Снова здравствуй и прощай!

Машина подпрыгивала на колдобинах, из-под колёс в заросли травы брызгал гравий. Эти ямы утрамбовывались не одно десятилетие: земля проседала под тяжестью грузовиков, размывалась ливнями, иссыхала на полуденном солнце, её прорезали дорожки от колёс тележек и велосипедов. Дорога бугрилась, лениво взбиралась на сопку, неуклюже огибала овраги и отвалы. Она раздвинула лесной массив и разграничила скромные дачные участки с низенькими железными заборами и маленькими деревянными домиками.

Мама нервно вздыхала, сжимая руль так, что голубые вены проглядывали сквозь белоснежную кожу тыльной стороны ладоней. Днём, после обеда, становилось совершенно невыносимо: около четырёх часов дня воздух замирал, вобрав в себя всю духоту, весь зной раскалённого солнца. Ни облачка не проглядывало на небе, но звук ударов мелких камешков по кузову машины напоминал звуки дождевых капель, и я приоткрыла окно машины в надежде на внезапный грибной дождик. Охлаждённый кондиционером воздух тут же оказался вытеснен удушающей волной жара.

Вскоре показалась наша калитка, изъеденная ржавчиной, сквозь прутья которой отлично просматривалась песчаная дорожка к беседке и деревянному крыльцу дома. По левой кромке тропинки бабушка выложила красные кирпичи, над которыми нависали оранжевые и белые лилии. В детстве я разгуливала по клумбам, стараясь не наступать на цветы, а бабуля причитала над сломанными стеблями и опавшими лепестками.

— Я приеду завтра к обеду, — мама устало потёрла переносицу. — Постарайся всё собрать в сумки. Не думаю, что здесь осталось много хороших вещей, но вдруг что найдёшь.

— Хорошо, — я открыла дверь машины и шагнула навстречу раскалённому воздуху. — А бабушку с собой привезёшь?

— Не знаю. Если у неё не будет болеть спина.

— Думаю, она захочет попрощаться с дачей. Всё же столько лет…

Мама лучше меня знала, сколько лет, а самое главное, сколько сил баба Люба, её мама, потратила на каждую травинку на этом клочке земли. Они с дедушкой ещё в молодости купили участок, построили деревянный дом, соорудили баню, вырыли пруд, разбили клумбы, вырастили двенадцать кустов малины, два дерева груши, один маньчжурский орех, сакуру и несметное количество кустов чайных роз. Правда, пруд давно высох, но рядом с ним дед Коля установил пару ульев и собирал мёд домашних пчёл.

После смерти дедушки бабуля не забросила дачу: постоянно что-то чинила, перестраивала, вспахивала, пересаживала, подрезала. Но в этом году спина её подвела: поднимая ведро огурцов, она споткнулась и упала, повредив позвоночник. Врачи запретили повышенные нагрузки, а вместе с ними занятия дачным хозяйством.

— Это и моё прошлое тоже, — мама поджала губы и покачала головой. — Здесь всё пришло в упадок. Она занимается дачей в ущерб себе. Хорошо, что наконец-то решилась продать землю.

— Ну да, — промямлила я, — езжай аккуратно.

Шорох колёс по гравию стих вдали, и я осталась стоять на солнцепёке перед ржавой железной калиткой совершенно одна. В будний день хозяева редко приезжали на свои участки, соседние домики смотрели на дорогу безжизненными тёмными оконными провалами.

Калитка закрывалась на толстую щеколду изнутри. Баба Люба не беспокоилась о безопасности участка, потому что, если вор задавался целью обчистить дачу, его не останавливали ни навесные замки, ни высокие заборы. Иметь хлипкую калитку было даже выгодно: её не ломали, и на ремонт тратиться не приходилось.

Лилии здесь цвели лучше всего: их стебли тянулись к небу, вырастали по пояс взрослому человеку, а сами лепестки были огромными, толстыми и благоухающими. Помню, в детстве мне нравилось ткнуться носом в центр бутона, а потом ходить с «веснушками», нарисованными тёмной пыльцой.

Справа от тропинки, рядом с забором, вырос маньчжурский орех — большое, раскидистое дерево. Его ствол разделялся на три могучие ветви, и крона затеняла обширный участок земли. Рядом с орехом не росли ни цветы, ни кусты ягод, ни овощи. Зато именно здесь, в тени дерева, дедушка поставил для любимой внучки качели. Когда я была совсем маленькой, мне нравилось раскачаться посильнее, взмыть повыше над землёй и урывками разглядывать, чем занимались соседи за заборами.

Однажды я получила от дедушки подарок — собственное гнездо. На маньчжурском орехе он давно разглядел удобное и надёжное разветвление, застелил его старыми куртками и сколотил деревянную лестницу, чтобы я в любой момент могла забраться в свой птичий домик. Помню, когда впервые сидела в гнезде, казалось, что я парила над горизонтом, почти вровень с солнцем. Я наблюдала, как его лучи проходили сквозь кроны соседних деревьев и рассеивались над землёй, а овощи на грядках и спины родителей, склонившихся над урожаем, впитывали остатки света и тепла.

Гнездо давным-давно разобрали, качели сломались, лестницу приспособили для других дел. Чуть поодаль, у стены деревянного дома, опрокинулась на бок большая дождевая бочка, а рядом с ней валялся чёрный резиновый шланг. Скоро здесь будут хозяйничать чужие люди, и я больше не смогу вернуться в место, где прошло моё детство.

С вечерними сумерками пришла небольшая прохлада. Снова начали петь птицы, затем я услышала скрежет кузнечиков. Побродив между грядками, заглянув в теплицу, погромыхав в сарае старым дачным инвентарём, я решила оставить сбор оставшихся на даче полезных и нужных вещей на утро. Накануне моего приезда дядя Дима, сын бабушки и родной брат мамы, приезжал на грузовике, чтобы вывезти с участка всё более-менее пригодное, так что моя помощь была символической.

Сорвав с ближайшего к беседке куста пару ягод смородины, я решила немного отдохнуть в доме, а затем сходить к озеру, полюбоваться на закат. В домике царил полумрак. Электричество сюда никогда не проводилось, потому что редко кто оставался на даче больше двух дней.

Обставлен домик был весьма скромно: старая скрипучая кровать примостилась у дальней от входа стены, а рядом с дверью, под окном, стоял кухонный стол. В детстве меня укладывали на дневной сон в дачном домике, чтобы я не путалась под ногами у взрослых, и уже тогда эта кровать скрипела, а сетка провисала почти до пола. Помню, время от времени кто-нибудь заглядывал в дом якобы проверить, всё ли со мной в порядке. На самом деле они хотели охладиться в сумеречной комнатке, сбежать от солнцепёка и от бесконечных грядок, которые нужно было то поливать, то окучивать.

Над кроватью, в мятом целлофановом файлике, пришпиленный гвоздём к белёной стене, висел детский рисунок: золотая рыбка пряталась в зелёных водорослях где-то в морских глубинах. Эту картинку я подарила дедушке на пятидесятилетний юбилей. После его смерти никто так и не осмелился снять рисунок со стены.

Я прилегла на кровать, наблюдая, как лучи закатного солнца пробивались сквозь грязное окно и постепенно подбирались ближе к золотой рыбке. Долгожданная прохлада, запах деревянного дома, просевшая под моим весом металлическая сетка кровати, чуть пружинившая вверх и вниз, — всё это незаметно сморило меня. В полудрёме казалось, что нарисованные гуашью водоросли колыхались, хвост рыбки развевался, а сама она мерно покачивалась на волнах.

***

— Викуся, просыпайся! — басом протянул дедушка. — Вот это тебя распарили!

— Деда, а где мама? — я попыталась поднять правую руку, чтобы потереть глаза, но она оказалась загипсована и зафиксирована белым хлопковым платком. — А что с рукой?

— Ишь ты! — он потрепал меня по голове и протянул что-то к лицу. — На, попробуй.

— Это соты?

Язык окутала медовая сладость. Мама не разрешала мне есть много мёда, но иногда, когда мы оставались одни, дедушка давал пожевать соты. Значит, ни бабушки, ни мамы рядом не было. Словно прочитав мои мысли, он подмигнул и сказал:

— Они ушли на озеро искупаться. А у меня для тебя сюрприз!

— Что за сюрприз? — я села на кровати, поставила ноги на прохладный пол и поёжилась.

— Обувайся, нужна твоя помощь, — дедушка развернулся и вышел на улицу.

Я так крепко уснула, хотя обычно днём совсем не спала. В садике воспитатель часто сердилась, когда я ворочалась во время сонного часа и отвлекала других детей. Сегодня мы рано утром, пока трава была мокрой от росы и одуванчики не успели раскрыть лепестки, приехали на дачу. После обеда дедушка растопил баню, мама даже похлопала меня берёзовым веником. Из-за руки мне нельзя было мыться вместе со всеми, поэтому сначала меня аккуратно ополоснули из тазика, отправили посидеть в домике, а мама и бабушка остались париться, как полагается.

Сунув ноги в кроссовки на липучке, я поднялась со скрипучей кровати и подошла к двери. В домике я успела замёрзнуть, зато на улице грело солнце и вкусно пахло сиренью. Рука не болела, но иногда неприятно чесалась. Все вещи вокруг находились на своих местах. На улице день словно замер в дрожащем от жары воздухе, но стрелки заведённых часов двигались вперёд, мерно отбивая ритм.

Всё вокруг выглядело совершенно обычным, но отчего-то мне стало не по себе.

— Вика, ты идёшь? — донёсся из-за угла дома крик дедушки. — Я тебя у теплицы жду!

— Иду! — я тряхнула головой и резво выбежала из дома.

Солнце потихоньку начало клониться к горизонту. Ещё немного, и настанет пора возвращаться домой. Я пробежала между грядками с молодыми, хилыми ростками, мимо кустов чайных роз, которые бабушка лелеяла всю весну, и увидела дедушку с огромной пилой в руках рядом с ко́злами из тонких стволов берёз.

— Поможешь напилить рейки? Нужно сделать лестницу.

— Мы будем пилить?! — я чуть не задохнулась от восторга. — Прямо этой пилой?

— Конечно! Видишь, у неё две ручки, так что один я не справлюсь.

Дедушка рассмеялся, прищурив глаза, и я тут же схватила ручку пилы, встала в нужную позицию и замерла в предвкушении. Мама не разрешала прикасаться к инструментам, но пила издавала такие забавные свистящие звуки, так быстро расправлялась с деревянными брусками, что хотелось попробовать поработать с ней самой.

Сначала я не могла понять, когда стоило тянуть, когда — толкать, и сколько силы нужно было вкладывать в движения. Зубья цеплялись за древесину, пила изгибалась и «пела». Но вскоре мы нашли подходящий темп и быстро справились с рейками.

— Теперь будешь подавать гвозди, — скомандовал дедушка, раскладывая на земле деревяшки.

— А где они?

— Белое ведёрко в сарае, на полке слева от дверцы.

В сарай я заходила редко. Стоило мне оказаться рядом с заветной дверцей и потянуться к железному крючку, как кто-нибудь из взрослых тут же меня отгонял. Я аккуратно приоткрыла дверь, сколоченную из необтёсанных досок, и затаила дыхание. В тонких солнечных лучах, что просачивались сквозь щели стен, плясала пыль. Чтобы оправдать доверие дедушки, я не стала задерживаться слишком долго, быстро нашла ведро, с трудом подняла его и, переваливаясь из стороны в сторону, словно утка, побрела обратно к ко́злам.

— Какие гвозди нужны? — я поставила ведро ближе к дедушке и зачарованно уставилась на огромный молоток в его руках.

— Выбирай длинные, толстые и прямые, с целой шляпкой.

Вскоре из реек собралась лестница. По ней можно было забраться на крышу бани или сарая, но деда Коля подмигнул и пошёл в сторону калитки. Под маньчжурским орехом лежал ворох старых зимних вещей. Прислонив лестницу к дереву, дедушка схватил несколько толстых курток, взобрался наверх и бережно уложил их между крепких ветвей.

— Гнездо готово! Полезай, птичка, в свой домик!

С одной здоровой рукой взбираться по такой лестнице на дерево оказалось непросто, но дедушка придерживал меня за спину, пока я удобно устраивалась в своём гнёздышке. Вид сверху открывался невероятный: соседние дачи просматривались почти до самого озера. Чуть порозовевшее небо куполом накрывало и лес, и деревянные домики, и машины, и людей на грядках. Рядом со мной ярко-зелёные листочки дрожали от лёгкого ветерка, и казалось, что у меня вот-вот отрастут крылья, и я взлечу над этим деревом, и даже над всем дачным посёлком.

— Устанешь сидеть в гнезде — позови, я помогу спуститься! — деда Коля заложил руки за спину и широким шагом пошёл в сторону теплицы.

— Подожди! — вдруг крикнула я, снова поёжившись от неясного беспокойства.

— Что такое? — он обернулся и сделал пару шагов назад.

— Я тебя люблю, — чуть поколебавшись, тихонько пискнула я.

В ответ дедушка лишь рассмеялся и покачал головой. Я смотрела ему вслед до тех пор, пока он не скрылся за поворотом. Затем повернула голову направо и стала наблюдать за солнцем, от которого по небу расползался золотисто-оранжевый свет. Вдруг мне на колени откуда-то сверху упал зелёный орех: кожура была ещё очень твёрдой, совсем не созревшей.

В конце мая таких орехов ещё быть не могло. Я крепко сжала в кулаке находку, прислонилась к шершавому стволу спиной и прикрыла глаза. Где-то в отдалении затарахтела машина. Скоро и мы начнём собираться, чтобы вернуться в город.

***

Я проснулась от холода: заледенели руки и ноги. Стылый воздух пах сыростью и старыми вещами. Сетка кровати подо мной, кажется, провалилась до самого пола. От такого импровизированного гамака затекла спина, залёживаться дольше не хотелось.

Отбросив покрывало, я села на кровати и поджала ноги под себя. Наверняка полы за ночь совершенно промёрзли, и встать босыми ступнями на лакированные половицы, чтобы добежать до обуви у порога, казалось невероятно трудным испытанием. Вдруг что-то упало с кровати и покатилось к кухонному столу.

— Орех?! — ошарашенно спросила я вслух.

Дом молчал. Старинные часы на стене, которые заводились вручную, и гирьки в них то поднимались, то опускались, тоже не издавали ни звука. Затаив дыхание, я на цыпочках добежала до босоножек, быстро обулась и подошла к упавшему ореху. Он оказался точь-в-точь таким, как во сне.

Повертев его немного перед глазами, я недоумённо взглянула на рисунок золотой рыбки. Она замерла в морской синеве, спрятанной за мятым целлофаном. Но разве на рисунке была только рыбка и море? Я точно помнила, что накануне рассматривала своё художество и определённо видела зелёные нити водорослей...

Глубоко задумавшись, я сжала орех в руке и вышла из дачного домика. Солнце давно взошло, но утренняя прохлада сохранила росу на траве. Прямо по дорожке, по левой стороне, раскинулся маньчжурский орех. Сейчас как раз наступил сезон сбора его плодов, поэтому под деревом орехов лежало видимо-невидимо. Все они были тёмно-коричневые, при лёгком нажатии пальцев кожура сама отходила от скорлупы. А у меня в ладони был зажат твёрдый зелёный незрелый плод.

Когда умер дедушка, мы с мамой почти перестали приезжать на дачу. Я больше никогда не забиралась в своё гнездо, поэтому дядя убрал старые куртки с ветвей, а деревянную лестницу увёз в свой гараж. В детстве это дерево казалось мне намного выше: с него я могла видеть то, что скрывал горизонт.

Под высоким голубым небом безоблачного детства, беззаботно рассевшись в гнезде, я наблюдала, как родители, бабушка и дедушка работали на огороде. Они всегда шутили и смеялись, передавали друг другу инструменты, бутылки с водой, панамы и платки. Я знала, в конце концов взрослые разогнут спины, потянутся, запрокинув головы, увидят в гнезде меня и, хитро прищурившись, позовут ужинать свежими помидорами, огурцами и чуть подсохшим хлебом с солью.

Тогда не существовало ни будущего, ни прошлого, только летний день в кругу семьи. Просыпаясь по утрам, засыпая по вечерам, я не думала о жизни вокруг. Только один день – сегодня – имел для меня значение. Наверное, все дети такие…

На даче не осталось вещей, которые можно было бы забрать в городскую квартиру. Уже через несколько дней калитку откроют новые владельцы, оглянутся по сторонам, выбросят ржавые качели, разломают самодельную теплицу и спилят несколько деревьев, которые давно не плодоносили.

К полудню снова стало душно. Я спряталась в доме в ожидании звонка от мамы. Моя ночёвка оказалась совершенно бесполезной для подготовки дома к продаже, но после такого яркого сна тоска по прошлому немного улеглась. Дедушкина улыбка, его зычный голос, хитрый прищур — он словно снова ожил, перестал быть поблёкшим пятном в памяти, стал настоящим. Кажется, в тот день полузабытого детства события разворачивались именно так, как и во сне. Только вот за чудесный подарок я не поблагодарила дедушку Колю, не сказала ни «спасибо», ни «я тебя люблю».

Пожалуй, вспоминая детство, больше всего я жалела о том, что многое воспринимала как должное. Можно было оправдывать себя тем, что маленький неразумный ребёнок не понимал глубину и важность происходящего, но со временем мне хотелось вернуться назад, чтобы сказать такие важные слова, как «спасибо», «извини» и «я тоже люблю тебя».

Раздался сигнал мобильного телефона — звонила мама.

— Я выезжаю. Бабушка просила собрать овощи, которые успели созреть. Сегодня придётся поработать допоздна. Возможно, переночуем на даче вместе, а с утра вернёмся.

— Хорошо, — растерянно протянула я. — Можешь тогда заехать в магазин? Мне нужны влажные салфетки...

— Это всё я привезу, не переживай, — перебила меня мама. — Как прошла ночь?

— Спокойно. Я быстро уснула, только утром немного подмёрзла, — я не стала рассказывать ей о своём сне.

— Хорошо. Скоро буду.

Разговор оборвался внезапно. Последние несколько дней мама была на взводе, постоянно хмурилась, переживала. Поначалу мне казалось, что несчастный случай с бабушкой так повлиял на неё, но потом заметила, что её тревожность появилась из-за чего-то другого. За последние двадцать лет мама ездила на дачный участок от силы три раза, но за последние десять дней она побывала здесь уже раз пять. Возможно, её тяготили места, напоминавшие о дедушке, и о том счастливом времени, когда она могла просто быть дочерью своего отца, жить беззаботно.

Через час после нашего разговора заскрипела калитка и на песчаной дорожке показалась мама, с широкополой шляпой на голове и пустыми вёдрами в руках. Она всегда плохо переносила жару, поэтому пряталась от солнца за солнцезащитными очками, носила вещи с длинными рукавами и мазалась специальными кремами. Я же каждое лето загорала до черноты, а осенью загадочно улыбалась на вопросы коллег о том, где мне сделали стильное и красивое осветление волос.

— Давай начнём с помидоров, — тут же перешла к делу мама. — Они уже начали подгнивать.

— А что делать с кустами роз? Нельзя их аккуратно выкопать? — я надеялась спасти хотя бы что-то из цветов.

— Мама сказала не трогать. Мы с тобой не сможем правильно пересадить цветы, повредим корни. Да и эти кусты для улицы, не для квартиры.

— Ладно, — я не стала спорить, взяла одно пластиковое ведро и поплелась к грядкам с помидорами.

***

Гудел и немного вибрировал насос, пока надувался большой бархатистый матрас. Маме никогда не нравилась старая скрипучая кровать, в которой сетка проваливалась так сильно, что не получалось ровно вытянуться и расслабиться. На кухонном столе остывала газовая переносная печка, из эмалированной белой кастрюльки поднимался пар. Все мамы такие: в любых обстоятельствах приготовят ужин, чтобы ребёнок не оставался голодным. Даже если ребёнку недавно исполнилось двадцать восемь лет.

— Мам, — тихонько позвала я. — Ты скажешь, почему мы на самом деле не уехали домой и ночуем здесь?

— Если ты расскажешь, где взяла незрелый зелёный орех, — она стояла спиной ко мне, у кухонного стола.

— На нашем маньчжурском дереве, — не моргнув глазом, выпалила я.

— И когда ты его там нашла?

Никогда в жизни у меня не получалось утаить что-либо от мамы. Она улавливала любое изменение мимики, дрожание голоса, обращала внимание на каждый, даже самый мимолётный жест. Кажется, даже полиграф не мог быть точнее настроен на вычисление лжи.

— Я думаю, ты мне не поверишь…

— А ты попробуй, — она строго посмотрела на меня и нервно стиснула ладони.

— Прошлой ночью мне приснился странный сон, — я тяжело вздохнула, — дедушка построил гнездо. Всё было как в детстве. И когда я сидела на дереве, орех сам на меня упал.

Повисла тревожная тишина. Когда-то давно часы в углу отбивали зычным звоном каждый час, но теперь висели немые, забытые, совершенно поломанные. Кровать подо мной снова превратилась в гамак.

— Как думаешь, сегодня он придёт к нам? — мама опустила голову, разглядывая что-то на полу.

— Так ты всё заранее знала?! — я вскинула брови в удивлении.

— В таких делах заранее знать ничего невозможно, Вика.

Она подошла к насосу, выключила его, заткнула отверстие в матрасе. Я подала маме простынь, подушку и плед. Стемнело, на улице стрекотали кузнечики. Августовские вечера нравились мне именно потому, что последние летние деньки отдавали всё тепло без остатка, и природа щедро делилась тем, что успела впитать за предыдущие месяцы.

— В этом году мы будем отмечать твой юбилей? — пребывая где-то на грани сна и бодрствования, я решилась задать вопрос, тяготивший меня уже несколько дней.

Мама промолчала, хотя я знала, что она ещё не спала. Вот уже девятнадцать лет она не праздновала свои дни рождения, потому что именно в ночь её праздника умер дедушка. Пока мы веселились, с ним произошёл несчастный случай, и рядом не оказалось никого, кто смог бы ему помочь.

С тех пор мы чувствовали неловкость, когда собирались роднёй и что-то отмечали. Постепенно семейные торжества отошли в прошлое.

Но когда-то давно, когда я была совсем маленькой, дедушка с бабушкой ставили перед дачным домиком огромный стол, стелили ажурную белоснежную скатерть, зажигали свечи в массивных стеклянных подсвечниках. В летних сумерках жужжали пчёлы, с плетёной изгороди алел поспевший лимонник, на столе громоздились овощи с бабушкиной грядки, а в центре располагалось огромное блюдо с шашлыком. В гости приходили двоюродные бабушки, дяди и тёти...

— Не знаю, — тихонько протянула мама, перевернувшись на матрасе на бок. — Может быть, стоит отметить. Пятьдесят лет, как-никак.

***

— Мам! Опусти меня! — крикнула я, извиваясь, пока мир качался из стороны в сторону.

— Не дрыгайся, а то уроню! — со смехом крикнула мама в ответ и крепче ухватила меня за бёдра.

Всё плыло перед глазами. Мама держала меня вверх тормашками и шла к дачному домику по тропинке, засыпанной жёлтым песком. Волосы лезли в глаза и рот, кровь прилила к голове. Казалось, ещё секунда — и я рухну вниз.

— Надя, зачем издеваешься над ребёнком? — с притворной строгостью прикрикнул дед. — Ну-ка, поставь её на землю.

Словно тряпичную куклу меня перевернули в воздухе и усадили на деревянное крыльцо. Хотелось плакать, но я сдержалась.

— Не куксись! — дедушка подошёл ко мне и погладил по голове. — На вот, покорми кроликов.

— Правда можно? — я схватила сочно-зелёную ботву морковки, которую он мне протягивал. — А они не укусят?

— Если пальцы в клетку совать не будешь, не укусят.

Я чуть помедлила, глядя ему вслед. Сон пугал слишком реальными ощущениями. Дедушка шёл в сторону теплицы. Он немного прихрамывал, потирая поясницу. Мама молчала, глубоко о чём-то задумавшись. Мне пришла в голову одна идея: говорили, что боль всегда помогала просыпаться.

— Мам, прости! — пискнула я и ущипнула её за руку.

— Ай! Ты что делаешь?!

Её кожа покраснела. Тогда я ущипнула и себя, скривившись от резкой боли.

— Это точно сон?

— Не знаю...

Солнце сияло в зените, все насекомые попрятались, только мы с мамой да дедушка возились среди растений. По виску потекла капелька пота, я вытерла её пальцем. Кожу начало покалывать.

— Пойдём кормить кроликов? — мама взяла меня за руку и повела к сараю. — Вика, ты сейчас такая маленькая!

— А я забыла, что у тебя была коса до пояса! — я с восхищением разглядывала помолодевшую на двадцать лет маму.

— Точно! — она ухмыльнулась и открыла деревянную дверь.

В нос ударил запах грызунов, сена и чего-то прелого. Три металлические клетки стояли друг на друге, а в них дремали кролики. Стоило мне поднять руку с ботвой, как клетки заходили ходуном. Я осторожно просунула пару веточек сквозь квадратную ячейку металлической решётки, и кролик почти вырвал растение из моих пальцев.

— Осторожно! Он так тебя укусит! — встревоженно вскрикнула мама.

Она как в воду глядела: когда я скармливала лакомство кролику из нижней клетки, почувствовала резкую боль в указательном пальце и тут же отдёрнула руку. Зубы у кролика оказались очень острыми. Их прокушенного пальца закапала кровь.

— Мам! — глаза наполнились слезами.

— Ох, сейчас обработаем. Не плачь.

— Это точно сон? Почему так больно? — я захныкала, словно маленькая, а потом вспомнила, что сейчас действительно стала маленькой девочкой.

— Какой такой сон? — раздался из-за спины голос дедушки. — Вы что, думали, я вам снюсь?

— Деда? — ошарашенно посмотрела я на него. — Но ты же...

— Умер. Между прочим, уже давно.

Большая фигура дедушки Коли заполнила почти весь дверной проём, сарай погрузился в полутьму. Мы с мамой замерли, боясь сделать лишний вдох. Как мир вокруг нас мог быть настоящим? Как мы вдруг резко помолодели почти на двадцать лет? И разве мёртвые могли оживать по своему желанию?

— Папа, но как же... — простонала мама, приложив ладонь ко лбу. — Я точно помню, мы с Викой легли спать в дачном домике. Сейчас конец августа, а здесь — начало лета!

— Давайте выйдем наружу, — дедушка махнул рукой и отошёл к кустам роз, на которых ещё даже бутоны не завязались.

Оглянувшись, я увидела, что на маньчжурском орехе гнезда не было. Значит, события этого лета происходили до моего предыдущего сна. Но сна ли?

— Мои дорогие девочки, — дедушка спокойно улыбался, поглаживая чёрные густые усы. — Что такое жизнь?

— Жизнь? — растерянно переспросила мама. — Это когда ты живой.

— Разумно, — усмехнулся дедушка. — А ты, Вика, что скажешь?

Подул тёплый ветерок, зашелестела листва берёз, в воздухе разлился аромат свежескошенной травы. На грядках набирали силу овощи, которые через месяц-два окажутся у нас на столе. Всё это было, всё это будет.

— Думаю, что жизнь — это отрезок времени, — протянула я неуверенно.

— Пожалуй. Я вот думаю, что жизнь — это память, в которой хранится отрезок времени.

Мама прижала меня к себе, приобняв за плечи. В прокушенном кроликом пальце пульсировала боль. Боль была настоящей. И этот день был настоящим. Мы с мамой и дедушкой прожили его около двадцати двух лет назад. И теперь проживали снова.

— Кто-то однажды сказал, что время — не линия, а спираль, — продолжил дедушка. — Что, если ваши воспоминания не поблекли, а тоска по прошлому затмевает радость от настоящего? Вдруг эта спираль может растягиваться и сжиматься?

— Что-то раньше я ни от кого не слышала историй о том, что они возвращались в прошлое и проживали дни заново, — проворчала мама.

— А кто в здравом уме будет о таком рассказывать? — дедушка потёр ладони. — Так, у нас с вами осталось незаконченное дело!

Он резко развернулся и зашагал к деревянному домику. Зайдя внутрь, мы остановились напротив рисунка золотой рыбки. Сейчас рыбка осталась единственным цветным пятном на белой бумаге.

— Как же так? — я показала пальцем на лист. — Там должно быть синее море и зелёные водоросли!

— А ещё красная корона и радужные пузырьки воздуха, — тихо добавила мама, чуть наклонив голову.

— И куда всё пропало?

— Эта золотая рыбка не всесильна, — развёл руками дедушка. — Нам отмерено целых пять встреч! Разве мало?

— А как получилось, что только сейчас всё это начало происходить? — мама нахмурилась и подпёрла рукой щёку. — Столько лет рисунок висел на стене, выцветал и покрывался пылью...

Дедушка вздохнул, провёл ладонью по шершавой стене, будто хотел стереть ту невидимую пыль, которую упомянула мама. Я переводила взгляд с неё на дедушку, чувствуя, что они хотели многое сказать друг другу, но не знали, с чего начать.

— Дочь, ты забыла? — дед разгладил усы большим и указательным пальцем правой руки. — Золотая рыбка была пожеланием мне долгой счастливой жизни. А я тогда сказал, что лучше бы мои дети и внуки дожили до пятидесяти, и мы вместе могли бы отпраздновать все юбилеи! А у кого через три дня день рождения?

— Я их давно не праздную, — мама поджала губы и прикрыла глаза.

— Ну и зря! — припечатал дедушка. — Если я умер, то что теперь, дальше не жить?

Мы старались не поднимать эту тему в кругу семьи. День рождения и годовщина смерти в один день. Маме не повезло. Так год за годом мы тихонько поздравляли её с наступившим праздником, дарили подарки и забывали об этом дне до новой даты. Постепенно большие шумные застолья, радостные гуляния перестали быть традицией нашей семьи.

— В этом году я предлагаю снова накрыть на даче большой стол, — дедушка хлопнул в ладоши. — Привозите Любу, берите Димку, сами наряжайтесь. После захода солнца я к вам присоединюсь. Отпразднуем юбилей как следует!

— Но мы же не будем спать, — с сомнением протянула я. — Как ты придёшь?

— Так ты и сейчас не спишь, Викуся!

— Мам, — я испуганно прижалась к её тёплому боку. — Что будем делать?

— Ты обещаешь, что придёшь на мой день рождения? — мама робко посмотрела на дедушку. — Точно сможешь?

— Я даю слово, — он поднял правую руку и улыбнулся. — Золотая рыбка постарается в последний раз. Надо же было тебе, внуча, нарисовать такое чудо!

За мятым целлофаном рисунок словно терял чёткие очертания. Жёлтая рыбка сиротливо зависла на белом фоне. Вдруг я вспомнила, что после похорон мы приезжали на дачу, и, пока родители помогали бабушке со сбором урожая, я сидела в домике одна, смотрела на рисунок и вспоминала прошедшее лето. Чуть позже ко мне присоединился дядя Дима. Он тяжело вздохнул, взял меня за руку и тихо сказал:

— Этот рисунок теперь всегда будет напоминать мне о том, как много мы не успели.

***

Летние сумерки пахли отцветающими лилиями, тёплой сырой землёй, тающим от огня воском свечей, спелыми помидорами и зеленью. Рядом с крыльцом бабушка с мамой накрыли старый деревянный стол белоснежной скатертью, дядя привёз из дома тяжёлые стеклянные подсвечники и длинные церковные свечи.

Врачи затянули бабушку в жёсткий корсет и наказали без лишней нужды не вставать, поэтому на широкой лавке постелили толстое одеяло, положили две пышные подушки — организовали царское ложе для хозяйки дачи.

Я нареза́ла помидоры и огурцы в домике, сквозь мутное стекло окна поглядывая на бабушку, полулежащую у праздничного стола. Мама с дядей рядом с баней поставили мангал, и до наступления темноты спешили пожарить мясо с шампиньонами. Впервые за многие годы мы готовились отпраздновать день рождения мамы как полагается.

Золотая рыбка всё ещё была на своём месте, застыла на белоснежном листе. Оказалось, что первый, кто увиделся с дедушкой, был дядя Дима. Затем он под каким-то предлогом привёз на дачу бабушку и уговорил её остаться с ночёвкой на участке. На следующий день после необычного сна она витала в облаках, и за сбором овощей оступилась на грядке, упала и повредила спину.

Дядя притворился загруженным работой, бабушка лежала в больнице, поэтому мама стала ответственной за сбор вещей перед продажей дачи. В один из вечеров она настолько устала, что решила не уезжать на ночь домой. Сон, который она увидела в ту ночь, совершенно выбил её из колеи, бабушка с дядей ничего не объяснили, поэтому мама заманила на дачу меня, чтобы проверить свои предположения.

Вот так я снова стала ребёнком и встретилась с дедушкой. И не просто его увидела, а наверстала кое-что упущенное. Сегодня вечером мы собрались вместе за одним столом, предвкушая встречу с дорогим для нас человеком, который ушёл слишком внезапно и слишком рано. Может быть, у мамы, дяди Димы и бабушки тоже получится развеять свои сожаления…

— Как думаете, мы выглядим глупо? — дядя мял в руках вафельное полотенце, сидя за столом.

— Кому какая разница? — бабушка лежала на скамейке, наблюдая за закатом. — Не глупее, чем сидеть дома и смотреть телевизор вместо того, чтобы проводить время на природе в кругу семьи.

— Мам! — мама одёрнула бабушку и начала зажигать свечи.

— Вообще-то бабушка права, — я взяла с фарфоровой тарелки свежий огурец. — Что мы теряем?

— К тому же, золотая рыбка нас ещё не подводила, — бабушка озорно подмигнула мне. — Лучше поставьте на стол мясо с грибами. Давайте начнём праздновать. Николай Семёныч не любит, когда семеро одного ждут.

Бабушка всегда называла деда по имени и отчеству. Даже спустя двадцать лет она говорила о нём так, словно он не умер, а просто переехал жить куда-то в другое место. Хотя после наших «снов» я тоже начала верить, что он всё это время жил и здравствовал, просто на той кривой линии времени, которая больше не пересекалась с нашей.

Последний раз по краю неба разлилось оранжевое марево, и солнце закатилось за горизонт, уступив главенство луне и звёздам. Ножи и вилки стучали о тарелки, время от времени ветер шуршал листвой деревьев. Ночь словно приглушила все звуки, окутав дачный посёлок покрывалом тишины и сумрака.

Внезапно застонала калитка. Мы молча отложили столовые приборы и повернули головы в сторону дороги. В начале тропинки темнел мужской силуэт. Мы силились разглядеть, кто именно заглянул к нам на ужин, но ночная тьма скрадывала очертания фигуры гостя. Через пару мгновений после появления незнакомца из кустов малины, что подпирали забор, из склонившихся от тяжести лепестков лилий, из-за маньчжурского ореха — ото всюду взмыли в воздух светлячки. От них исходило слишком яркое, неземное свечение, которое разогнало темноту и озарило наш дачный участок тёплым светом.

— Вот и дедушка, — прошептала я, скомкав в руках край скатерти.

— Папа! — вскрикнула мама и встала из-за стола.

— С днём рождения, моя дорогая доченька! — дедушка подошёл к нам и замер, внимательно разглядывая каждого. — Как вы все повзрослели!

— А кое-кто даже успел одряхлеть, — кашлянула бабушка.

— Для меня ты всегда прекрасна, свет моих очей, — дедушка пробрался к скамейке, на которой устроилась бабушка, аккуратно сел и уложил её ноги себе на колени.

Он выглядел так же, как двадцать лет назад: совсем немного проседи в тёмных волосах, чёрные как смоль густые усы, поджарая фигура и задорная улыбка. Мама стояла рядом со мной, боясь пошевелиться. Она смотрела на дедушку во все глаза, словно впервые видела. Её удивление можно было понять: сегодня она стала ровесницей своего отца.

— Я немного задержался, но всё же пришёл на твой юбилей, — дедушка с улыбкой посмотрел на маму. — Не стой, в ногах правды нет.

— Всё это ни с какого угла на правду не похоже, — промямлила мама и уселась на стул.

— Не думай много, — он взял вилку, наколол на неё запечённый на гриле шампиньон и откусил небольшой кусочек. — Вкусно! Сто лет такого не ел.

— Ты останешься?.. — дядя Дима поперхнулся, закашлялся, не сформулировав вопрос до конца.

— До первых петухов. Времени наговориться с вами вдоволь!

Не нужно было смотреть на рисунок, чтобы знать: золотая рыбка исчезла. В ту ночь мы много смеялись, говорили витиеватые тосты, подшучивали друг над другом и делились планами на будущее. Дедушка всю ночь держал бабушку за руку, поглаживая тыльную сторону её ладони. Они поглядывали на взрослых детей, на внучку, молча переглядывались и кивали друг другу, словно вели только им одним понятную беседу.

Потрескивали свечи, вокруг парили светлячки, зацвели все кусты роз и в воздухе разлился дурманящий сладковатый аромат. Ночь наполнилась волшебством, и мы словно перенеслись в мир дедушки, где не было ничего невозможного.

Золотую рыбку я нарисовала в то лето, когда умер дедушка. Я тогда прочитала сказку, в которой она исполняла желания, и захотела поймать такую же волшебную помощницу, но в озере рядом с дачными участками рыбы совсем не водилось. Тогда мама дала мне бумагу и краски, усадила за стол и попросила нарисовать картинку, чтобы подарить дедушке.

Рыбка получилась кривоватой, жёлтый цвет чуть расплылся, смешавшись с синими волнами. Мама глянула через моё плечо на творение, взяла тонкую кисточку и пририсовала рыбке корону. Когда бабушка увидела рисунок, то добавила зелёные водоросли. А дядя, пока я качалась на качелях в тени маньчжурского ореха, дополнил картину радужными пузырьками.

Почему мы смогли снова увидеть дедушку? Тайные заветные желания свели нас вместе или наши сожаления? Когда я сидела в своём гнезде на дереве, представляла вместо рук крылья, и, глядя на горизонт, ждала попутного ветра. Но если бы он налетел, подходящий для меня ветер, я бы всё равно никуда не упорхнула. Как дерево уходило корнями глубоко в землю, так и я, крепко держась за ветви ореха, поглядывая на небо, стремилась к людям, которые суетились внизу.

Кажется, если бы на земле меня никто не ждал, то гнездо не имело бы никакого особого значения. Страх потерять близких, оставить позади привычную жизнь сгонял меня каждый раз с дерева вниз, к семье. Может быть, золотая рыбка дала нам шанс не только снова увидеть девушку, но и развеять сожаления, которые не давали идти вперёд?

В эту ночь мы будто снова вернулись в то далёкое беззаботное лето. Густая синева неба начала понемногу светлеть. Бабушка задремала, так и не отпустив руку дедушки. Мама с дядей наперебой рассказывали обо всём, что с ними приключилось за последние двадцать лет. А я поглядывала на гаснущие звёзды и прислушивалась, гадая, когда же раздастся вдали крик петуха.