Лучшие перцы империи

Село Крепкие Стручки пока не могло определиться: нынешний небывалый урожай – это благословение или проклятие? С одной стороны, без здешних перцев невозможно было представить настоящий имперский гуляш – гордость державы. С другой – рабочих рук, как водится, не хватало. Молодёжь норовила сбежать куда подальше в поисках приключений и денег. Не в наёмники или в моряки – так хотя бы в соседнюю деревню, что славилась какой-то особенной сливовицей. И там сборщикам слив щедро платили.

Твртко, войт Крепких Стручков, ждал, когда народ наконец успокоится. В этот раз он устроил сход прямо у собственной хаты, позвав только по одному представителю от каждой семьи, да ещё некоторых особо авторитетных селян. Но даже так шум и гам на войтовом дворе – который, как и любой другой в сентябре, был уставлен корзинами со спелыми плодами и увешан связками перца – стояли невообразимые.

Причина переполоха находилась в паре шагов от Твртко – и, кажется, чувствовала себя одиноким кебабом, попавшим на блюдо с фаршированными перцами. Светловолосая девушка лет двадцати трёх, разодетая по городской моде, теребила в руках шляпку с потёртым пером и серебряным цеховым значком – черепом и лопатой. Наверняка девица уже сама была не рада, что заехала сюда в поисках работы.

– Господин войт, ваше слово – закон, да только не вышло бы чего неладного! – подал голос Милош, молоденький алтарник из местной церкви. – Некромантия ведь, дело небогоугодное…

– Не «некромантия», чадо ты бестолковое, а «некросоматургия», сиречь «делание из мёртвого», – вмешался священник отец Благота, поучающе воздев палец. – Для всяческой пользы церковью и короной санкционированное. А госпожа Рипперт – дипломированный мастер, ведь так?

Девушка, почувствовав поддержку, оживилась. Оправив алую куртку-доломан с потёртыми золотыми шнурами и потускневшими пуговицами, она заговорила:

– Каролина Рипперт, отче. Бакалавр некросоматургии. Диплом столичной академии, с отличием. Всё верно, наше дело – исключительно сосуды бренные, на души – не претендуем.

Она помахала извлечённым из сумки свитком с красной и чёрной печатями – имперской и факультетской соответственно.

Войт многозначительно кашлянул, как бы напоминая, что лишние разговоры никак не ускоряют работу. Приближался момент, который Твртко ненавидел больше всего.

– Итак, вам понятно задание, госпожа… Каголина?

Односельчане-то уже привыкли. Однако Твртко видел, как, слушая его, городская щеголиха с дипломом едва сдерживается, чтобы не фыркнуть прямо в кружевной воротник рубашки. И всё же, отвечая, она сохранила серьёзное лицо:

– Конечно. Работники, на неделю. Две дюжины. Неприхотливые. Это можно устроить. Думаю, сойдёмся на тысяче серебром. Задаток – полтысячи.

Твртко слегка зауважал девицу за наглость, но принципы были и у него.

– Четвегть тысячи, – отрезал он. – Остальное – по гезультату, – на последнем слове он едва не поперхнулся, но фразу, хоть и сквозь зубы, выговорил до конца.

– А как же сливовица, плескавица и гостиница? – осведомилась Каролина.

– Гостиниц не завели, – буркнул Твртко. – Кох… когхчма вас устгоит? Село платит.

– Годится! Тогда с вас четверть серебром, стол и комната. По рукам?

Войт ещё раз пробежал глазами по ровным строчкам диплома – вроде, никакого подвоха. И вложил в чистенькую ручку в надушенной ажурной перчатке мешочек с деньгами.

Он понадеялся, что об этом решении жалеть не придётся.

*

Если селяне следующим утром и предвкушали, что вот-вот произойдёт нечто необычное – на том, как бурно кипела суета на полях и во дворах, это ожидание не сказывалось.

Время не ждёт, городские рынки и лавки тоже долго ждать не будут. Молотая паприка, маринованные перцы, перцовое масло, настойка бабушки Стояны от простуды, солдатская мазь для суставов по рецепту дядюшки Вукана и многое, многое другое сами себя не приготовят.

Потому-то ещё с рассвета звучали песни на полях, где молодёжь снимала с кустов и тут же перебирала перцы. Во дворах дымили печи, соседи перекликались друг с другом: у кого-то перцы ещё только запекались, а кто-то уже начал варить айвар – и самым выносливым мужчинам в семье предстояло, помешивая его, несколько часов подряд провести у котлов. Женщины делились свежими сплетнями, успевая очищать горы запечённых перцев. Старики, из тех, у кого было получше со зрением, и дети орудовали иголками, нанизывая на нить крохотные острые перчики для сушки на зиму.

И всё же ожидание висело над Крепкими Стручками – такое же плотное, как смесь пропитавших окрестности запахов паприки, буковых дров и чеснока.

…Около полудня село взбудоражили крики ребятишек, которые носили обед работникам в поля.

– Идут! С Навьих топей идут. Собирайтесь скорей глядеть!

Хозяйки побросали недочищенный перец, мужики – недоколотые дрова. Дети-низальщики с топотом и гомоном неслись к товарищам, не слыша летящей вслед ругани бабок и дедов. Не могли оставить работу только варщики у котлов – но и они то и дело, вытягивая шеи, выглядывали на улицу через заборы и плетни.

На дороге, ведущей в село, уже собралась толпа, когда прибежал взмыленный войт. За ним спешили отец Благота с Милошем, ковылял на деревянной ноге дядюшка Вукан, брела, постукивая клюкой, бабушка Стояна, покинувшая по такому случаю хату.

Вдали показались тёмные силуэты, плохо различимые сквозь поднятую пыль. Послышались неясные, но ритмичные звуки – пощёлкивание, хруст, скрип, влажное пошлёпывание. Спустя несколько минут стало отчётливо видно подобие армейского строя: длинная колонна по два… человека?

Наконец колонна втянулась на сельскую улицу. Собравшиеся, разглядев, кто пожаловал, слегка отхлынули к домам и заборам. Кто-то из парней уронил под ноги корзину с перцами. Одна из женщин судорожно прижала к груди длинную ложку, которой до того раскладывала по горшкам готовую лютеницу. Милош, зазевавшись, застыл на месте – и отскочил, только получив подзатыльник от отца Благоты.

Две дюжины солдат, до сего дня тихонько лежавших в болоте за лесом, печатали шаг, как на параде. Влажные сапоги чавкали, оставляя в пыли цепочку мокрых следов, с одежды капала вода.

Колонну возглавлял, судя по выцветшему шитью на мундире, сержант.

– Левой! Левой! – хрипло командовал он. Лягушка, сидевшая у него на плече, громко квакала в такт.

Строй замыкал знаменосец, тащивший изрядно полинявший стяг. Дядюшка Вукан с узнаванием прищурился и проговорил, постукивая по своей деревяшке:

– А-а, то ж дезертиры из четвёртого имперского! Эх, канальи, кабы удержали вы строй семь лет назад... Ну ничего, голубчики, отработаете теперь!

Позади процессии шагала Каролина – словно пастушка за стадом гусей – небрежно помахивая длинным гибким прутиком и что-то насвистывая.

– На месте стой! – прошелестел мёртвый сержант, останавливая колонну на почтительном расстоянии от войта.

Каролина жизнерадостно объявила:

– Добрейшего денёчка, господин Твртко! Принимайте работников. Всё, как договаривались: две дюжины, неприхотливые, рукастые. Армейская выучка – куда уж лучше?

Мертвяки попытались молодцевато вытянуться по стойке, но годы, проведённые в болоте, брали своё. Их кожа и суставы снова захрустели, как неразношенная куртка. Сержант выполнил воинское приветствие – лягушка не усидела на плече, и, громко квакая, ускакала в траву.

Твртко оглядел «работников». Посмотрел на довольную Каролину. Почесал в затылке.

Вроде всё и вправду было по договору.

– Почему мокгые? – выдавил он.

– Так из болота же! – пояснила Каролина. – Ничего страшного, обсохнут к вечеру. Зато копать будут – хоть от рассвета до рассвета. Таскать и складывать тоже могут.

Дядюшка Вукан подобрался поближе, постучал по груди сержанта.

– Ты, мил человек, лопатой махать не разучился?

Мертвяк посмотрел на него и просипел:

– Никак нет!

– А шершантик-то ишшо ничего! – игриво прошепелявила бабушка Стояна. – Эх, где такие были лет шисят назад…

Отец Благота возвёл очи к небу, но промолчал.

Каролина подошла к войту и пощёлкала пальцами, привлекая к себе внимание.

– Господин Твртко! Как видите, ребята понятливые, долгих объяснений им не надо. Так что насчёт оставшейся суммы?

Войт пожевал губами и велел:

– Заходите вечегом. Поглядим ещё, как пойдёт габота.

– Вечером так вечером. Будьте умницами, мальчики! Трудитесь как следует!

Каролина, прихватив прутик и обмахиваясь шляпой, с видом человека, честно выполнившего свою часть сделки, направилась в сторону корчмы. Лично наблюдать за ходом работ она явно не собиралась.

*

Через день крепкостручковцы уже привыкли к новым помощникам – словно годами работали с ними бок о бок.

Несколько мертвяков, передвигаясь по полям, разделённым на квадраты, методично обирали кусты. Селянам оставалось лишь сортировать плоды. Нагруженные тачки тоже таскали мертвяки. Нескольких выпросил себе мельник Адам: чтобы, без перерыва на обед и отдых, подсыпать в жернова высушенный перец и ссыпать в мешки перемолотую паприку.

К котлам мертвяков всё же не допустили: не хватало ещё, чтобы болотные пиявки в айвар падали. Поэтому часть «работничков» приставили колоть и носить к печам дрова.

Даже если кто-то из жителей вначале и косился недоверчиво на необычных работников или при их приближении складывал пальцы в отвращающий зло жест – то вскоре последние опасения развеялись.

Словом, селяне были довольны. Работа пошла быстрее, а времени, чтобы выкурить трубочку, осушить чарочку и посудачить с соседушкой оставалось куда больше.

Если кто и не разделял общей радости – так это Каролина. Пожалуй, зайди она сейчас на любую кухню, то все перцы там замариновались бы сами от одной её кислой мины.

…Вчера вечером она, как договаривались, явилась к войту. Тот принял её любезно, усадил, налил вина.

– Госпожа Гиппегт! – начал он. – Может, погостите пагу месяцев? У нас тут такие виды...

– Какие ещё «пару месяцев»?

– Ну мы ведь должны всё отвезти, пгодать… Зато какой пгаздник после убогки полей будет!

Каролина решительно отставила бокал и заявила:

– Лучший праздник для меня – это осенний фестиваль гуляшей в городе. Я желаю ходить к модистке и каждый день принимать горячие ванны, а не слушать заунывные песни и нюхать козий сыр!

Войт развёл руками, старательно не глядя ей в глаза, и предложил:

– Тогда зайдите завтга вечегом. Деньги нужно подготовить.

– Господин Твртко, завтра я хочу получить плату звонкой монетой, а не обещаниями. Перцами тоже не возьму. Даже теми, кривыми, которые вы продаёте как амулеты для плодородия!

Твртко побагровел, но, провожая Каролину до двери хаты, не проронил ни слова.

…Ближе к вечеру второго дня настроение Каролины всё же немного улучшилось. Бабушка Стояна зазвала городскую гостью отведать гуляша, а та не стала отказываться от приглашения. Старушка оказалась любительницей почесать языком, а её настойка этот самый язык неплохо развязывала. Опомнилась Каролина только тогда, когда Стояна закончила рассказ о том, как перевековала троих мужей:

– …потому как, милая, наштоечка моя оченно шивительная! – шелестела старушка, сверкая золотым зубом. – А эти дурни, вечная им память, и шлушать не хотели. Да и ты бы пару шклянок прикупила, а? Шдоровьице шмолоду беречь надо!

«Не знаю, как там со здоровьем, а для бабкиной кубышки – польза несомненна», – подумала Каролина. Вслух же произнесла:

– Спасибо, бабуля. Перед отъездом – всенепременно. А сейчас я к войту спешу.

Она, расправив юбку, сделала шутливый книксен и спрыгнула с крыльца.

– Эх, молодёшь… – донеслось вслед.

*

Каролина, подгоняя коня, летела по тракту. Крепкие Стручки остались позади, скрытые от взгляда несколькими вёрстами и клубами пыли, поднятой конскими копытами.

Где-то столь же далеко остались и надежды Каролины на получение причитающегося ей гонорара целиком.

Накануне её попросту не пустили в хату войта. Его сын Янко, не удосужившись выйти к Каролине, сообщил через дверь, что батюшка просит заглянуть завтра: он, мол, съел что-то не то, и с полудня не может из нужника выйти. А без его разрешения деньги отдавать не велено…

Поэтому утром третьего дня она, прихватив задаток, покинула село, чуть ли не впервые жалея, что училась на некросоматурга, а не на териомутатора. Ведь перцеядные слизни размером с кота неплохо бы украсили поля…

– Подожди-ка! А если… Стой!

Каролина осадила коня на перекрёстке дорог. Скачка остудила горящие от обиды щёки, охладила голову. Права бабушка Стояна – здоровье надо беречь смолоду. Нечего переживать по пустякам.

Она вытянула руку, выкрикивая магическую формулу. Ветер понёс заклинание в сторону Крепких Стручков.

– Вот так-то. Дальше справляйтесь по своему разумению.

Каролина усмехнулась, посылая коня вперёд, и не спеша двинулась по дороге, ведущей к городу.

*

Исчезновения «дипломированного бакалавра некросоматургии» поначалу почти никто и не заметил. Утро в селе начиналось как обычно: орали петухи, дымили печи, пахло свежим хлебом и паприкой.

Первым неладное почуял – в прямом смысле – мельник Адам. Ещё на подходе к мельнице он пару раз недоверчиво дёрнул носом. И тут же ломанулся внутрь.

Вместо паприки двое мертвяков засыпали в жернова – тачку за тачкой – навоз: ещё не до конца остывший, прямиком из хлева. Третий, тот самый знаменосец, деловито подставлял мешки под выходящую из-под жерновов смесь – и аккуратно завязывал их.

– Вы чего творите?! – заорал Адам.

Знаменосец прохрипел в ответ:

– Выполняем последний приказ. Работать по своему разумению.

– Какой ещё приказ? – взревел мельник. – Не было у вас такого приказа!

– Так точно, не было. Теперь – есть, – отрезал знаменосец, затягивая узел на очередном мешке. Адам сплюнул себе под ноги и побежал к дому войта.

Тем временем в другом конце села одна из молодух с воплями вылетела из погреба.

– Ой, люди добрые! Что ж делается… Двадцать горшков… Беда!

Смельчаки, решившие взять светильник и спуститься, обнаружили в погребе мертвяка, который руками зачёрпывал из горшков айвар – и размазывал его по стенам, как если бы белил хату к празднику. Темнота мертвяку нисколько не мешала, а стены уже приобрели задорный оранжевый цвет. Молодуха взвыла и, проклиная городскую фифу с дипломом, выскочила со двора, пылая жаждой мести.

Сборщики, пришедшие на дальнее поле, обнаружили, что десятки кустов аккуратно выкопаны и пересажены вверх тормашками.

– Ну и дела… – протянул, трогая торчащие корни, кто-то из парней.

Поняв, что работы сегодня не будет, они отправились обратно в село, предчувствуя, что там может случиться кое-что поинтереснее. По пути открывалась картина, превосходившая все церковные росписи про Страшный Суд.

Часть мертвяков сосредоточенно таскала собранный перец в помойную яму. Другие – выгребали его из ямы обратно и раскладывали сушиться. Ещё пара – меняли местами дрова из разных дворов. Двое особо усердных подметали главную улицу, а собранную пыль вытряхивали на первое попавшееся крыльцо. Троица «мельников» сновала туда-сюда, нагружая телегу мешками со смесью навоза и паприки. На каждом мешке красовались намалёванные углём картинка и подпись, незатейливо и препохабно обыгрывающие название села. Ещё одна команда «работников» развешивала на плетне гирлянду сушёных перцев. Узор из них складывался подозрительно похожий на нечто ритуальное. Однако на Милоша с молитвенником наперевес мертвяки плевать хотели.

Наиболее забористая непотребщина происходила у дома войта. Хуже всего было то, что происходила она на глазах селян, стекавшихся сюда в поисках защиты и справедливости.

Зрелище им предстало незабываемое. Твртко, с метлой в руках, и его жена – с ухватом, носились около хаты с криками: «А ну кыш отсюда! Слезайте, поганцы! Пошли вон!»

На крыше войтова жилища трое мертвяков во главе с сержантом рассаживали кусты перцев, ровно так же, как и на поле – аккуратными рядками, но вверх корнями.

Дядюшка Вукан с каким-то странным умилением произнёс, подкручивая усы:

– Хоть и дезертиры, а всё же… выучка!

Сержант отсалютовал ему с крыши и проскрипел:

– Работаем по своему разумению. Приказ госпожи Рипперт.

– Дядька Вукан! – заорал Твртко. – У тебя ж тоже выучка. Пгидумай что-нибудь!

Ветеран, собрав отряд добровольцев – вооружившихся топорами сына войта, мельника и пару парней покрепче – повёл их в атаку.

– Руби, ребята! – скомандовал он, предусмотрительно держась в арьергарде и размахивая киянкой. – Я вас прикрою!

Мертвяка, тащившего к нужнику полную корзину перцев, быстренько разрубили на несколько частей. Парни, утирая пот, даже рассмеялись от того, как просто всё получилось.

Потом отрубленная голова, ехидно улыбаясь, подкатилась к туловищу и встала на место, хоть и задом наперёд. Откуда ни возьмись, появились ещё двое мертвяков: подобрав разбросанные руки и ноги, приладили их обратно, закрепив гвоздями, стащенными у кузнеца. Один из помощников крутанул голову за ухо, возвращая в подобающий вид. У всех троих на мёртвых лицах, тёмных, как старое седло, теперь застыла та же ехидная гримаса.

– Армейская взаимовыручка, чтоб её, – с мрачным уважением подытожил Вукан.

– Шепуха всё это! – пришёптывая, вмешалась бабушка Стояна. – Охотник тут надобен, шнаток нешити.

Селяне согласно загомонили, потянулись к кошелям. Жена войта, оставив мертвяков на крыше в покое, притащила котелок. Туда со звоном посыпались монеты разного достоинства. Бабушка Стояна, помедлив, запустила пальцы в рот, с щелчком извлекла блестящий зуб и положила его поверх кучки монет.

– Стояна, это ж фамильный! – охнул отец Благота. Его самого – из уважения к сану – от сборов освободили, поручив хранить собранные деньги.

Старушка отмахнулась и прошамкала:

– На хорошее дело не шалко. Шело шпашать надо.

– Добро, – ответил священник. – Господин войт, несите перо, чернила, пергамент. Милош, чадо непутёвое, поди сюда! Пиши…

Толпа притихла, слушая, как алтарник, сопя, составляет под диктовку отца Благоты воззвание к охотнику на нежить.

– …«Охотник» через «о» пишется, рыжая бестолочь! Так, дальше по буквам: «в-о-з-н-а…» Тьфу, чтоб тебя! Пиши просто: «Награда – тысяча серебром».

Милош закончил, помахал куском пергамента, чтобы побыстрее высох.

– Ну-ну, не рассиживайся, – поторопил его священник. – Тебе это ещё раз десять переписать придётся. И чтобы до заката на всех дорогах вокруг села висело!

– Ещё девок спрятать надо! – раздался озорной выкрик из толпы. – Охотники, они ж до девок сами не свои.

Мертвяк-сержант на крыше отвлёкся от работы, будто прислушиваясь к происходящему. Очередной куст перца вывалился у него из рук и приземлился прямо на голову войта.

Вечерело. Жизнь в Крепких Стручках шла своим чередом и без Каролины. В котлах, слегка пригорая, булькал позабытый айвар. Скрипела мельница, перемалывая паприку пополам с навозом. Детишки носились по улицам, упоённо выкрикивая новые слова, прочитанные на мешках.

*

…Потом рассказывали, как всадник на вороном коне, одетый в чёрное, въехал в Крепкие Стручки ровно в полдень. Кто-то уверял, что прибыл он с востока, через Верхни Гниляны. Кто-то – что он держал путь с севера, от Козьих Пупаков. Кто-то – что и вовсе по южному тракту, через Малы Чарки, известные своими корчмами и постоялыми дворами. Впрочем, в остальном все рассказчики сходились.

Всадник, не спеша, двигался по главной улице, по всей видимости, изучая происходящее в селе. Однако вскоре он остановил коня, неторопливо извлёк из кармана длинного плаща трубку, набил её, высек огонь и затянулся.

– Интересное местечко, – прозвучал из-под широкополой шляпы низкий хрипловатый голос.

Навстречу маршировала процессия из пяти неплохо сохранившихся мертвяков в мундирах. Четверо, мыча какую-то походную песню, тащили на плечах, на манер гроба, деревянный нужник с вырезанным на двери цветочком. Из нижнего отверстия, теперь оказавшегося сбоку, высовывался и орал грязный взлохмаченный мужик.

– Немедля пгекгатить! Я – войт! Я пгиказываю…

Пятый мертвяк, шедший впереди, командовал, перекрывая вопли войта:

– Левой! Левой! В дырку головой! Левой, левой, раз-два-три!

Хотя, быть может, на самом деле шествием руководила лягушка, сидевшая на голове командира и громко квакавшая в такт маршу.

Рука в кожаной краге с серебряными заклёпками погладила двадцать насечек на прикладе висящего при седле арбалета.

– Ого, а вот, кажется, и моя работёнка… Но сперва – потолкуем о награде.

Всадник докурил трубку, проводил процессию взглядом из-под шляпы, а потом направил коня к корчме.

*

Корчма оказалась едва ли не единственным в селе местом, которое миновал творящийся беспорядок. Владелец отчасти был рад такому положению дел – ещё бы, селяне, у которых в последние дни работа не задалась, сделали ему недельную выручку.

Мельник Адам время от времени с подозрением нюхал кружку, из которой потягивал пиво. Хмурый дядюшка Вукан принюхивался то к своей перцовке, то к мельнику. В углу притулился Милош с неизменным молитвенником и кружкой айрана. Корчмарь косился на невыгодного клиента, но помалкивал.

Дверь отворилась и проём заполнила высокая фигура в чёрном. Посетители замолчали, слушая, как цокают по полу чёрные подкованные сапоги со шпорами и скрипит кожа плаща.

Рука в краге с заклёпками опустила пару монет на стойку.

– Надеюсь, у тебя подают не только перцовку.

Между полами шляпы и высоким воротником плаща виднелись лишь угловатый подбородок да кончик трубки.

Корчмарь поспешно схватил чарку почище, протёр, плеснул сливовицы, поставил на стойку. Чарка ненадолго исчезла под полями шляпы. Потом оттуда донеслось:

– А что за шествие на главной улице? Ритуал плодородия? Праздник местночтимого покровителя? Манёвры ополчения?

– Да ты кто такой вообще? – возмутился мельник.

Человек в чёрном невозмутимо уселся на свободный табурет, опершись спиной о стену и закинув ноги на стол. Милош громко сглотнул в углу. Дядюшка Вукан, не удержавшись, пристукнул по своей деревяшке и тут же сделал вид, что ловил комара.

Полы плаща незнакомца разъехались. Собравшиеся узрели стройные ноги, плотно обтянутые рейтузами, заправленными в сапоги, ладные бёдра – на одном из них красовались потёртые ножны с тесаком, талию, подчёркнутую чёрной курткой с серебряным шитьём.

Шляпа легла на стол. Из-под неё упала тёмно-русая, небрежно заплетённая коса, показалось молодое, но загорелое и обветренное лицо со шрамом, перечеркнувшим бровь. Гостья выпустила в потолок струйку дыма, вынула из-за пазухи одну из написанных Милошем грамот и спросила:

– Вы искали охотника? Я – Габриэль из Вукошиша. Можно просто – Габи.

– Охотница? – переспросил Адам.

– Охотник, – поправила она. – Мастер цеха венаторов. С ди…

Громыхнула дверь.

– Вот у меня где ваши дипломы! – провозгласил, потрясая кулаком, ворвавшийся войт. Судя по его виду, марш с нужником закончился в полях, в ближайшем стогу, куда главу села благополучно и вытряхнули.

– Обижаете, господин… Простите, как вас по имени? – спокойно произнесла нисколько не обидевшаяся Габриэль.

– Твгхтко!

– Господин… войт, у меня и цеховой знак имеется. Показать? Только на зуб не проверяйте. Прошлый заказчик кашлял как-то подозрительно…

Она вытащила из-под ворота плаща цепочку с подвеской в виде фигурки оскалившегося зверя. С равным успехом это мог быть и кабан, и пёс, и барсук.

– Барышня правду говорит, Твртко, – прищурившись, подтвердил дядюшка Вукан. – Ёж это, охотничий знак. Что, не видал ни разу?

– Почему ёж-то? – спросил войт.

– Да потому что его голыми руками не возьмёшь. И не напугаешь голой, э-э-э, ничем.

– Простите, меня будут уже нанимать? Или я дальше поеду?

Войт растерянно поглядел по сторонам, как бы ожидая подсказки. Беспричинно отказать охотнице он не имел права. С одной стороны, после отъезда Каролины он опасался нового подвоха. С другой – после прогулки в нужнике чаша терпения Твртко переполнилась.

– Ладно, – сдался он. – Обсудим плату. Она вас устгаивает?

– За такие деньги – могу разве что оценить размах… хм… вашего бедствия. И дать несколько полезных советов.

– Сколько вы хотите?

– Две тысячи.

– Полтогы. Больше у нас нет.

– Идёт!

– Но комната будет самая дешёвая, – изрёк войт, оставив за собой последнее слово.

*

Размер комнаты под самой крышей корчмы Габи не смутил, а расследование наутро она начала с более плотного знакомства с местной кухней.

– Случай непростой, – пояснила она, когда корчмарь стал уточнять детали заказа. – Могут понадобиться сложные ритуалы, требующие много сил.

Вскоре, как она и попросила, на столе возникли яичница с колбасками, густо присыпанная паприкой, миска с айваром, свежие лепёшки, фунт козьего сыра и кувшин пива.

Следующие несколько часов Габи провела, изучая последствия неутомимой деятельности мертвяков. Осмотрела погреб пострадавшей молодухи, где мертвяк-живописец продолжал наносить на стены третий слой айвара. Долго зарисовывала в тетрадь узоры, в которые складывался сушёный перец, развешанный на плетне. Пересчитала кусты на крыше хаты войта.

Ребятня, таскавшаяся по пятам, понемногу потеряла интерес и отстала. Наверное, они ожидали, что Габи лихо порубит пару мертвяков тесаком или уложит нескольких из арбалета. Но она успела узнать, что нечто подобное селяне проделали – и без особого успеха.

«Сомневаюсь, что их даже пуля возьмёт», – подумала Габи. К тому же пистолет давно потерялся где-то глубоко в седельных сумках: заклинание многомерного расширения, наложенное цеховым магом-артефактором, всё ещё работало исправно. Последние серебряные пули, как смутно припоминала Габи, пошли в счёт оплаты штрафа. В одном городишке, чьё название она уже позабыла, охотницу прищучили стражники. За превышение скорости внутри городских стен и езду верхом навеселе. При том что она ведь и ехать-то никуда не собиралась! Просто переставляла коня поближе, чтобы его было видно из окна корчмы. А пивом от Габи разило по вине криворукой подавальщицы, которая, неся чужой заказ, облила её плащ.

«Кстати о корчме…» – спохватилась Габи, увидев, что перевалило за полдень, а значит, неплохо было бы и пообедать. Большая миска огненно-острого гуляша с клёцками и зеленью, а также пара кружек холодного пива пришлись как нельзя кстати.

Сыто потянувшись, она вышла на улицу, села на коня и поехала в сторону полей, чтобы оценить нанесённый им ущерб. По пути её остановил парень, похожий на войта – только был он помоложе и изъяснялся без каши во рту.

– Госпожа охотник, может мы могли бы как-то помочь? Скажите, что нам делать.

– Ну, к примеру… – задумалась она, глядя на раскинувшиеся вдали поля. – Кстати, как тебя зовут, красавчик?

– Янко.

Парень слегка покраснел: то ли от её чересчур уж пристального взгляда, то ли просто не был избалован комплиментами.

– Вот что, Янко: можем начать с народных средств. Чеснок у вас найдётся?

Парень кивнул.

– Наберите побольше. И напихайте им…

– А куда пихать?

– В рот, в уши, да хоть в сапоги. Словом, за что поймаете – туда и пихайте. Вернусь – проверю!

Кажется, Янко хотел спросить о чём-то ещё, но Габи уже была далеко.

Поля вокруг Крепких Стручков поражали размерами. Габи остановилась на краю одного из них, раскурила трубку, глядя, как небольшой отряд мертвяков трудолюбиво пересаживает кусты вверх ногами. Докурив, она достала тетрадь из седельной сумки и принялась зарисовывать эту сценку. Был у Габи знакомый сочинитель, который неплохо платил за подобные байки из практики, превращая их в истории о некоем выдуманном охотнике на нежить. Иллюстрации он тоже принимал с удовольствием.

Габи задержала взгляд на пустом участке. Похоже, как раз отсюда несколько кустов и перекочевали на крышу войтовой хаты. Остались только сиротливые бугорки земли – словно поработал крот с нездоровым пристрастием к геометрии.

«Кротовины… Хм, крот? А что, если… Да ну, чушь какая! – мелькнуло в голове у Габи. – Хотя проверить стоит».

Она усмехнулась этим мыслям, трогая коня с места. Пора было узнать, помогло ли народное средство.

На въезде в село Габи встретил запыхавшийся Янко. Из его сбивчивых пояснений она поняла, что её указания выполнить удалось лишь отчасти. Потому что мертвяки вытащили и почистили чеснок, а теперь, передушив и ощипав половину деревенских кур, шпигуют этим чесноком тушки.

– Что ж, вот и в Козьих Пупаках не сработало, – подытожила Габи, делая пометки в тетради. – Но я предупреждала – случай у вас непростой.

– Что дальше, госпожа охотник? – спросил Янко.

– Теперь мы попробуем Большое Окуривание.

Парень захлопал глазами.

– Так ведь куры-то – того…

– Куры нам не понадобятся, Янко, – терпеливо объяснила Габи, решив, что смекалку красавчика она переоценила. – Нужны сушёная полынь, шалфей и зверобой. Ещё нужно созвать всех, от мала до велика.

Час спустя собравшиеся селяне – с дымящимися пучками ароматных трав в руках – на разные голоса распевая и бормоча заговоры и заклинания от тёмных сил, потянулись на обход Крепких Стручков. Шествие возглавляла сама Габи с трубкой в одной руке и с оплетённой соломой бутылью сливовицы – в другой. По настоянию охотницы, окурить было необходимо не только наиболее пострадавшие места вроде мельницы или хаты войта, но и каждый двор вместе с погребом, хлевом, сараем и всем прочим.

Когда процессия достигла церкви, оттуда вышел отец Благота и присоединился к односельчанам, заняв место рядом с Габи. Некоторое время он просто шёл рядом, наблюдая за происходящим, а потом поинтересовался:

– Я надеюсь, это не самое мощное, что есть в вашем арсенале, госпожа венатор?

– Разумеется, нет, – откликнулась Габи, прикладываясь к бутыли. – Потому что в вашем случае, вероятно, всё же понадобится Великий Ритуал.

– В чём же он заключается?

Габи закатила глаза и с придыханием сообщила, понизив голос:

– Прошу прощения, отче, но это цеховая тайна. Могу лишь сообщить, что для ритуала мне нужен помощник. Непорочный юноша с чистыми помыслами. Есть у вас такой на примете?

Отец Благота понимающе прищурился, немного помолчал, слушая, как мертвяки, устроившие собственное шествие по главной улице, распевают полюбившийся им после недавних событий мотив: «Левой! Левой! В дырку головой!»

– Думаю, мой алтарник Милош – вон тот, рыжий – вам подойдёт. Для своих двадцати лет он… в достаточной мере непорочен. Я сообщу ему. Когда состоится ваш ритуал?

– Завтра ночью, – ответила Габи. – Мне нужно предупредить войта. Кое-что подготовить. Набраться сил.

Она отыскала взглядом рыжего парня, который шёл где-то в конце процессии, и подмигнула ему. Даже в надвигающихся сумерках Габи увидела, как алтарник до ушей залился краской.

Завершив наконец обход, она распустила всех по домам и направилась в корчму. Встреченный по пути мёртвый сержант остановил отряд, пропуская Габи, и поприветствовал её, прохрипев:

– Дымовая завеса – отличное тактическое решение.

– Вольно, служивый! – бросила она, спеша дальше.

Вернувшись в отведённую ей комнатку, Габи заперла дверь и задвинула занавески на маленьком окне. Стянула сапоги, устроилась на кровати и вытащила из внутреннего кармана куртки небольшой мешочек из плотного бархата.

Вещица, покоившаяся внутри, имелась не у каждого городского богача. Кто-то считал эти штуки игрушками для безмозглой молодёжи. Но Габи, которая выложила за неё двухмесячный заработок, полагала, что это – одно из лучших её приобретений за последние годы.

На вид – простое зеркальце в стальной оправе с гравировкой в виде змеи, кусающей собственный хвост. Габи шепнула слово-пароль и зеркальце слегка засветилось, отразив лицо хозяйки. Когда почти неслышно прозвучало какое-то имя, лицо в отполированном стекле сменилось на чужое.

Габи помедлила, прислушалась– за дверью было тихо. И она заговорила, глядя в зеркальце, излагая план на следующий день. Вернее – на следующую ночь.

*

Утро Габи встретила с трубкой в зубах и с намерением вытрясти из Твртко всё необходимое для Великого Ритуала. Умяв подчистую завтрак – миску творога с мёдом и горку лепёшек – она отправилась к дому войта.

Твртко измерял шагами двор, то и дело мрачно поглядывая на крышу. Габи показалось, что перевёрнутые кусты не только не завяли, но даже дали новые побеги.

– Доброе утро, господин войт, – поздоровалась она. – Как провели ночь?

– Пгекгасно! – буркнул Твртко. – Чего вам нужно? Когда начнёте габотать?

– О том и речь! Сегодня я собираюсь провести Великий Ритуал. Он займёт всю ночь. Поэтому нужно место, где не шумят ваши «работнички». Ещё пригодятся сытная еда и пара бутылок чего-нибудь покрепче.

– Это ещё зачем?

– Одно – для подкрепления сил телесных, второе – для укрепления духа.

– Ладно, всё будет. Ещё что-то?

– Самое главное: передайте, чтобы с полуночи до рассвета все сидели по домам. Двери – запереть, пороги – посыпать солью. Если кто-то высунется раньше – всё пропало. Мертвяки останутся с вами навсегда. Вам ведь весной перец по новой сажать. Представьте только, что начнётся…

– Хогошо! Будь по-вашему, – перебив её, замахал руками Твртко. И, уже не обращая внимания на Габи, понёсся в хату, крича: – Янко, лентяй! А ну быстго к соседям…

*

Остаток дня прошёл в приготовлениях. Суета превратила Крепкие Стручки в подобие кипящего котла с гуляшом. Хозяйки посыпали солью не только пороги домов, но и проходы во дворы. Мужчины проверяли запоры на окнах и дверях. Корчмарь, ворча что-то про охотников, которые опустошают его кладовую и дымят, как бывалые наёмники, наполнял корзину всем необходимым для ритуала.

– Вам не кажется, госпожа Габриэль, что они что-то подозревают? – спросил он.

Габи выглянула наружу. Мертвяки будто бы тоже поддались захватившей село суете и работали с утроенным усердием. На главной улице из-за тщательного подметания успела образоваться неглубокая колея. Узоры из связок перца на плетнях заметно усложнились. Телега, нагруженная мешками с паприкой «особого помола», почти полностью скрылась под ними.

– Да пусть подозревают, – ответила Габи, поправляя цеховой знак, чтобы его лучше было видно в вырезе рубахи. – Лишь бы к полуночи на улице кроме них никто не торчал.

К назначенному часу село и вправду словно вымерло. Двери и ставни в домах были плотно закрыты. Собаки молчали. Даже куры – те, что избежали знакомства с чесноком – попрятались в курятниках и затихли.

Габи, подхватив корзину, вышла из корчмы. Крепкие Стручки освещала луна, похожая на головку сыра. Издалека доносился монотонный посвист совы-сплюшки. Мертвяки неслышно и неутомимо сновали по селу, продолжая работу.

Ведя коня в поводу и наслаждаясь ночной прохладой, охотница направилась к указанному ей войтом месту: мельнице, где мололи не паприку, а зерно. Она стояла в некотором отдалении от перечных полей – поэтому, быть может, мертвяки ещё не успели добраться сюда и учинить беспорядок.

Внутри было тепло, пахло свежей соломой и немного – мукой. Габи нашла и зажгла масляную лампу, осмотрелась: наполненные мешки в углу, на полу – тюфяк, набитый сеном. Неплохо.

Она поставила корзину, сняла с неё расшитое полотенце, расстелила его и принялась раскладывать всё, что досталось от щедрот корчмаря: копчёные колбаски, сыр, лепёшки, горшочек айвара, пару бутылей настойки…

В дверь постучали – тихонько и нерешительно.

– Не заперто, – отозвалась Габи.

Алтарник вошёл, прижимая к груди молитвенник. Похоже, парень так и не определился – готовиться ему к свиданию, чтению проповеди или изгнанию бесов.

Габи, закончив разливать настойку, приглашающе похлопала по тюфяку.

– Так вот ты какой, Милош. Садись! И оставь уже в покое эту книгу.

– А как же ритуал? Я думал, мы будем читать… Чертить…

– Да не спеши ты так. У нас вся ночь впереди.

– Тогда с чего начнём, госпожа охотник? – спросил, присаживаясь на край тюфяка, алтарник.

Она поморщилась, пододвинула к нему кружку и пару колбасок.

– Давай без вот этого! Габи, просто Габи. Значит, так: в любом ритуале самое главное – поддерживать твёрдость духа. Этим и займёмся. Пока настойка не согрелась и колбаски не заветрились.

Милош осторожно пригубил из кружки, закашлялся, потянулся за колбаской.

– Ох… Бабушка Стояна своё дело знает, – он помолчал, прислушиваясь к себе. – Да, пожалуй, с духом всё в порядке. Твердеет. Что дальше?

– Ждём рассвета. Не спим. Если мертвяки станут колобродить снаружи – делаем вид, что нас тут нет. Ясно?

– Ну, если спать нельзя, то… Можно спросить?

– Валяй, – пробубнила Габи, вгрызаясь в сыр. – Только не про ритуал. Это цеховая тайна.

– Как вы… то есть ты стала охотником?

Габи разлила по кружкам вторую порцию настойки, ослабила завязки на вороте рубахи.

– Знаешь, дома, в Вукошише, выбор был невелик. Замуж – либо за сына кузнеца, либо за сына мельника. Один был дураком, второй – драчуном. Я предпочла не выбирать вовсе и сбежала в город.

– Я тоже порой думаю – вот если бы… – он смешался и тут же сменил тему. – А учиться на охотника трудно?

– Ну, некоторые лекции были скучные, как проповедь в пост. Зато гоняться по лесам и болотам за нежитью оказалось куда веселее. Главное, чтобы не получалось наоборот.

Ей пришлось рассказать Милошу несколько баек – забавных и не совсем – из своей охотничьей жизни. Постепенно он перестал краснеть и смущаться от каждого заданного вопроса. Занятые разговором, они доели и колбаски, и сыр, и дочиста опустошили горшочек с айваром, макая туда хлеб. Вторая бутыль настойки опустела тоже.

Ночь перевалила за середину, когда Милош, осмелев, спросил:

– Можно посмотреть…

– На мой арбалет? – перебила Габи. – Странно, чем он так всем нравится? Ладно, утром посмотришь. И потрогаешь.

– Нет, не на арбалет…

Милош запнулся. Взгляд серых глаз стрельнул из-под золотистых ресниц в совершенно определённом направлении. Потом алтарник подался к ней и выдохнул:

– На цеховой знак. Чуть-чуть поближе.

От него умиротворяюще пахло воском и ладаном, сухими травами и книжной пылью.

А до рассвета времени ещё оставалось достаточно.

*

Дядюшка Вукан осторожно приоткрыл дверь хаты. Утро занималось серое: будто солнце тоже не спешило высовываться раньше времени.

Ветеран прищурился, оглядел двор и выругался сквозь зубы. Мертвяки спокойно перекладывали его поленницу, не обращая внимания на хозяина. Вукан, топча рассыпанную соль обеими ногами – обычной и деревянной – проковылял к воротам, распахнул их.

Мимо протопали «мельники», таща очередные мешки с «особой» паприкой к телеге, над которой вырос целый курган. На груде мешков, как символ победы в битве за урожай, высилась фигура знаменосца с выцветшим стягом.

– Мошенница! – разнёсся по спящему селу голос дядюшки Вукана. – Хватай её!

С громким хлопаньем распахивались двери хат. Никому не требовалось пояснений, кого именно надо хватать. Крепкостручковцы выскакивали на улицу: кто-то – с ухватом или топором наперевес, кто-то – просто размахивая кулаками или сыпля отборной руганью. Толпу возглавил Твртко, вооружённый вилами.

– К мельнице! – заорал он. – К той, дальней. Там она, шельма!

Толпа двинулась было в сторону полей, но вскоре замерла.

– Глядите! – воскликнул Янко, тыча куда-то пальцем.

Мертвяки застывали один за другим там, где стояли, с мётлами, корзинами, мешками в руках. Сержант с небольшим отрядом, которые несли с полей новые кусты для пересадки, неподвижно встали посреди дороги.

В наступившей тишине над Крепкими Стручками пронёсся едва уловимый ветерок – и мертвяки начали рассыпаться. За несколько минут от них остались лишь кучки серого праха, в которых темнели мундиры, сапоги, поблёскивали пряжки и пуговицы. Из остатков сержантского мундира выпрыгнула лягушка и, громко квакнув на прощание, ускакала в сторону болот.

Ошеломлённые селяне не сразу заметили идущую им навстречу Габриэль. Охотница, вопреки ожиданиям, не выглядела изнурённой таинственным ритуалом. Напротив, вид и самой Габриэль, и коня, которого она вела за собой, говорил о том, что они неплохо отдохнули и готовы отправляться в дорогу.

– Я ведь предупреждала: из домов – ни шагу, – разбила молчание охотница, укоризненно глядя на толпу. – Сами же себе чуть всё не запороли.

– Мы подумали… Мало ли что? Вдгуг что-то пошло не так и вам с Милошем тгебуется помощь? – выкрутился Твртко, пытаясь спрятать вилы за спину.

– Нет-нет, всё прошло прекрасно. Колбаски и настойка… то есть уединение и сосредоточение очень помогли. Результат, как видите, налицо!

Она щёлкнула пальцами по знаку с ежом и выразительно посмотрела на ближайшую кучку праха, а потом – на войта.

Вукан, всё ещё сжимая в руке бесполезный ухват, крякнул – и вдруг расхохотался.

– А барышня-то слово сдержала! Стало быть, и нам бы надо…

Селяне, ещё не до конца осознав произошедшее, зашумели, засмеялись, бросились обниматься. Бабушка Стояна, уже оказавшаяся тут как тут с целой бутылью настойки, пустила её по рукам, приговаривая: «Кому ша упокой, а кому – ша шдравие».

Отец Благота подошёл к Габриэль и протянул мешочек с вознаграждением.

– Вот – как договаривались. Кстати, куда подевался мой алтарник, госпожа венатор?

Габриэль взвесила мешочек на ладони, улыбнулась.

– Милош… После этой ночи он решил подумать. Насчёт – как бы это сказать? – пути своего дальнейшего служения.

Священник посмотрел на Габриэль: от его взгляда не укрылась растрёпанная коса, прикрытая шляпой, сено, прицепившееся к одежде, и главное – чересчур уж довольное лицо.

– Понимаю: дело молодое… – произнёс он. – Удачи вам на тракте!

Габриэль накинула плащ, вскочила в седло, взмахнула шляпой на прощание.

– Бывайте! Если что – вешайте грамоты. Я тут, поблизости, проезжаю иногда.

– Хгани нас все святые от таких гостей… – пробормотал Твртко ей вслед.

Жизнь понемногу возвращалась в привычную колею. Янко с друзьями убирали кусты с крыши. Адам подсчитывал, во сколько обойдутся новые жернова для мельницы. Несколько девушек со смехом отчищали от айвара погреб и белили его заново. Детей послали снимать перцовые связки с плетней и заборов, выметать с улиц и дворов то, что осталось от «работников». В отмытых котлах снова забулькал айвар. Село, как и прежде, окутали запахи чеснока, лука, паприки.

Рисунок углём на стене корчмы селяне, занятые наведением порядка, обнаружили только к полудню. Некто успел кривовато, но узнаваемо запечатлеть достопамятное шествие с нужником, снабдив картинку корявой подписью: «Нородные тродиции Крепких Стручков».

Корчмарь, прикидывая, удастся ли извлечь выгоду из подобного украшения, вздохнул:

– Эх, прахом пошёл талант! А мог бы ещё и вывеску обновить…

*

…Осенняя ярмарка в городе шумела третий день: торговцы на все голоса расхваливали товар, музыканты в меру отпущенного им таланта пытались услаждать слух гостей. Над рыночной площадью носились ароматы жареного мяса, печёных яблок и горячего вина с пряностями, но над всем главенствовал аромат паприки.

Там, где на ветру плескались флаги с перцами и огромное полотнище с надписью «Лучший гуляш империи», шла нешуточная борьба. Участники состязания священнодействовали у котлов: кто-то не чурался помогать добрым советом сопернику из соседней провинции, а кто-то – во весь голос поносил конкурента, обвиняя в нарушении освящённой временем рецептуры. Трое судей, присланных прямиком из столицы, из кухонь императорского дворца, прохаживались вдоль котлов с таким видом, точно от их решения зависела международная репутация державы. Возможно, это было не так уж далеко от истины.

Конечно же, у посетителей была возможность отведать и множество сортов внеконкурсного гуляша. Ею сейчас вовсю пользовались две девицы, сидевшие за грубо сколоченным столом.

– …Трижды подумаю перед тем, как опять с тобой связаться, – произнесла одна из них, в чёрной куртке, на которой изрядно прибавилось серебряной вышивки. – Я там отбиваюсь от разъярённых селян, а ты где-то в городе ещё только продираешь глаза!

– Всего-то на полчасика проспала, – возразила вторая, поправляя перо на новой шляпке. – С кем не бывает.

– Угу, ты и выпускной экзамен чуть не продрыхла. «Диплом с отличием»… Ага, как же! Хорошо, что мало кто знает, в чём оно состоит.

– Кто бы говорил! – бросила Каролина, указывая на шрам, пересекающий бровь Габриэль. – Напомнить, откуда это?

– От стригоя из Старовештицы, конечно же.

– Да-да. Байки будешь клиентам травить. Я-то знаю и про «чарку для храбрости перед экзаменом», и про то, как ты об первое же надгробие споткнулась. И про то, что насечку на прикладе ты делаешь, выиграв очередной спор в кабаке.

Габриэль фыркнула в кружку с пивом, обдав всё вокруг брызгами пены.

– Кстати об учёбе… – оживилась Каролина. – Помнишь рыженького алтарника?

– Ну, допустим, – промычала Габриэль, сделав вид, что её рот занят гуляшом.

– Он ведь в Академию поступил! За него факультеты боевой теологии и магофлористики едва не подрались – пока он сам не решил, что заклинать перцы на быстрый рост и остроту куда интереснее. Так что работы в Крепких Стручках у нас больше не будет.

– Слушай, а когда ты поняла, что тебе не заплатят?

– На второй день. «Зайдите завтга вечегом...» – передразнила Каролина войта. – А ты как догадалась, что это мои «работнички»?

– Да чего там гадать… Стоило только глянуть на поля. И вспомнить кое-что…

Каролина замерла, не донеся ложку до рта.

– Не напоминай.

– Крот, – неумолимо произнесла Габриэль. – Помнишь крота?

– Мы же договорились... Ну не при каждой же встрече! Вообще-то, кротоловку смастерила ты. И вовремя не проверила – тоже.

– А кто заставил дохлого крота копать? «Пару грядок – и всё…» Твоя тётка до сих пор уверена, что её огород перевернул полтергейст.

Они встали из-за стола и решили немного прогуляться по площади, чтобы проверить, не упустили ли из виду чего-то интересного и вкусного.

– Знаешь, что? – заявила вдруг Каролина. – Не разозлись я на войта – сидеть бы тебе… то есть нам, без гонорара. Так что скажи «спасибо» моему кроту.

– Спасибо тебе, безвременно почивший крот, – съязвила Габи, отсалютовав воображаемой кружкой. – Спасибо за то, что едва не подорвал репутацию некросоматургии как науки и подарил мне лучшую подругу. Из-за крепкого сна которой меня чуть не подняли на вилы!

– Ты опять?! Подумаешь, сделала бы потом из тебя самого модного лича в империи. Сменила бы гардероб на что-нибудь поярче…

– Не шшорьтесь, девочки! – раздался голос от котла, рядом с которым красовалась табличка «Крепкие Стручки». Бабушка Стояна, помешивая конкурсный гуляш, улыбалась, сверкая новеньким золотым зубом.

– Бабуля?! – хором воскликнули Габриэль и Каролина.

– Ну а кому ж ишшо шлаву наших перцев отштаивать? Бабка-то моя, вон, княшьям гуляши готовила! Так что приходите угощаться.

Подруги переглянулись.

– Ой, всё… Дело прошлое.

– Ладно, чего уж там. Мир?

Кулак в кружевной перчатке коснулся кулака в кожаной краге с заклёпками.

– Мир. Деревень-то в империи – сотни… – протянула Каролина.

– …а подруга у меня – одна! – закончила Габи.

И две фигуры – одна в чёрной куртке с серебром, другая в алом доломане – растворились в пестроте ярмарочной толпы.