Коммуналка

— Здравствуйте, можно?

Да, я знаю, что начинать с диалога — моветон. Ну а как ещё, если вот я с чемоданом. Вот комната с жителем. Вот спина хозяйки, которая «сами разберетесь — не маленькие», вот… А всё. Начальные условия закончились. Теперь мне нужно стать с этой спинкой компьютерного кресла и наушниками двумя слагаемыми, образующими сумму на вечер-ночь. Я изначально планировала здесь только спать — работа съедала большую часть времени, которое оставалась от процесса добирания до неё. Где-то там на мизере играли перекусы чем бог пошлет. Договор с желудком: «Вот сейчас разбогатеем и сразу же будем правильно питаться» был подписан кровью и пролонгировался каждую новую попытку стать богатой. Стоит заметить, что прогресс всё же имелся: хостелы надоели до омерзения и вот она — первая моя снятая половина комнаты.

Так вот…

— Ау, здравствуйте?

— Привет. Ты Марго?

— Эээ… — я на секунду задумалась, — ну, так-то Маргарита. Допускаю, Рита. Но…

Я не любила Марго. Ненавидела.

— … можно и Ма.

— Тогда Арго, — уловил он мое раздражение. — Компромисс. У меня девушка была — Марго. Мы с ней, как бы помягче, плохо расстались. Теперь у меня нет девушки и есть психологическая травма. А «Маргариту» каждый раз проговаривать не позволит врожденная лень.

— Арго… Пойдет. Разве путь мой ближе, чем дорога Млечная. Мне куда?

— Догадайся.

Комната представляла собой мем про автобус — с одной стороны большие окна, пытавшиеся заливать жилое пространство светом вечернего солнца даже через плотно задернутые шторы, продавленный, я бы даже сказала, засиженный диван, шкаф-купе и небольшой холодильник. Все это было какое-то нежилое, обесцвеченное и безжизненное. С другой же стороны, под сенью глухой стены с черными обоями (впервые такие вижу), был стол с тремя огромными мониторами, игровое кресло и удобная на вид полуторная кровать с творческим беспорядком на ней.

В общем, я догадалась. Подошла к дивану. Аккуратно села. Вроде, не скрипит.

— А шкаф?

— Мне не нужен.

Я посмотрела на обычный стул, на спинку которого была навалена гора разнообразной одежды от футболок до пуховика и кивнула.

— Спасибо.

— Располагайся. Сегодня потерпи, а завтра что-нибудь с личным пространством придумаем. Согласна? А то я по ночам работаю — свет от мониторов и всё такое… Да и ты девочка...

— Спасибо!

— Тебе Анна показала в квартире где чего?

— Да.

— Ребята у нас хорошие. Можешь смело оставлять вещи и продукты. Ну, разве что в ванной закрывайся — Семён любит подсматривать за Анжелкой. А она любит, когда он подсматривает. А так как вы с ней похожи, то есть, обе девушки, может случиться конфуз.

— Учту, — улыбнулась я.

Даже эта маленькая история уже настроила меня на позитивный лад. Чувствовалось, что стены с шестью сиденьями для унитаза в этой «коммуналке» нет, как и шести звонков. Сразу представила, как мы, всей дружной толпой, собираемся на кухне, шутим, делимся интересным за день, вместе едим, на фоне играет заставка из сериала «Друзья», Анжелка похожа на Пенни, а Семён — на Леонарда. А еще наверняка есть Шелдон и Эми… Размечталась, короче, о хорошем. И даже двадцати тысяч стало не так жалко. Зато до работы не нужно будет с тремя пересадками ездить. Психическое здоровье дороже, а кукушка — не железная.

— Счетчики платим вместе, раскидывая на всех. Помойка квартиры раз в неделю — по очереди. Если что ломается — сразу говори Владлену, он починит. На кухне есть общий стол у микроволновки — если там что-то стоит, можно брать не спрашивая. Что ещё… Хм… Анжела думает, что у нее аллергия на виноград и всё, что с ним связано. При этом любит хорошее белое вино и булочки с изюмом. Семён не ест рыбу и не переносит её запах. Севиль не ест сладкое при свидетелях. Владлен…

Он задумался.

— Владлен, Владлен… Хм… Ну, допустим, он не пьёт, хотя мне кажется, он просто ещё не пробовал.

— А я? — мой сосед так четко всем раздал роли, что я не удержалась от шутки.

— А ты — убежденная веганка.

— Эээ! — тут же возмутилась я. — Вот совсем нет! Без мяса жить нельзя на свете нет!

— Ладно, ладно, — засмеялась спина. — Сама тогда придумай себе фишку.

— Обязательно. Но пока с ходу ничего в голову не приходит, — хихикнула я. — Я люблю всё, ем всё, пью всё, не храплю, в туалете по часу не сижу, друзей не вожу и вообще душа компании.

— Очен…

Тренькнуло. Сосед тут же показал рукой, мол, тссс, влез в наушники:

— Да, да, сегодня завтра сделаю. Правки по тексту? Можете почтой отправи… Ладно, есть время, давайте голосом.

Его указательный палец изобразил нос белки из «Ледникового периода». Я поняла, что разговор окончен и я тихонько выбралась из комнаты, чтобы не мешать.

Уже в центральном холле, если можно так назвать круглый коридор, куда выходили двери всех комнат, я вдруг поняла, что так и не узнала, как зовут Соседа. Зато имена остальных плотно впечатались в подкорку. Что было удивительно, учитывая мою память золотой рыбки.

На общем столике стояла сиротливая солонка, пачка рафинада, коробочка с подсластителем, жутковатая на вид престарелая пачка крекеров-рыбок, которая стояла тут явно не один год и была, возможно, подколкой Семёна от Анжелы, ибо здесь же стояло печенье, которое являлось ответным комплиментом, и коробка чая Гринфилд, пустая на треть. Кофе не было ни в каком виде — неужто не уважают?

Я коварно растянула губы в улыбке — теперь я знаю, что добавить на столик «от себя». И «для себя». Чтобы и волки сыты, и волки целы.

Мурлыкая себе под нос, я прихватила пакет из явно общего пакета с пакетами в прихожей и направилась в ближайший сетевой магазин (какой первый попадется).

Потом был вечер, возвращение всех жителей нашей квартирки «на базу». Я ждала процедуру «обнюхивания», совместный, по такому случаю, ужин заказанной мною пиццей, поболталки-посиделки. Но все молча пробурчали «Привет», нагрузились слайсами и разбрелись по комнатам. Я даже толком никого не рассмотрела. Два мужика, два баба — вот и все наблюдения. Мда. Ну ничего, еще успеется.
Еще меня ждал из обязательных ритуалов первый сон на новом месте. Который никак не шел. Давно стемнело. На дороги повылазили из щелей мотобратья с ничего не глушащими глушителями, меломаны на ржавых Ладах, крикливая молодежь, гавкучие собачники и прочие ночные тва… жители Мегаполиса.

От дивана пахло старым домом и тряпками. Незнакомым мужчиной пахло от соседа. Пыльной пылью от штор. А еще было необъяснимое чувство, что я скоро поменяюсь под вот это всё вокруг и тоже буду как-то специфически пахнуть.

С мыслью «нужно шторы блэкаут купить» и под умиротворяющее клацанье по клавиатуре стремительных пальцев оставшегося безымянным соседа, не вылезшего даже на запах пепперони, я, за неимением других кандидатур, отдалась в объятия Морфея.
***

Глава первая
Человек, который улыбался

День шел за днем. Я уже смирилась, что мои надежды на коммунальное братство рухнули. Соседи напоминали тараканов, разбегаясь по щелям при включении света. Было немного обидно, но, поразмыслив, я пришла к выводу, что это вообще-то хорошо. Никто ни к кому в душу и под ноги не лезет. Будто и не шесть человек в квартире, а я одна. Здорово… Ура…

Друзей в городе у меня еще не появилось, а в офисе было не до этого. Пытательный срок обязывал рвать жилы и грызть удила. Что я и делала, возвращаясь на свою половинку вымотанной эмоционально и физически.

Сосед, кстати, ширмой не ограничился, а сделал потолочную гардину, по которой теперь ездили полноценные портьеры, за что я ему была искренне благодарна. А еще было немножечко обидно (обидчивая я, да?), что он не пытался со мной сойтись, задружиться, сблизиться. Так, парой слов перекидывались. Всё время он сидел стучал по кнопкам, иногда выбираясь в туалет и на кухню. Когда я засыпала — он ещё сидел. Когда я просыпалась, он уже сидел. Ну, или ещё сидел... Никогда не видела его спящим — вероятно, он это делал днём или когда меня не было дома.

Да, угол свой я уже стала воспринимать как дом. Купила хороший топер на диван и удобную подушку, цветочков всяких насадила на широкие подоконники, коврик симпатичный, лампу-торшер. Короче, обжилась и смирилась.

Так бы и жила, в покое и трудах праведных, если бы однажды, одной обычной субботой…

— Арго, сильно занята?

— Мня? — оторвалась я от телефона. — До пятницы я совершенно свободна.

— До пятницы мне не надо, — видимо не понял цитату Сосед. — Мне рассказ завтра сдавать, а я не могу понять, что в нём не так — палец кнопку «отправить» не нажимает. Уже силой пробовал — сопротивляется. Ты с литературой как?

— Смотря с какой. Анну Джейн всю прочитала, а от Толстоевского по школьной всё еще флешбеки вьетнамские.

— Может, послушаешь? У меня уже глаз замыленный, а ты может сразу увидишь…

— Давай, с радостью. К тебе или ко мне?

— Эээ… — подвис он, похоже смутившись.

— Нужен контакт чтец-слушатель, — наставительно сказала я, плюхаясь без спроса на его кровать и подбирая под себя ноги. - А че за рассказ-то? О чём? Длинный?

— Да не.

— Вещай, птица Гамаюн!

***

Владик с детства любил улыбаться. Как увидел впервые маму, счастливо улыбающуюся ему, так и повелось. Бабочка красивая села на руку — улыбнуться бабочке. Солнышко лучиком погладило — улыбнуться солнышку. Кошка уличная потерлась об ногу — улыбнуться кошке. Шел с улыбкой по жизни. Грустить грустил, конечно — куда ж без этого. Как без света не будет темноты, так без грусти не будет радости.

Пока маленький был — всё было просто. А вот как взрослее стал началось.

— А он у вас почему всё время улыбается? — хмуро спросила участковая маму Любу, недобро зыркнув заплывшими как у жабы глазами на болтающего ножками мальчика на кушетке.

— Так счастливый ребенок, полная семья, всё хорошо — чего бы не улыбаться?

Тётка фыркнула и выписала направление на осмотр психиатром.

Психиатру тоже не понравился лучезарно улыбающийся ребенок. Но на вопросы Владик отвечал бойко и по делу. Фигурки сложил правильно. Даже буквы на кубиках прочитал.

— Вот, таблеточки попейте, — трясущейся после вчерашнего рукой врач резко и нервно отчеркнул рецепт. — Повторно ко мне через месяц. Будем ДЦП исключать.

— Ну какой ДЦП! — мать еще с терапевта была на взводе. — Абсолютно здоровый ребенок.

И оба уставились на мальчика. Он им широко улыбнулся.

Рецепт шлепнулся перед носом мамы, словно приговор.

Никакие таблетки, конечно же, пить не стали. А вскоре вообще переехали, после конфликта с воспитательницей, которую бесил вечно счастливый ребенок просто своим существованием.

Но и в новом районе не было им покоя. То учительница в слезах на родительском жалуется на Владика, что «я ради них личным счастьем жертвую, всё время им своё, а он вон что!». То старшеклассники побьют: «А чё он лыбиться?». Родители ждали, что бесконечные испытания и беды исправят негасимый оптимизм сына и он станет как все — хмурым и угрюмым, а улыбаться будет в строго назначенное время во время мультиков и дня рождения (до пятнадцати минут суммарно). Но Владик говорил: «Мам, пап, всё хорошо же!»

А если было не хорошо, то он делал, что становилось хорошо. Рукастый был мальчонка — учился с радостью, помогал всем, никакой работы не чурался. И люди, которым он помогал, вдруг понимали, что у них не так уже все плохо, что можно и улыбнуться. Сперва тихонько, чтобы никто не увидел, только Владику. А потом и другим. Вот безногий обжешник уже тайком улыбается Маргарите Иванне. А вот злодей и хулиган Букин, обнимая щенка, которого Владик вытащил из мешка на помойке у дома, корчит кое как губы в подобии, но тут же, испугавшись, угрожает, что, если кому скажет — уроет.

Целое тайное общество образовалось — улыбчивых. Ходили такие все хмурые, злобные, недовольные жизнью. А видят своего — быстро ему хоп и хорошо так сразу им становилось. Бывали и ошибки, конечно. Завуч как-то директору машинально улыбнулась. Ой что было… Уволили. Да помогли ей быстро в соседней гимназии место найти — ещё лучше. Туда раньше улыбчивая географичка ушла. Так завуч потом директору под окна ходила улыбаться. Он, говорят, антидепрессанты даже пил после этого и чуть не повесился.

В институте тоже все сперва как обычно было. Чуть не отчислили. Но и тут Владлен подобрал ключи, не сразу, конечно и не ко всем. А как ему Лизонька на втором курсе улыбаться начала, не стесняясь, открыто, так совсем хорошо стало.

— А Владлен наш что ли? — не удержалась я.

— Не скажу.

Так бы и распространял радость постепенно Владлен вокруг. Если б не предательство. Лизонька та, из этих оказалась, из унылых. Подослали её к нему злыдни-вороги. До свадьбы притворялась такой всей солнечной, губками коралловыми старательно улыбку изображала, как в спецшколе учили, а только кольцо на палец, так в змею и обратилась. И всё-то не так Владик делает: и цветы не те, и картошку плохую купил, и позорит её в своей рубашке любимой ходя, и на машине зачем-то всех пускает, даже с всторостепенок. Понемногу, потихоньку, стала вянуть улыбка у Владика. А еще и на работе проблемы начались — там тоже унылые его в оборот взяли. Дедлайнами его обложили, задач надавали невыполнимых и оперативки каждый день статусные. Что сделал, Владлен за истекший рабочий день? А тут родители ещё… Ну вы знаете… Есть такой, наверное, единственный недостаток у родителей…

Сломался Владлен. Перестал улыбаться. Хмуриться научился филигранно — хоть на чемпионат по хмуренью отправляй за гарантированным первым местом. Огрызаться научился у коллег, да делегировать. Лизонька, коза, хамству обучила бытовому и с соседями по подъезду не здороваться, а теща, нагайна, остатки радости выпила, заставив сад купить за тридевять земель, куда её теперь нужно было каждые божие выходные возить — комаров кормить с ноготь величиной.

Обрадовались тёмные силы — даже почти улыбнулись, что редко теперь Владлен стал улыбаться, и то, только когда ситкомы дурацкие всякие смотрел.

Так бы и стал Владлен, как все. Но однажды, шел он одним хмурым промозглым вечером с нелюбимой работы в неудобных туфлях и жарком тесном пиджаке домой по криво положенной плитке, огибая харчки, мусор и злобно рычащих шпицев без поводков, и увидел девчонку. Она улыбалась. Светло так, искренне, глядя на воздушный шарик с цветиком-семицветиком у хмурого продавца шариков, караулящего наивных детей у выхода из детского сада, чтобы продать подороже, да с гарантией. Цветок был классный, яркий, разноцветный. Еще и лучик света, каким-то чудом, через тучи пробрался и на шарик упал. И тот, как маленькое солнышко, вспыхнул фольгированными боками отражая свет.

— Мама, посмотри какая красота! Давай купим!
Мать-то из этих была, из хмурых. Буркнула что-то, да дальше потащила дочь, дальше от шарика. Увидел Владлен, что гаснет лучик солнца. И улыбка на лице девочки гаснет. И тут вспомнил он. Всё вспомнил. Кинулся, схватил шарик, сунув обалдевшему мужику пятисотку. Догнал.
— Возьми. Только пообещай, что будешь улыбаться, несмотря ни на что. Хоть тайком, когда никто не видит. Но хоть раз в день. Обещаешь?

— А ну, уйди от нее, извращенец! — заорала мать, пытаясь отгородить собой девочку от Владлена. — Ишь чего удумал!

Но девчонка, уже сцапавшая шарик, быстро закивал:
— Я обещаю! Я буду улыбаться! А вы — будете?

— Конечно, только я уже почти забыл, как это. Покажешь?

— А вот так!
И она улыбнулась.

Да так, что даже солнце снова выглянуло и грязные лужи заискрились веселыми задорными зайчиками.

Владлен после этого вернулся домой, переоделся в старую свою одежду, оставил квартиру бывшей жене и ушел. Учиться снова улыбаться. Как водится, сперва на кошках, а там — как пойдет. Ну как?

— Грустно чего-то, — шмыгнула я. — Но хорошо. На сказку похоже про Кибальчиша.

— Может… — протянул Сосед. — Ну так что-то царапнуло?

— Смена стиля. С повествования на былинный. И конец какой-то, смятый что ли.

— Не смятый, а открытый! Хотя нет, все же закрытый. Мы же точно знаем, что Владлен снова научится улыбаться. Хотя, конечно, таким как раньше уже не станет.

— Да… Ну, хороший рассказ. А тебе за него заплатят?

Сосед фыркнул.

— Не. За девочку точно не заплатят. И это я для души. А для живота я другое пишу. Но тебе это будет не интересно. Ну, то есть, нормально?

— Мне понравилось. Не шедевр и перечитывать бы не стала, но что-то в этом цветике-семицветике есть. Отправляй.

Он прищурился на меня, ища подвох, но опасливо, не отводя от меня взгляда, ткнул в «Отправить». На этот раз нажалось без проблем.

Я кивнула и, с чувством выполненного долга, утопала на кухню.

Там как раз Владлен мыл микроволновку от следов куриной грудки, которую разорвало от избытка впитанных микроволн и недостатка внимания Анжелы.

— Владлен, а ты уже научился снова улыбаться? — я пихнула его бедром, вытащила стеклянную тарелку и стала мыть под краном.

— В процессе, — хмыкнул он.

Потом мы пили чай с баранками. Не с «катаевским» ассорти — с самыми обычными, подсохшими, но вкусными.

***

Глава вторая
Девушка, которая носит Ивановский трикотаж

— Представляешь, платье им подавай вечернее или коктейльное. Корпоратив у них. У нас.

Я, кстати, пытательный срок прошла и сейчас являлась гордым специалистом первой категории. Что в переводе означало что-то вроде гребца первого палубы на рабовладельческой галере. То есть, уже не самый низ, где совсем уж мрак, темень, практиканты, захлестывающие волны и стекающие со всех палуб нечистоты, но и не матрос. Тем более, было удивительным, что мое присутствие на двадцатилетии Компании, являлось «строго обязательным».

— А ты против? Фуршет-муршет, конкурсы-шморкунсы, шампанское… — он задумался, придумывая рифму. — Шампанское…

— Вино-шмино, — подсказала я. — Вот до скрежета зубовного не хочется на один раз покупать платье.

— Так и не покупай. Ну ка, встань.

Я встала.

— Покрутись.

Я покрутилась.

— Руки вверх подними.

Я подняла.

— Вот. Я так и думал.

— Что думал?

— Что ты подвержена чужому влиянию и тобой очень легко манипулировать.

Я молча запустила в него подушкой. Он ее поймал и притащил обратно.

— А если серьезно, как я вроде уже говорил, ты с Анжелкой фигурой — как два манекена с одного завода. А у нее, судя по количеству одежды, дядя на одежном заводе работает.

— Два раза «завод» в близко стоящих предложениях, — фыркнула я, — а еще писатель.

— Ой, ой, — схватился он за сердце, — как я мог. Боже, я умираю, я самый мертвый в мире человек…

— Больной. Там было больной. И слезь с моей кровати, а то я подумаю, что ты ко мне подкатываешь.

— Случилось чудо! Друг спас друга!

— Паяц!

— Пошли к Анжелке.

***

Девчачья комната. Пахнет как в сетевом магазине одежды: этакой смесью духов, женского пота и тряпок. Анжела, невысокая девушка с каштановыми волосами, средней упитанности, в самом расцвете сил, залипала в телефоне, который она держала между большим и небольшим (ну не знаю как на ногах пальцы называются!) пальцами ноги, иногда откладывая пилку и листая экран. В ушках торчали белые ушники.

— Тук тук.

Она подняла на нас глаза.

— Маргарита хотела у тебя платье на вечер попросить. Вечернее. Ну ты поняла да? Вечернее на вечер. Или коктейльное. На коктейль.

Она спокойно осмотрела меня сверху вниз.

— Покрутись.

Я покрутилась.

— Руки подними.

Я подняла и заранее смирилась с шуткой про манипулирование. Но нет.

Девушка подошла к шкафу и открыла его. Я ахнула. Чего там только не было — платья, толстовки, рубашки, блузки, юбки всех длин и фасонов, даже шляпки на верхней полке. А внизу целая шеренга туфель, ботинок, сапожек и полусапожек, балеток, мокасин и босоножек.

— Такс, такс. На свидание или по делам?

— По делам — двадцать лет Компании.

— Угумс.

Она стала деловито, как костяшки на счетах, щелкать вешалками.

— Нет. Нет. Вульгарно. Устарело. Жаркое. Неудобное. Для этого у тебя грудь маловата. Вот.

Она извлекла темно-зеленое длинное платье в пол. — Влезай. Только оно без лифчика носится, учти.

— Да без проблем, — я стянула через голову майку с куроми и сбросила под ноги свои шаровары. Следом улетел и лифчик.

— А как в него влезать-то?

По ощущениям, мне дали кусок змеиной шкуры, шелестящей и невесомой.

— Через низ. Вот сюда ножки. Ага. Сейчас аккуратно накатывай его на себя потихоньку — после бедер будет проще.

Вдвоем, мы всё-таки натянули платье на мою тушку, причем я старательно абстрагировалась от любых ассоциаций.

— Коль, ну что ты там истуканом встал, иди хоть молнию застегни.

— Ой, — это пискнула я. Совсем про него забыла. Коля?

— Да я это, не умею… — Коля стоял красный как вареный рак. Но попытки выйти за дверь не делал.

— Ну что за мужики пошли, — Анжела уверенно застегнула молнию. — Во! Принцесса.

Она подтащила меня к соседнему шкафу, где створки были зеркальными.

— И вот это.

Мои ступни уверенно впихнули в туфли на каком-то нереальном каблуке. Пока я пыталась на них устоять и не свернуть лодыжку, Анжела быстро заколола мою челку, чего-то хитрое сделала с хвостом, закрутив его «булкой-витушкой» на макушке и заколов шариковой ручкой.

— Нет, не принцесса. Королевна! Еще заштукатурим… Ммм… Ну что, Коль, зелено?

— Более чем, — сглотнул сухой ком парень.

— Ну и славно, — она плюхнулась обратно на кровать и снова завладела пилкой. — Потренируйся на каблуках ходить. Коля — страхуй. И поучись садиться — там не все однозначно.

— Угу, — синхронно сказали мы и выползли за дверь.

— Ну что, норм? — спросила я, дефилируя туда-сюда по комнате.

— Да, хорошая грудь и фигура хорошая, — сказал сосед Коля.

— Да тьфу на тебя. Нормально ходить получается? — все же «спим вместе», хоть и не совсем в том понимании, накладывало некие вольности в ощущениях, что я зачем-то разделась при чужом парне. Ну, не совсем чужом… Ой, Рита, куда-то не туда тебя несёт…

— Ну, вроде да. Уже лучше.

— Слушай, а ведь платье совсем новое. Чувствуется, что его ни разу не надевали. Как и остальное в шкафу, как мне кажется.

Коля промолчал, продолжая тыкать в клавиатуру.

— Мне кажется, тут есть какая-то история. Помоги расстегнуть молнию.

Я повернулась спиной и принялась ждать.

Пауза. Я терпеливо ждала. Несмелые шаги. Ощущение кого-то. Аккуратные касания пальцев.

— Расскажешь?

— Может быть, потом.

Я хмыкнула.

— Слушай, короче.

— Чего? — встрепенулась я, уже почти уснув.

— Рассказ.

— А. Давай. Только что натыкал?

— Угу.

***

— Опять все вещи из шкафа вытаскала! — мать устало осматривала коридор и распахнутые настежь створки шифоньера.

— Мама! А дай помаду! — из гостиной выметнулась деваха в мамином платье, волочащимся по полу, и сапогах, громко топающих каблуками.

— И тебе добрый вечер, дочь. Сложишь всё обратно, тогда поговорим.

— Ну, мааам!

Но мать уже ушла на кухню, ругать отца семейства, который в растянутой майке и трусах сидел на кухне и смотрел по маленькому телевизору «Угадай мелодию», за отсутствие интереса к воспитанию подрастающей надежды и опоры.

Дочь вздохнула и стала собирать с пола и водружать на вешалки платья, кофточки, блузки, юбки и кардиганы. Чтобы повесить очередную вешалку приходилось забираться на шаткий скрипучий стул. — Шмоточница растет — вся в мать, — пробурчал отец, изгнанный с кухни. — Делом бы лучше занялась.

— Ой, чья бы корова мычала, — крикнули с кухни.

— А я устал!

— От чего? Сидишь там у себя за рулем целый день, штаны просиживаешь. Вот лучше бы штаны себе купил новые, а то стыдно на тебя смотреть.

— А ты не смотри. А то смотришь, вот дыру и проглядела. Еще и стираешь все время — от стирки вещи портятся! — он подмигнул развесившей ушки дочери.

Вместе с отцом дело пошло веселее. Они быстро все развесили, расставили обувь и даже протерли заляпанные маленькими пальчиками дверцы.

— Мам, а правда от стирки вещи портятся?

— Ну… — мать, моющая посуду после ужина, замялась. — Портятся, конечно. Но если не стирать — так грязью зарастешь. Ты же когда носишь одежду, она пачкается.

— А если не носить?

— А зачем она тогда, если не носить?

— Ну ты же не одеваешь красное платье. И которое с цветочками. И кофточку шифоньевую. И юбку, которая с дыркой.

— С разрезом. Это вот к папе вопросы, почему мне некуда это всё носить. Буду носить! Обязательно. Но потом.

— А я вот, когда вырасту, всё буду носить! Всё всё всё! Каждый день в новом!

— Ну-ну, — скептически хмыкнула мать. — Пошли книжку почитаем.

— Про голого короля! А почему он платье носил? Он же мальчик!

Мать вздохнула, потрепала по голове дочь.

— А из чего бабушка красную шапочку красной шапочке сшила?

— Из волчьей шкуры, — крикнул папа из комнаты. — Только она носила ее мясом наружу.

Уже засыпая, девочка прошептала:

— Мам, а ты мне купишь в садик новое платье?

— Это ещё нормальное, — шепотом сказала мама. — Спи давай.

В школе юную Риту запихали в школьную форму. Потом её отменили — вроде вот шанс на давнюю мечту — одеваться красиво. И платье в шкафу для этого было заготовлено: первое её настоящее, взрослое, сшитое матерью по выкройкам, над которым она сидела много ночей. Но первый же поход в нем в школу закончился испачканным подолом.

— Ну что же ты, — мать грустно качала головой.

И девочке было мучительно стыдно, что не уберегла, не сохранила.

Платье с тех пор доставалось лишь чистыми руками и исключительно дома: покрутиться перед зеркалом. А в школу можно и в старом сходить: свитере мамином и неубиваемых джинсах — их было не жалко.

Вскоре, платье стало мало и его отдали двоюродной сестре. Рита прорыдала два дня. И твердо пообещала себе, что вот это, купленное на рынке новое красивое платье она будет носить!

Через некоторое время подвернулся случай: Леонид пригласил на танцы. Танцы закончились первым опытом борьбы против потных рук. Платье, имевшие на себе не физические, а психологические следы прописалось в шкафу на пмж — Рита надевала его теперь только чтобы поплакать, когда другого повода не было. Через некоторое время к нему добавилось красивое голубое платье с выпускного: открытые плечи, кружева, атлас. Оно было настолько чуждое ее привычной одежде, что даже в тот единственный выход в нем из дома, она чувствовала себя в нем некомфортно. А уж когда пролила шампанское на юбку, почти в самом начале вечера, ужасу её не было предела. Она даже на фото везде была с этим пятном. Судьба словно решила помешать девушке исполнить неосторожно данное обещание.
Традицию продолжило специально купленное платье для поступления, в котором она не поступила. Летнее желтое платье, в котором у нее украли телефон, за который она даже не выплатила кредит. Пляжное платье в пол с двумя разрезами до середины бедра, в котором она просидела два дня в аэропорту, замерзла, простудилась и всю неделю пролежала в номере с температурой. Проклятие распространялось не только на платья: чудесная невесомая кофточка, в которой она не прошла собеседование, которое было невозможно не пройти, чудесная брюки-бананы, о которых она всегда мечтала, и в которых разругалась с лучшей школьной подругой в пух и прах и до сих пор не общаются. Туфли, в которых она подвернула ногу, встали рядом с сапогами, в которых опоздала на поезд. А соломенная шляпа, на которую накакал целый настоящий огромный краснокнижный дальневосточный аист, легла рядом с яркой кепкой, отделанной пайетками, в которой ее сбила машина.

Вы спросите, в чем же ходила девушка? В самой простой однотонной одежде, какую только могла найти. Максимально типовое, безликое, которое судьба милостиво разрешала: базовые футболки, черные юбки, белые блузки, бесформенные худи, мешковатые толстовки, оверсайз свитера и спортивные штаны.

И лишь дома, она могла крутиться в своих нарядах сколько ей вздумается, не боясь кирпича с крыши, машины, окатывающей ее волной грязной воды или шпаны, вырывающих из рук сумочку.

— Может Анжеле в церковь сходить свечку поставить?

— Кому?

— Ну не знаю, святому, который ответственный за проклятия, связанные с одеждой.

— Сомневаюсь, что такой есть. Как рассказ то?

— Очень грустное, — я погладила платье ладонью. — Как думаешь, а на меня проклятие не перейдет?

— Не думаю — тут чистая психосоматика. Со всеми нами постоянно происходит что-то и привязывать к одежде все это… Ну такое.

— А, по-моему, что-то в этом есть. Только никакая это не судьба, а козни тех же злых сил, которые Владлена разучили улыбаться!

— Хм, — задумчиво почесал затылок Сосед, — об этом я не думал.

— Серия, — зловеще пробормотала я.

— Не, никаких серий. Потом добро победит и всё.

— Когда потом?

— В ближайшем будущем. Спи давай — тебе завтра на работу, веслом ворочать, приближая Арго к золотому руну.

— Угу, — сказала я, — а ты давай думай.

— Есть, товарищ следователь, — козырнул он.

— К пустой голове руку не прикладывают, — пробормотала я, отрубаясь.
***

Глава третья

Гений рекламы

Корпоратив прошел хорошо. То ли я готовилась к возможным неприятностям, которые по всем заветам меня ждали. То ли проклятие было именным, но все поскальзывания, обливания соком, подавления антрекотом, тупые конкурсы и алкогольная интоксикация прошли подобно грозе стороной, слегка зацепив меня брызгами и порывами тревожного ветра.

Платье произвело фурор. Я произвела фурор. Меня все хотели танцевать. Короче всё понравилось — лягушачью кожу, как я ее стала называть, вернула Василисе Премудрой в целости и сохранности. Пришлось в деталях рассказывать на кухне как, что и куда. У Анжелы глаза горели внутренним огнем — она словно вместо меня танцевала с замом генерального. Именно после ее прохода за грамотой «Лучший молодой специалист» засмотревшийся официант уронил целый поднос с бокалами. Из-за права пододвинуть ей стул подрались два оставшихся безымянными парня.

— Рита, ты такая счастливаааая, — подпирая щеки руками мечтательно выдала Анжела, наряженная в бесформенную пижаму и подтаскивающая из тарелочки арахис в глазури. Она очень любила эти конфеты и беспрестанно улыбалась, что очень нравилось Владлену, который тайком за ней наблюдал.

— Счастливая, но бедная. Я вот такое платье себе позволить не смогу…

— А ты отзыв на него напиши. Кол тебе поможет, если у тебя руки под кнопки не заточены. Сейчас на них можно на хлеб без масла вполне себе заработать. Я вот где-то десятку имею. Но у меня уже своя подписота, конечно… Сперва придется поработать на репутацию. Ну и руку набить, стиль поймать.

Я удивленно покрутила головой и нашла источник голоса, подпирающий холодильник.

А вот и Семен собственной персоной. Данный персонаж доселе на глаза мне не попадался. Как объяснил Владлен, с которым они жили в одной комнате, он работал вахтами пять через два на где-то и появлялся отсыпаться да постираться раз в неделю на выходных.

Я отметила сильную мускулистую фигуру греческого атлета, широченные плечи, узкие бедра, соломенные волосы и голубые глаза, про которые один классик писал, что они как дыры в черепе, через которое видно весеннее неба. Ланистер собственной персоной. Был бы мой типаж — растаяла бы как пломбирка. Ну а так, просто полюбовалась.

— Почему Кол?

— От Коля, — терпеливо пояснил Семён.

— Дооо. Его допросишься.

Зачем я так сказала — ведь Сосед мне никогда ни в чем не отказывала? Нарываюсь на предложение: «Ну, давай я»?

— Ну, давай я.

Анжела сузила глаза и отчеркнула ногтем по горлу.

— Да не, спасибо. Я и творчество, вещи не совместимые… Я больше по коммуникациям.

— Ну смотри. А то… — он поймал взгляд Анжелы и поперхнулся. — Воооот…

Очень кстати дзынькнула микроволновка.

Семен с погретыми четырьмя сосисками удалился к себе, хотя по бросаемым жалобным взглядам было очевидно, что очень хотел к нам за стол. Но прекрасная половина прекрасных половин за столом была против.

Анжела, подождав буквально минуту, пожелала мне сдохнуть, добавив: «а еще подруга называется», которое в ее исполнении звучало как «спокнок» и удалилась. Причем в комнату Владлена с Семеном, над которой какой-то шутник приклеил табличку с схематичным мальчиком и буквой М. Стоит ли говорить, что аналогичная картинка с девочкой и буквой Ж была на комнате Анжелы и Севиль. Смешно на самом деле. У нас вот ничего не было.

Владлен проследил появление таблички «Не беспокоить» на ручке и вздохнул.

— Слушай, а чего Семен про отзывы говорил?

— У, ты что. Он у нас гений рекламы. Умудряется заливать про любой товар, даже не держа его в руках. Воображение у человека будь здоров. Еще и не ошибается в оценке — напишет, что фигня. И оно фигня. А напишет какой-нибудь шняге китайской очередной, что берите. Так оно потом в тренды влетает.

— Может просто нос по ветру держит?

— Может… Кстати, недавно читал его отзыв на лейку душевую. Прочитать? Очень характерный образец.

— Давай. Всё равно у тебя есть минимум двадцать минут.

Владлен потыкался в телефоне и начал читать приятным баритоном.

***

Кто из нас не любит принимать душ. Это я про нас, городских. Кто привык к потокам воды, льющихся сверху в виде струек. Стоять под рукотворным дождем и думать о многом, думать о разном. Кто-то любит погорячее. Кто-то манит освежающая прохлада, помогающая проснуться. И всем нам важно, чтобы мы оставались на едине с водой, чтобы посредник не мешал этому таинству приобщения к первостихии. Вся его роль — сделать из ручья дождь. Не более! Это я сейчас о душевой лейке. Простой, на первый взгляд, предмет — ну что там придумать можно? Грибок с дырками. Но ведь нет! Вспомните, насколько неприятно течет вода из комплектных леек? Струи тощие, аморфные, пластик лейки облупленный по краям, грозит острыми гранями. А как шумит… Какие уж тут мысли, когда это шушушу бубубу.

Уж сколько я их перепробовал: больших, маленьких, с режимами и без. Пока однажды я не встретил её. Мой скепсис можно понять — цена небольшая, нонейм, отзывов нет. Но что-то в душе ёкнуло, химия случилась. Заказал. Привезли. Поставил. Включил…

Вы знаете… Если у вас нет этой лейки — вы не можете называться счастливым человеком. Ваша жизнь после обретения её неминуемо разделится на до и после. Пять режимов. Пять граней удовольствия. От тропического упруго дождя до ветра скандинавских шхер, срывающего на вас брызги от бьющегося о скалы моря. Она не шумит, не гудит, не течет. Она просто делает свое дело. Делает как никто. У нее нет имени, не истории, нет бренда — она как тот парень со значком ГТО на груди, о котором мы не знаем ничего, но хуже который от этого не становится.
Я нашел её — и теперь дарю вам. Добавляйте в корзину. Выкупайте. Присоединяйте. Включайте. И познавайте счастье от принятия душа на новом уровне. Как познал его я. И познаю вновь и вновь каждый день.

Она со мной уже год. Некоторые форсунки забились, появились следы ржавчины. Переключатель режимов стал не таким четким, а по ручке пошла пока еле заметная трещина. Когда ей придет пора, я её не выброшу в мусорку. Нет. Я положу её в коробку из-под обуви и похороню в хорошем красивом месте с видом на реку. А еще, я буду плакать. Немного. И чтобы никто не увидел.
А потом, я распакую новую. Да, я заказал несколько. Ведь как она появилась случайно в магазине, так может и исчезнуть. А разве можно себя представить теперь без этой лейки?

— Ну как? Купила бы?

— Не знаю. Как-то сопливо очень — не верится, что этот мускулистый парень такое пишет.

— Ну тебе нравится наша лейка в душе?

— Да.

— А это она и есть.

Я вспомнила ощущения от этой, от других, которые были в моей жизни, и вынуждена была признать, что Семен во многом прав.

— Хороший отзыв. Но не прям такой, чтобы я кинулась волосы назад и как Фрай просила заткнуться и взять мои деньги.

— Есть один нюанс, — хохотнул Владлен, показывая мне экран.

Ну и конечно на фото, этот голубоглазый Аполлон в одном полотенце демонстрировал нашу лейку со всех ракурсов.

— Ну дык, ещё бы, — подвела итог я. — Этот способ мне не подойдет.

Мы чуток посидели, неловко помолчали, проследили глазами процесс перемещения закрывшихся одной простыней Анжелы и Семена из комнаты в ванную и решили, что нужно на телек на кухню скидываться и разбрелись по комнатам. Из ванной еще долго слышался смех и плеск струй воды о занавеску с капибарами. Хорошая занавеска — плотная, красивая, быстро сохнет.

Я невольно задумалась, а что бы я написала в отзыве? Кроме уже упомянутых: «Плотная, красивая, быстро сохнет» в голову ничего не лезло. Само собой, решила найти и почитать. Отзыв от Аполлон С. нашелся в топе с почти пол сотней лайков и парой аплодисментов. Хороший был отзыв. Яркий, насыщенный, про тощие и невзрачные занавески, даже случайные касания которых в душе причиняли чувство омерзения, ну и прочее в том же духе. Потом я прочитала про мыльницу, потом про мыло, потом про набор полотенец. Потом про коврик.

Уснула под сагу о шлепках, без которых ноги были несчастливы и грустно шли по жизни не зная счастья.

***

Глава четвертая

Не такая, как все

Утром на кухне было многолюдно.

— Кофе будешь? — Семен держал в руке чайник.

— Буду. Прорекламируй мне этот кофе, — сонно сказала я, плюхаясь на табуретку.

— Его ты купила, — пожал он плечами. — Мы до того, как ты его купила, вообще почти кофе не пили. Так, три в одном. А тут вот… Даже стали собираться на кухне, чтобы попить именно этого кофе. И, кстати, он кончается. Мы хотим еще.

— Угу. Тонкий намек понятен, — я показала большой палец. — А пожевать есть чего?

— Колбасу жареную будешь?

— А она хорошая?

— Вот знаешь, я больше копченую. А тут захотелось жареной, как в детстве. Чтобы с жирком шкворчащим, чтобы кусочек спинку выгибал от жара как кошка, чтобы чесночком…

— Сёма, заткнись. Задолбал. Обычная колбаса. Еще и с курицей. Где ты в детстве с курицей вообще колбасу видел? Мне тоже пожарь — научишься с вами есть всякую гадость. И хлеба на том же масле. Два куска. Хлеб плохой — кто брал, не берите такой. Он сладкий. Хлеб не может быть сладким, пусть он хоть трижды тостовый. Кто хочет сладкого — берите батон.

Семён проглотил фразу на полуслове, скосился на Анжелу, смеющуюся в кружку, и добавил к уже жарящемуся куску еще два.

— Ты на нее не обращай внимания, — поставил он передо мной тарелку с куском колбасы и прекрасно пожаренной глазастой яичницей, посоленной крупной, наверняка «какой-то прям вау» солью. Мне даже захотелось послушать про эти прекрасные, крупные и без трещин яйца, и натуральную морскую соль, которая и только которая может помочь раскрыться вкусу блюд. — У них вчера просто в комнате очень вкусно пахло хорошим сексом.

— Я всё слышу, — пробурчала Севиль, — получая свою тарелку с хлебом и колбасой.

— На это и расчёт, — веселился неунывающий Семен в майке «Если хочешь меня — подойди и скажи».

Владлен опять аккуратно пожирал глазами Анжелу, улыбающуюся и счастливую.

На кухне царило какое-то умиротворение и приятная суета, куда даже непрестанное ворчание Севиль вплеталось органично, как горько-пряная нотка базилика в салате на уксусной заправке.

Интересная это была девушка. В противоположность Анжеле, всегда подтянутая, сосредоточенная, с холодными цепкими глазами и какой-то опасной красотой хищной птицы. Она всегда всё делала как-то неуловимо не так, не привычно. Вилку держала прямым хватом, отрезая ей куски колбасы, а ножом отправляя в рот. Кофе мешала обратным концом вилки, а хлеб подтягивала к краю тарелки обкусывала, как слайс пиццы. Вместо телефона у нее был большой десятидюймовый планшет, по которому она смешно говорила, прикладывая к уху. А еще у нее был отдельный электрический чайник в комнате, в котором она варила себе суп.

У нас таких «городскими сумасшедшими» зовут. Но своими закидонами она никому не мешала, в душу не лезла, шапочки из фольги носить не заставляла, поэтому я просто старалась с ней особо не контактировать, но и избегать её не пыталась.

***

— Кол, а Кол.

— Дурацкое прозвище, — дернул плечами Сосед.

— А у тебя есть рассказ про Севиль?

— А с чего у меня должен быть рассказ про Севиль? — повернулся он ко мне в кресле и уставился прямо в глаза.

— С того, что у тебя про всех есть. Это я давно поняла. Любой ленивый автор прежде всего пишет про себя. Когда про себя иссякает, начинает писать про близких. Семьи у тебя я не заметила. Ты никому не звонишь, никто к тебе не ходит. Значит близкие — это вот те ребята «некст дор». Ну и простым индуктивным методом, учитывая уже услышанные рассказы, я предполагаю, что есть про всех. Про Семена мне не интересно — с ним всё понятно. Это просто бог, который по своему желанию наделяет обычные предметы свойствами, которых до его внимания у них не было. Типичный демиург, который не ведает, что творит, и рад своему неведению.

Коля нервно икнул.

— А вот Севиль… Хочу её историю!

— Кто-то начал наглеть, — буркнул он, толкаясь ногами и прокручиваясь в кресле.

— А мне можно.

— Почему это?

— Потому что гладиолус! Ну дак прочитаешь?

— Нет.

Он отвернулся и уставился в экран с своей белибердой.

Я поняла, что перегнула палку.

— Ну Коля, — я подошла сзади и потерлась о рукав. — Я ж не усну. Буду строить гипотезы, сидеть на подоконнике, есть «камешки», ходить за водой на кухню, ворчать в пол голоса. А завтра Зенит с Краснодаром играют вечером. А я сонная…

— Это из раннего. Она первая заселилась.

— Хорошо, хорошо. Сделаю скидку на слог и сюжет.

— Ну, слушай.

***

Отец — дипломат. Мать — аборигенка.

Звучит достаточно однозначно. Если не перевернуть с ног на голову: отец — черный как мазут нигериец, мать — местная уборщица из Области. Союз был случайным и быстротечным, беременность — незапланированной, решение забрать отца дочь с собой — неожиданным, а то, что мать была только рада избавиться от дочери — для многих понятным.

Вы сейчас наверняка решили, что дочка родилась темненькая. А вот нет — не ждите в этой истории очевидного. Розовая была — в мать. Не нужно же пояснять, что белые люди — они на самом деле розовые? Тем не менее этот цветовой парадокс не помешал ей стать «белой вороной» и хватануть изрядно проблем с самого раннего детства. В школе дразнили, во дворе дразнили, в армии дразнили. Правда, когда Севиль научилась драться, дразнители быстро признали, что хоть розовый, хоть иссини-черный, хоть коричневый — кости на сломе и зубы на асфальте у всех белые. И стала Севиль как все. Парни стали ухаживать, а старики перестали плеваться в след. Вот вроде — добилась, выгрызла зубами себе право быть «черной» на черном континенте, живи и радуйся. Да вот стало ей скучно. Привыкла она жить в непрерывной борьбе с «не такая». И переклинило её в другую сторону. Теперь ей не хотелось быть «как все» — ей хотелось быть как бы как все, но с изюминкой. И стала она эту изюминку в себе культивировать. Да так преуспела, что у окружающих нервный тик начался хронический, особенно у командиров. Как отец внезапно умер (и какая муха укусила?), местные собрали денег, принесли жертвы духам или Баобабу священному, кому они там приносят. Короче, уговорили «розовую сестру» на Родину на недельку смотаться. Мать проведать, березки пообнимать, матрешкой поиграть и прочее. А как Севиль из страны улетела, быстро организовали гражданскую войну и под этим соусом въезд обратно ограничили.

Мать, конечно, обрадовалась. Спросила ласково так при встрече под заполошный лай собаки: «А ты кто? А чего надо?». Короче, хлебом солью встретила, причем солью из двустволки, когда Севиль через забор полезла дочерние чувства проявлять и выяснять, почему мама не пришла, почему мама не нашла. Ведь так не бывает на свете! Но как оказалось, вполне себе бывает.

Севиль от такого в запой ушла березовым соком. Назад — так не пускают. Говорят: «Пардон» и глаза отводят.

А что Севиль умеет? Убивать точными ударами пистолета Кольт Хай Пауэр, переделанным в дубинку путем залива рукояти свинцом, да патроны семь шестьдесят два мастерски метать заточенные. Посоветовали ей в милиции, куда она сунулась было, в ЧОП идти. У них де, больше с бумагами работа да заполнение отчетов. А там все, как она любит — экшон и минимум разговоров.

Так и пошла у нее жизнь среди таких же как она розовых. И проблема «быть не такой» ещё острее встала. Совсем ткачик, который был за кукушку, засвистел. Спала сидя, переучилась с правши на левшу, выучила американский английский, который смешивала с родным французским. По-русски говорила чисто — на зло отцу, который даже будучи дипломатом в совершенстве язык так и не освоил.

— Мужика бы ей, — грустно сказала я, переживая за девушку.

— Не перебивай.

Единственное, что никак у нее не получалось победить в себе — желание обзавестись семьей. А конкретно: простого бабьего счастья. Это видимо кровь уборщицы поднялась наверх и баламутила.

А как вот с парнем сойтись, если она его на свидания зовет, букеты из копченой колбасы дарит, сама за все платит в ресторане, а после секса такси заказывает до дому? Кто ж такое выдержит.

Не складывалось, короче. Стало тягостно ей в казарме, где её сторонятся. Снова она стала не такая, как и мечтала. Но опять перебор.

В смятении, нашла она квартиру по объявлению и туда заселилась. Вроде как в казарме — еще пятеро. Но гражданские. Наверняка — со своими тараканами. А кто без тараканов согласится пол комнаты снимать? Тоже небось все «не такие», как она. Чем Баобаб не шутит, может тут судьбу найдет?

И ведь как в воду глядела — парень там был. Писатель начинающий. Вот глянулся ей своей полной безразличностью ко всему. Это она всю свою жизнь, как вдруг поняла, важно было чье-то мнение. А ему — все безразлично. Сидит себе день и ночь стукает по клавишам. Вроде даже не спит и не ест. В туалет не ходит. Вот ему точно будет все равно, такая она или не такая. И стала она с ним жить. В одной квартире. И спать вместе. Условно. Придумала себе, что они пара. Просто странная, не такая. И была счастлива этим фактом. И все у нее после этого резко наладилось, даже ткачик себе кукушку нашел.

Вот. Довольна?

— Я-то да. А вот Севиль нет. Квартиру-то заселили. И они теперь не пара, а две шестых.

— Ну, почему не пара сразу, — смутился Коля. Даже немного покраснел. — Я же говорю — старый рассказ.

— Оооооо! — я аж подпрыгнула на кровати. — Ну ка колись!

— Спи давай, — Кол выглядел смущенным. — Опять завтра будешь утром умирающего лебедя Сен-Санса изображать.

— Мой тотемный зверь — бобр.

— Пх'нглуи мглав'нафх Бобр Р'льех кур'ва фхтагн.

— Воистину, фхтагн, — зевнула я во весь рот. — А ты правда не спишь и не ешь?

— Спи.

И я уснула.

***
Глава пятая

Рейхенбахский водопад

Утром на кухне собрались. Все. Этакая тайная вечера на минималках: Кол, по правую руку Севиль, по левую — Анжела. По краям Семён и Владлен. И все на меня уставились.

— А чё в смысле? — я потянулась и зевнула.

— Теперь ты знаешь всё.

— Нет, не всё, — я плюхнулась на стул. Семен подвинул мне кружку с парящим (не дымящим, заметьте, чему там дымиться?) кофе, а Владлен — сэндвич с ветчиной, ломтиком плавленого сыра и салатом Айсберг. — А про меня, когда мне Коля прочитает?

— А разве сейчас вот это всё, — Коля обвел рукой вокруг, — не про тебя? Это же мы, твои тараканы. Смотрела мультик «Головоломка»? Вот мы тут все: рассудительность, чувство юмора, женственность, креативность, самоуверенность.

— Простите, уважаемые тараканы, но вы все какие-то… калечные, сломанные, ненормальные.

— Ну уж простите, какие есть, — спокойно сказал Владлен, сидевший с сцепленными руками в замок. — Тебе по каждой ипостаси объяснять, что почему?

— Не нужно. Уж себя-то я знаю. Но почему так, в такой эмм… форме?

— Потому, что кто-то не хочет идти к психологу, друзей в городе еще не завела, мужика нет, на работе всё сложно, с матерью отношения в тупике. Вот и приходится нам «выговариваться».

— Мне вам или вам мне?

— Вайс вёрса. И что теперь?

— А ничего. Тебе разве плохо вчера было? Вспомни. Хорошо же?

Я вспомнила. И улыбнулась. Как раньше, как в детстве, пока не разучилась. Пока отец живой был. Пока хотелось ярко выглядеть.

— Вот и пусть все будет, как будет. Приходи — поговорим, посидим по душам, пошутим, вспомним о хорошем. А о плохом забудем. А если кого захочешь подселить — так мы возражать не станем.

— Ну, я тогда пойду сегодня пораньше?

— Иди.

Встала и пошла на свой диван. Сейчас я была уверена, что «усну» мгновенно.

— И это.

Я обернулась.

— Кофе купи — кончилось.