжимая в зубах добытый тапок.

– Ах ты, чучело плешивое, – Чиполина резво вскочила со скамейки, стянула второй тапок и запустила в след улепетывающему коту.

***

Лестничная клетка пахла запустением. На дне закопчённой банки-пепельницы болтался одинокий скукоженный окурок. Покосившуюся форточку трепал ветер. Гудело стекло.

Остро пахло краской. Глеб коснулся ладонью перил. Липкая древесина схватила пальцы, отпустила с неохотным чпоком. На коже остались зелёные разводы. Глеб полюбовался на отпечаток, отëр, ладонь о штанину и поднялся на площадку последнего этажа. Две двери оказались забиты крест-накрест досками. Третья — знакомая с детства, с криво подвешенным номерком и вмятиной возле ручки — приоткрыта.

Глеб толкнул дверь, ступил на порог и рявкнул во весь голос:

– Встречай гостей, сосед.

Квартира молчала. Глеб потоптался на придверном коврике, посмотрел на липко поблескивающий линолеум и передумал разуваться. Прошёл в спальню. Одеяло на разобранном диване было сбито в ком, на подлокотнике стояла любимая Борькина кружка с полустертым мультяшным персонажем. Глеб поболтал содержимое и принюхался. Кисло пахнуло застоявшимся пивом. 

Он распахнул плотные чёрные шторы, открыл настежь окно, впуская в квартиру пахнущий цветущей сиренью ветер. Из Борькиного окна хорошо просматривалась Чиполинина лавочка, покосившаяся карусель, глухая стена соседской многоэтажки. В детстве они с Борькой бросали под ноги прохожим наполненные водой перчатки, которые Борькина мать коробками таскала с работы. Сидели, оседлав подоконник, гоготали при каждом попадании и показывали неприличные жесты в ответ на ругань пострадавших. Оба ходили с красными оттянутыми ушами, когда про проказы узнала Борькина мать. 

Скрипнула дверь. Глеб обернулся, ожидая увидеть Борькину мятую физиономию. Молодую, без морщин, в отличие от лица, которое Глеб встречал в зеркалах. 

В комнату просочился Лист. Гадливо задирая лапы проскочил клочок липкого линолеума, запрыгнул на диван. Поточил когти о спинку, сунул нос в кружку, отшатнулся, топорща усы.

– Борька придёт — оттаскает кого-то за хвост, – усмехнулся Глеб.

– Не придёт, – Чиполина шаркая вошла в комнату, сморщила нос, брезгливо тронула носком брошенный в углу комнаты мятый мотоциклетный шлем.

– Да куда он денется? – Глеб махнул рукой и притворил оконные створки. Он протиснулся мимо Чиполины, легонько потеснив её плечом, вошёл на крохотную кухоньку и по-хозяйски ткнул кнопку чайника. Чиполина прошоркала следом, выдвинула табурет, уселась, положила на стол прозрачный кулёк с печеньем. Глеб взял одно, надкусил. Печенье — тоже знакомое с детства — таяло на языке. 

– Я Борькин мотоцикл брал покататься, – Глеб плеснул кипятка в две чёрные от налёта кружки, сыпанул в обе по ложке какао-порошка из жестяной банки, поставил кружку перед Чиполиной. – Правда, мотоцикл того... пострадал... Но Борька этого пока не знает.

Глеб выдвинул второй табурет, оседлал, на глазок сыпанул в кружку из сахарницы и поболтал размешивая. Чиполина крошила в пальцах печенье и смотрела куда-то в столешницу, не поднимая глаз. Косынку она сняла, из залихватской престарелой пиратки превратившись в тихую старушку. Глеб дожевал печенье, взял второе, пристально вгяделся в понурую Чиполинину фигурку.

– Он ушёл дальше, да? – голос прозвучал хрипло. – И даже не попрощался?

Чиполина не ответила. Её пальцы продолжали крошить песочное тесто.

– В этом доме остался хоть кто-то кроме нас? – тихо спросил Глеб и Чиполина помотала головой. Она подняла голову. Глаза казались выцветшими и усталыми. Глеб проглотил вставший в горле ком и быстро сказал. – Пошли со мной? Будем бродить по миру, знакомиться с новыми людьми, добирать впечатления, которые не успели получить.

Чиполина улыбнулась. Коротко и светло:

– Я успела всё. Прожила огромную жизнь и такое же длинное посмертие. Видела, как здешние жильцы из голоштаных карапузов превращаются в дряхлых стариков. Проводила всех дальше. Я просто хотела попрощаться. За себя и за балбеса Борьку. Бывай, Глебушка, может свидимся, если ты прекратишь бегать от себя.

Она поднялась, коротко клюнула Глеба в макушку и ушла. Стремительно, легко. Словно сбросила с плеч несколько десятков прожитых лет.

Лист запрыгнул на освободившийся табурет, положил лапы на стол.

– Вдвоём мы с тобой остались, – Глеб криво усмехнулся и пододвинул крошево из печенья ближе к кошачьей морде. Лист запрыгнул на стол. Сметенные хвостом крошки полетели на пол. Кот пересëк столешницу, скользнул на колени Глеба и свернулся уютным тёплым клубком. 

***

Над головой громыхнуло. Лист прижал обрубки ушей, отстал на пару шагов. Первые капли ударили о дорожное покрытие, увязли в стыке плит. Глеб остановился, подхватил кота под пузо сунул за пазуху и застегнул флиску под горло. Лист забился, напрягся. Когти просочились через ткань флиски.

– Будешь дёргаться — брошу мокнуть под дождём.

Лист замер. Глеб грудью чувствовал быстрый стук чужого сердца. 

Он задрал лицо к небу. Крупные холодные капли застучали по смеженным векам. Глеб поправил повязанную узлом на затылке косынку, посмотрел на свою ладонь. Бросать опустевшие квартиры Борьки и Чиполины незапертыми показалось кощунством. Глеб бесился, торопился, попадал молотком по пальцам и ловил под кожу занозы, но заколотил обе двери. От флиски до сих пор сладко пахло сиренью. 

Лист успокоился, умостился и едва слышно заурчал. Глеб замер, через флиску коснулся вибрирующего бока. 

Грянул очередной раскат. Дождь усилился. Глеб крепче обхватил ношу и побежал. Бездумно, не разбирая дороги. Как в детстве. С разбегу вломился под стеклянную крышу остановочного комплекса. Бухнулся на скамейку. Сердце захлебывалось, билось в горле, в ушах тукало. Глеб чувствовал себя очень маленьким, очень беззаботным и очень живым. 

Дождь бессильно колотил по стеклянной крыше. Чернильные небеса разламывались белесыми росчерками. 

– Удачно мы спрятались, – Глеб потянул молнию на флиске вниз и улыбка застыла на губах. Кота под флиской не оказалось.

Он ощупал футболку. Сухую, тёплую на груди. С налипшими серыми шерстинками. Зачем-то встал, высунулся под дождь, осмотрел простирающуюся в обе стороны дорогу. 

Деревья скрипели ветками. Топорщили по-летнему яркую сочную листву. В стыках плит собрались лужицы. 

Дождь стих резко, словно по щелчку пальцев. 

Глеб упал на скамейку, прижался затылком к стене и прошептал одними губами куда-то в пошедшую проплешинами небесную черноту:

– Ты на меня давишь. 

Он поправил на лбу косынку. Дурацкую, алую, в аляптстый цветочек. Достал из рюкзака мотоциклетный шлем, водрузил рядом с собой на скамейку. Колупнул через дыру на флиске заляпанную шерстью футболку и прикрыл глаза.