Расцветет в пустыне сад

Немолодой мужчина в льняной рубахе прошагал по вымощенному бежевыми и коричневыми плитками дворику. Проходя вдоль края пустого бассейна, он носком стоптанного ботинка спихивал в него сухие ветки и листья, а те с тихим шелестом и похрустыванием падали на мозаичное дно. Потемневшие кусочки смальты складывались в витиеватый узор из виноградных лоз, цветов и плюща. На опаленном солнцем лице сжались тонкие губы, и мужчина с досадой покачал головой.

— Не успел, дон Хорхе, святыми клянусь, все никак не найду времени! — воскликнул сухонький человек, выбежавший из боковой комнаты.

— Что ж ты так, Санти. Ну ничего, ничего, — Хорхе махнул рукой.

— Зато мы трубы прочистили, сеньор! — Санти замельтешил вокруг бронзовых кранов, хитро упрятанных внутри статуи, изображавшей некое морское чудовище, — Повернуть вот так… Туговато крутится, проклятая… Пробуем, дон Хорхе?

Смуглый мужчина кивнул.

— И еще поворотец… Пошла!

Мутноватая струйка с плеском ударилась о дно бассейна и рассыпалась по нему блестящими каплями. Сухие листья разбежались по краям чаши, и скоро мозаика покрылась водой. Мозаичные стебли и листья напитались влагой, словно живые, и засверкали обновленными яркими красками. На смуглом лице дона Хорхе де Кавальдара родилась улыбка, и он довольно упер руки в бока.

— Хорошо, — тихо сказал он, — хорошо, это красиво. Подай теперь мою шляпу, Санти, пора и мне поработать.

* * *

Выйдя из под благодатной тени окруженного аркадами дома, дон Хорхе едва успел прихватить рукой широкополую шляпу — ту чуть не сорвало с головы порывом ветра. Он был горяч и нес с собой мелкий песок, перемолотый веками скитаний в пыль. Пустынное дыхание Эскомбры обжигало, и не встречалось на его пути ни лесочка, чтобы его задержать и смягчить. Санти согнулся в три погибели над чахлым кустиком с нежными светло-зелеными листьями, и завздыхал.

— Земля тут бедная, сеньор, терньиры не приживутся. Им нужна влага, побольше, и не такая соленая.

— Будет им влага, — уверенно ответил дон Хорхе, не торопясь прохаживаясь по саду.

Его разбили давно, еще до того, как по югу Паварры прокатились орды слепцов — геометрически правильные формы, с умом и изяществом размещенные беседки, соединявшиеся прямыми дорожками, широкие пространства для фруктовых деревьев и цветочных кустов, четыре одинаковых пруда, ныне сухих и блестящих на солнце полированными плитами белого мрамора. Слепцы, в меру своих чуждых человеку потребностей, сменили планировку: протоптали кривые тропинки, высадили странные растения — бледные и колючие, растущие как сорняки и процветающие даже в сухости.

— Надо повырубать эту дрянь, — поворчал Санти, — Мерзко выглядит, никакого приятного запаха, только портки рвутся, если зацепишься.

— Не торопись, — дон Хорхе потер мясистый листок между пальцев, — Вспомни, кто их высадил: такими нужно любоваться на ощупь. Ступай, нужно принять груз у пристани, а я буду занят до вечера.

Слуга поклонился и мелким шагом заспешил исполнять приказание, а дон Хорхе еще постоял у шипастых зарослей. Неказистые на вид, но удивительно разнообразные, если пройтись пальцем по листьям и стебелькам — шершавость менялась шелковистостью тонкой ткани, у верхушек кожура была теплой, а ближе к корням становилась почти ледяной. Существа, лишенные зрения, и впрямь могли по-своему любоваться ими. Дон Хорхе кивнул собственным мыслям и направился в сердце сада.

Там, в середине круглой площадки, некогда затененной кипарисовой рощей, находился фонтан. К нему сходились все каналы, питавшие сад — сейчас пересохшие, только по дну одного их них жалко струится вода. Еще недавно не было и такой малости: строптивая река Агваралла, не раз менявшая свое русло, сделала это вновь и вернула жизнь мертвым землям. Правда, годы запустения не прошли даром, и сложная система акведуков и подземных труб давно пришла в негодность.

Дон Хорхе омыл лицо водой, коротко помолился и начал работать. Уже который день он трудился, стараясь вычистить заросший всяческой дрянью фонтан и, самое главное, сделать его пригодным для водолюбивых цветов. Сегодня он решил вернуть былой блеск мраморной фигуре, белевшей в середине фонтана: погруженная по пояс в воду нимфа или богиня, обнаженная, с челом, перевитым венком. Сложив губы трубочкой, она дула на раскрытую ладонь — древнему скульптору удалось провести трубку внутри руки статуи так, что бившая из ладони вода разлеталась брызгами и водяным паром. Дон Хорхе ухватил поудобнее щетку и принялся работать, счищая со статуи птичий помет и прочую грязь. Он насвистывал простенькую мелодию, подслушанную у крестьян, и время от времени, отдыхая, запрокидывал голову, словно желая проверить, не перестало ли солнце лить с неба жидким огнем. Светило продолжало немилосердно выжигать желтовато-белую равнину, раскинувшуюся за оградой сада, и не было от него укрытия.

Добрый час дон Хорхе провел за работой, не торопясь и стараясь не потревожить несколько бледных кувшинок, плавающих в воде под фонтаном. На некоторых их них уже распускались мелкие розовые и желтые цветы. Вконец умотавшись, он устало прислонился к статуе и заметил, что по саду идет тучный мужчина. Облачен он был, несмотря на жару, в многослойные одеяния из белых и красных тканей, выдававших в нем священника ордена Аргаол. Дувший из пустыни ветер немилосердно терзал их и мотал из стороны в строну. Взгляд мужчины был раздраженным, а загорелое лицо казалось отражением собственной физиономии дона Хорхе, если бы он на полгода бросил все свои заботы и стал заботиться исключительно о сытном питании.

— Элиас, брат мой, будь здоров! — крикнул дон Хорхе, приветственно подняв руку.

Тот не ответил, и подал голос, только подойдя к фонтану.

— Ты тут чем занят? — брюзгливо спросил Элиас де Кавальдар.

— Как чем? Работаю.

— Прильнув к персям языческим?

Дон Хорхе обернулся и понял, что, устав, привалился плечом ровно промеж обширных мраморных грудей.

— Да какие же они языческие… — Хорхе хмыкнул, — Язычество есть, когда вокруг одни язычники, а здесь живут только верные.

— Верный сегодня, еретик завтра, — проворчал Элиас, присаживаясь на бортик фонтана, — ты господин этой земли, а терпишь всякое непотребство. Знаешь, что это за баба? Нет конечно, так я просвещу тебя: сие есть изображение Мейлины, дочери соро Эшера, древнего бога, проклятого и низвергнутого. Тварь была редкостная, пока ее не прикончили, а ты ей титьки шлифуешь.

— Темный ты человек, брат, — дон Хорхе присел рядом с ним, — Мейлиной она была тьму веков назад, а теперь — просто красивая статуя. Сейчас в Мессалине модно откапывать эти старые камни и на них любоваться в садах, да и к нам это мода прокралась. Слышал, что в замке короля Модесто есть целая комната с такими.

— Король может делать все, что захочет, покуда у него в государстве дела идут, как по маслу, — Элиас поморщился, — а ты что?

— Что я?

— Ты знаешь, что вчера от тебя еще ушло еще трое крестьян?

— Нет, почему же?

— Потому что воды для посевов не хватит, а без полива земля не родит! Сидишь здесь пялишься на каменюку, а за хозяйством кто будет следить?!

Лицо Элиуса побагровело, он принялся отчитывать брата, а тот только опустил голову, скрыв глаза за полами шляпы.

— Не дотерпели, значит… — пробормотал он наконец.

— Да мочи терпеть уже не было, глух ты или как?

— Я обещал им чистую воду, и она будет, — голос Хорхе звучал твердо.

— Откуда ей взяться? Только не проси меня опять помочь тебе очистить канал: там столько грязи, что у нас обоих не хватит сил. Потонем зазря.

— Ее можно очистить, — дон Хорхе наклонился к кувшинкам, которые ветер гонял по воде, — Смотри. Днем я чищу фонтан, а ночами тружусь над этим цветком, — он указал на крошечное соцветие с желтой мякоть лепестков и алыми прожилками в глубине, — По моему слову он живет всего день, к полуночи рождая новые семена. Я пересаживаю их, выбирая самые лучшие. Сначала они втягивали в себя только ил из фонтана, потом очистился ближайший ручей, даже листья на оливах опять распустились. А этой ночью родится одно последнее семечко, и цветок, что их него вырастет, сможет оживить всю округу.

— Это сильные чары, — покачал головой Элиас, и щеки его затряслись, — Не верится, что ты справишься.

— Справлюсь, брат, — дон Хорхе сложил на груди руки, глядя перед собой, — Дело пошло бы быстрее, если б слуга Пробужденного подсобил мне молитвой, — произнеся эти слова, он мельком глянул на брата из под шляпы, — Только дороги их услуги, да и до церкви ехать два дня.

Элиас вскочил на ноги, трясясь от возмущения.

— Ты меня так не подловишь! Сам истратил последние деньги семьи на кусок раскаленного камня, притащил нас сюда, и занимаешься ерундой! — Элиас зыркнул на статую Мейлины и сплюнул себе под ноги, — Возьмись за ум, брат, не испытывай терпение господа.

Словно в ответ на его восклицания, усилился ветер. Он прилетел из самой Эскомбры, завыл и посыпал песком. Обширные одеяния Элиаса вздыбились и захлопали его по толстым ногам, а дон Хорхе едва успел поймать шляпу. Его губы изогнулись в улыбке и тут же застыли: он увидел, как на волнах ветров танцует и скачет желто-аленький огонек.

— Цветок! — воскликнул дон Хорхе и подскочил, силясь поймать воспарившую в воздух кувшинку. Он метался из стороны в сторону, промелькнул между высохших кипарисов, пролетел перед губами мраморной дочери забытого бога и взмыл в небеса. Хорхе прыгнул следом, но только рухнул в фонтан.

Взобравшись на ограду, опоясывавшую сад, он еще успел увидеть, как желтая искра обманчиво медленно улетает все дальше, паря над бескрайней равниной, над которой нависла бурая стена Нурийской гряды. Старый засохший канал вел прямой дорогой к горам, а цветок, будто боясь потеряться в пути, летел прямо над ним. Пыхтя и отдуваясь, следом за Хорхе поднялся Элиас, застав того опустившим руки и опустившим лицо.

— Улетел? Эх… — Элиас замялся, — Ладно тебе, дар у тебя силен, вся мамина сила тебе отошла. Вырастишь новый, если даст Пробужденный.

— Год целый.

— Что год?

— Год ушел, чтобы его вырастить.

Элиас на время замолк, а затем попытался прочитать проповедь:

— Уныние есть величайший грех, поддавшись ему один раз, страшный яд пускает человек себе в сердце. Нет от него исцеления, кроме молитвы, и…

— Нужно его найти.

— А? Что такое говоришь?

— Цветок вынослив, я позаботился об этом. Дня два выживет и в пустыне, есть время его отыскать.

— Не надо сходить с ума. В паре миль от твоей земли начинается пустошь — никто не живет там, кроме старых кошмаров. И дня не протянешь, даже не два.

— Точно. Может, если поможешь…

— Я не пойду туда! Еще жизнь дорога. И тебя не пущу, костьми лягу — нас всего двое осталось!

Возмущенный Элиас развернулся и направился к дому, а дон Хорхе еще долго стоял на ограде, до боли в глазах смотря в даль.

— Не пойдем… — пробормотал он.

* * *

День погиб в закатном огне и уступил место ночи. Пришло время уходить и ей, когда дон Хорхе, не сомкнувший до сих пор глаз, ушел из дома, направившись к пристани на берегу Агвараллы. Ее грязные бурые воды блестели расправленным серебром в слитном сиянии заходящей луны и зари. Хорхе прошел мимо дома паромщика, пробрался через плотный кустарник и остановился на старой плотине, обваленной и до половины покрытой высохшим илом. Когда-то отсюда начинался канал, питавший водой Агвараллы целое герцогство, зодчие древности выложили его стены и дно плоскими плитами, позаботились, чтобы он прослужил тысячу лет. И прежде дон Хорхе вынашивал мысль пробить плотину и вновь заполнить канал, но его останавливало благоразумие брата — не под силу одному благородному свернуть такую прорву камня и грязи и не утонуть. Теперь же Хорхе решил, что пришло время рискнуть.

Он принес с собой бутылку вина и бархатный кисет, перетянутый шелковой нитью. Пробка сама собой вылетела из горлышка, а следом потянулся густой аромат. Дон Хорхе развязал кисет, осторожно щепоть за щепотью отмерил немного черного порошка и засыпал его в бутыль. Подумал еще, подставив обветренное лицо первым всполохам утра, решился и всыпал в вино вдвое больше. Он опорожнил бутыль почти залпом и покачнулся: весь мир вокруг потерял четкие очертания, размазался в стороны, как краски в палитре, куда художник капнул водой. Камни плотины принялись наперебой рассказывать свое прошлое: как рождались они в глубине гор, как вытесали их крепкие руки людей с далекого юга, как долго везли их сюда — в недавно покоренные земли. Дон Хорхе бросил взгляд на фамильный перстень, и в глубине красного камня увидел почившую мать: она согласно кивнула, сразу поняв, что собрался сделать ее сын.

Дон Хорхе бросил бутыль вниз — та разбилась на сотню осколков, и полет каждого он мог проследить. Топнул ногой, вслушиваясь в отклик старых камней, пронзил взглядом почерневших глаз толщу плотины в поисках слабого места. Любой благородный паваррский сеньор платил королевский долг кровью, проливая ее на войне, и дон Хорхе де Кавальдар не был исключением. Сражаясь в далекой Валентии за честь короля, он был войсковым инженером, создателем военных машин и строителем крепостей. Мало кто знал лучше него, как возвести стену, и никто — как ее проломить.

Он прошелся по плотине еще раз, увидел нечто, понятное только ему и встал на колени. Его руки по локоть погрузились в камень, проходя сквозь него, словно то было сырое тесто, нащупали что-то и крепко схватили. От напряжения скрипнули зубы, дон Хорхе изогнулся в усилии и резко дернул руками. Бесшумный взрыв разнес плотину в мелкую пыль, разметал вековые наслоения грязи и мусора, испарил лежавшие в основании плиты. Агваралла, прежде кроткая тихая речка, почувствовав, что ее путы ослабли, с ревом ринулась по новому руслу, унося за собой остатки плотины и растерявшего силы Хорхе. Как ни старался он уйти с дороги разъяренной реки, вода оказалась быстрее. Она заливалась в ноздри и рот, душила и быстро тянула на дно. Настоящий верный, свято чтивший слово господнее, дон Хорхе сложил молитвенно руки и приготовился умирать. Он видел только меркнущий розовый небосвод и две ниточки пузырей, рвущихся вверх. Дон Хорхе потерял сознание и уже не мог видеть, как на фоне светлого неба вырос широкий силуэт, камнем рухнул в реку и вот уже могучая рука ухватила утопленника за шиворот и рванула наверх.

Очнулся дон Хорхе на руках Элиаса, который нес его, словно тот ничего не весил. В почерневших его глаза отражалось солнце — в этот рассветный час еще не опалявшее яростью — и беспокойство.

— Я в порядке, можешь поставить меня на ноги, — сказал дон Хорхе, закашлявшись на последних словах.

Элиас отпустил его, что-то буркнув себе под нос.

— Спасибо.

— Ага, спасибо, — Элиас провел рукой по своим одеждам, мгновенно их высушив. Хорхе остался стоять промокшим насквозь, — Так и знал, что ты сюда заявишься и утонешь, старый дурак.

— И все таки нас двоих было достаточно, чтобы дело свершилось, а?

— Милостью Пробужденного разве что…

Братья долго смотрели друг на друга — старший со слабой улыбкой, младший, нахмурив брови.

— Знаешь, ты все же был прав, — сказал наконец дон Хорхе.

— О чем ты? Я всегда прав, — пробрюзжал Элиас.

— О том, что в пустошь за цветком мы не пойдем.

— Ясное дело, там…

— Глупо идти по мертвой земле всего лишь вдвоем, — дон Хорхе упер руки в бока и ухмыльнулся, посмотрев на то, как стайки солнечных отблесков летучими рыбами носились по оживающему каналу, — Мы по ней поплывем.

* * *

Остроносая лодка шла по каналу, подгоняемая прибывавшей водой. Следом за ней приходила прохлада, вступая в противоборство яростным жаром. По ходу движения нет-нет да встречались остатки рассыпавшихся строений, жавшихся к тонким боковым ответвлениям главного русла — теперь они тоже заполнялись водой, и братьям мерещилось, что призраки земледельцев просыпались от векового сна, поражаясь этому чуду. Дон Хорхе мерно работал веслами, толкая лодку вперед, а Элиас сгорбился на лавке и заунывным голосом молился, настороженно посматривая на берег.

— Ты никак боишься чего, Элиас?

— Имею на то все законные основания, — окрысился тот, — Здесь лет двести не было людей, теперь это страна чудовищ и воющих йоров. Да и прежде жили одни язычники и еретики.

До Хорхе проследил взглядом за движущейся параллельно каналу точке. Она неслась в клубах пыли быстрее любого коня, иногда совершая длинные прыжки. Сощурившись, Хорхе разглядел мелькающие лапы — три или четыре пары — и коричневый гребень длиной во всю спину. Большего он рассмотреть не успел: создание, словно почувствовав, что за ним наблюдают, порскнуло в сторону и скоро скрылось из виду.

— Как по мне, так боятся нам больше нечего, — проговорил дон Хорхе.

— У кого ума нет, тому и страх неведом.

— Не ругайся, брат, — Хорхе прищурил один глаз, — Разве не знаешь, что чудищам нет дороги туда, где живет человек? Там, где прошел бороной землепашец, где жизнь торжествует и чтят Пробужденного, старое зло отступает.

— Ты что городишь? Последний урожай собрали невесть когда, земля эта бесхозна, и бога чтить просто некому.

— Когда собрали — неважно, скоро поднимется новый, а хозяин здесь есть, это же я. Еще прадед короля Модесто постановил, что, кто оросит землю, тот ей и владеет. Что же до богослужения… Я гребу уже часа два, и все это время один брат ордена Аргаол, не смолкая, читал свои гимны — как думаешь, это зачтется?

Элиас раздраженно зыркнул на брата и вдруг вырвал у него из рук весла.

— Ты, как вижу, устал, отдохни, — он оттеснил Хорхе и сделал первый гребок, — И лучше молча: грех болтливости тебе не к лицу.

Дон Хорхе с готовностью замолчал и выпрямился, обозревая окрестности — новые земли, которые уже успел полюбить. Он улыбнулся и упер рук в бока, поглядывая, как его брат, пыхтя и отдуваясь, работает веслами. Под слоями жира у него скрывались крепкие мускулы, а данная от природы мощь возросла кратно, когда Элиас принял посвящение Аргаола. Одним гребком он толкал втрое дальше, чем Хорхе, и лодка резво метнулась вперед.

* * *

— С чего ты взял, что сюда нам и нужно?

— Я чувствую свое детище, — дон Хорхе поправил шляпу, прикрывая шею от пекла, — Отсюда ветер унес семечко на юг, и как бы не в горы.

Элиас вздохнул горестно и привязал лодку к сухому деревцу. Сутки минули с тех пор, как два брата отправились в путь: сначала по главному руслу канала, затем по уводящему к югу отводу. Теперь он закончился, рассыпавшись сотней тонких канав, когда-то питавших поля. Братья запаслись водой и прошли через руины какой-то деревни: от домов остались одни фундаменты, только в центре торчало с десяток обломанных сверху колонн.

— Какое наваждение побудило тебя купить поместье на дальнем юге, а? — не переставая, ворчал Элиас.

— Это наваждение называется бедностью, брат, — дон Хорхе отвечал невозмутимо, — Да и не привык я гнаться за быстрой выгодой: прежде здесь все умерло, когда Агваралла отклонилась к востоку, но теперь-то река вернулась домой. Десяток-другой лет, и здесь снова все зацветет. А если мы спасем мой цветок, и быстрее.

— У нас осталось мамино золото! — воскликнул Элиас, — Продай ты его, сложи с тем, что было, и хватило бы на добрый кусочек земли под Альбой или Вигальером. А вся эта пустошь — куда тебе столько? Все равно рук не хватит все это вспахать. Знаешь, сколько осталось у тебя крестьян? Конечно не знаешь, только мне есть дело до цифр! Сорок взрослых мужчин, Хорхе, сорок. А в том месяце еще было полсотни.

Какое-то время дон Хорхе молча шагал, стуча подкованными каблуками по каменно твердой земле. Наконец, он покачал головой и сказал тусклым голосом:

— Украшения матери я не продам, и тебе не позволю.

Элиас только засопел и больше не подавал голоса до самого вечера, когда громада Нурийских гор, подсвеченная розовым светом, нависла у них над головами. Предгорья были столь же безжизненны, как вся округа, но выше глаз замечал отдельные деревья и целые рощи. К одной из них дона Хорхе что-то неудержимо манило, и он уверился, что его потерянный цветок находится там.

Подъем давался с трудом: все чаще братья останавливались передохнуть, вспоминая давно минувшую молодость, когда оба могли скакать по скалам подобно горным козлам. И приходилось: королевская служба не раз заносила бедных дворян в отдаленные уголки мира. Хорхе припомнил, как Элиас — тогда совсем юнец — в битве у моста через Вермир поддался жадности и в числе первых ворвался в обоз валентийцев, где и налетел на засаду. Уверенный, что нашел казну маршала, Элиас, рискуя жизнью, утащил за собой тяжелый мешок, думая, что тот полон монет. Потом оказалось, что внутри железные заготовки для стрел и болтов, и над Элиасом потешались все, до последнего пажа короля.

Братья рассмеялись, и смех вернул силы. Последним броском они преодолели подъем на очередную гряду, и дон Хорхе застыл, крутя головой и принюхиваясь к воздуху. В небе сияли обе луны, посеребрив камни и играя тенями мелких кустарников. В узком ущелье что-то блеснуло, и Хорхе уверенно шагнул между двух каменных стен. Сам он проскользнул без труда, а вот Элиас протискивался со страшной руганью и богохульствами. В конце ущелья Хорхе пришлось вытягивать его, ухватив брата за руку, и, когда тучный священник вылетел из ловушки, оба повалились на землю. Дон Хорхе отряхнул упавшую в пыль шляпу, поднял глаза и застыл: горы здесь смыкались над головами глубоким колодцем, а с верхушки его лил водопад. Ближе ко дну колодца он раздваивался и вливался в рукотворные желоба двумя полукольцами, охватившими церквушку под белокаменным куполом, на котором сияла падающая звезда. Братья, не решаясь нарушать тишину, прошли внутрь. Белые стены и колонны словно впитывали лунный свет и светились им изнутри. Время не сохранило ни деталей убранства, ни фресок, только на залитом водой полу поблескивали остатки мозаики. За алтарем обнаружилось место, где сливались вместе оба ручья, бегущих от водопада: знакомая фигура обнаженной женщины, наклонившая голову под льющимся сверху дождем. Вокруг чаши, где стояла скульптура буйно разрослись кусты роз, а в воде плавали кувшинки. Дон Хорхе медленно подошел к фонтану вплотную, выискивая среди цветов единственный ему нужный.

— Опоздали… — тихо сказал он.

— Как опоздали? В этом капище воды достаточно, не мог он засохнуть.

— Не засох. Пустил корни, смотри.

Крупный желтый цветок с алыми прожилками успел распуститься и расправить острые листья. Он примостился на краю каменной чаши, а корни его проникли в каждую трещинку на несколько шагов вокруг. Цветок покачивался, словно дышал, и с его лепестков капала вода.

— Просто срежь его, и дело с концом.

— Нет, — дон Хорхе стоял со склоненной головой, опустив руки, — Он прижился и нашел свое место. Погибнет, если его потревожить.

Братья постояли недолго, Хорхе, печально поглаживая желтые лепестки, Элиас — опасливо посматривая на статую. Луны закатились за линию гор, и пришло время возвращаться домой. Всю дорогу назад оба путника провели в молчании.

* * *

Спустя два дня на пристани у поместья братьев встречала толпа — не меньше трех сотен бедно одетых мужчин и женщин махали им руками, а толпы детей резвились в водах реки. Дон Хорхе не смотрел на них, сидя с опущенной головой, а Элиас насторожился.

— Погляди, — почему-то шепотом сказал он, — Откуда столько народу сбрелось? Это не твои крестьяне, их по лицам помню.

— Сеньор! Сеньо-ор! — донесся с берега крик, и братья узнали Санти, управителя поместья.

Когда дон Хорхе вышел на твердую землю, народ встретил его поклонами, а Санти, семеня, подбежал и поцеловал ему руку.

— Господин мой, все эти люди только вас ждали!

— Что нужно им, Санти?

— Они хотят поселиться в твоих землях, сеньор, — Санти развернул длинный список, — почти двести семей с детьми и домашним скотом, идут со всех окрестных владений, — он на секунду замялся, — А следом за ними идут посланники ваших соседей. Жалуются, что ты переманиваешь земледельцев, кто-то уже успел отправить жалобы в Аспалью.

Дон Хорхе задумался, прохаживаясь вдоль притихшей толпы. Он остановился напротив крестьянина, теребившего соломенную шляпу в крупных руках.

— Беден ли ты, человек?

— Еще как, ваша милость, — кивнул тот, — Засуха побила посевы, а у вас тут воды много, соленая только.

— Будет лучше, — уверенно сказал Хорхе, отступил на несколько шагов назад и громко обратился ко всем, — Я даю свое разрешение: занимайте любые селения вдоль канала, что вам придутся по вкусу. Два года не потребую с вас никакой подати! — Элиас, шедший за ним по пятам, зашипел, но дон Хорхе не обратил на него внимания, — Взамен на одну услугу, добрые люди.

Крестьяне, обрадовавшись было, нахмурились.

— Здесь нет ни храма, ни монастыря, а без духовной пищи вы зачахните хуже, чем от телесного голода, — продолжил Хорхе, — В двух дня пути отсюда, в горах, есть церковь, прекрасная видом, лучше такой не отыщете на всем юге. Вы поможете мне разобрать ее, погрузить на плоты, перевезти сюда, отстроить — и будет наш договор заключен перед ликом Пробужденного.

Элиас ухватил брата за рукав и зашептал на ухо:
— Чего творишь, дурак? То церковь еретическая, построена язычниками-кавантин, ни один священник не согласится служить в ней!

— Брат мой, только на тебя и надеюсь, — улыбнулся дон Хорхе, — Я отдам тебе наследство матери. Забирай и делай с ним, что пожелаешь: вложи в это поместье или выкупи для себя другое, будешь волен выбирать сам. За это прошу одно: помоги.

Элиас сжал здоровые кулаки, глухо забормотал и пошел к поместью, через шаг осеняя себя знамением падающей звезды. Дон Хорхе выпрямил спину и подбоченился — знал, что брат согласится. Крестьяне посовещались с час и вытолкнули из своих рядов того же человека, с которым Хорхе заговорил первым. На вопросительный взгляд Хорхе он кивнул и протянул широкую ладонь. Сеньор и крестьянин пожали руки, а народ поклонился в пояс.

* * *

В почерневших глазах дона Хорхе плескались отражения двух лун. Вокруг него по воздуху плыли белые камни — снятые с фундамента, лишенные опоры, но все еще сохранявшие форму церкви. Между ними тянулись разросшиеся корни вожделенного желтого цветка. Элиас, сбросив сутану, со страшным усилием вырывал из пола колонны и передавал их брату. Когда дело дошло до мраморной статуи женщины, он замялся, покосившись на Хорхе, но тот сделал вид, что не замечает его взгляда, тайком ухмыляясь. Элиас вздохнул, сотворил знак звезды и ухватился за ее бедра, подняв статую в воздух. Мейлина воспарила над полом и заняла свое место в ансамбле плывущих камней.

Вдоль стен каменного колодца крестьяне, повинуясь указаниям дона Хорхе, возвели леса и системы блоков, которыми поднимали ввысь самые тяжелые колонны. Три дня слаженной работы, и церковь, не потеряв формы и не лишившись своего цветочного убранства, переместилась из потайного укрытия на огромный плот, в нужный час подогнанный по каналу. Как прежде дон Хорхе управлял сплавом по рекам тяжелой королевской артиллерии, так же уверенно он теперь руководил переселением покинутого божьего дома.

До самого поместья Хорхе стоял на краю плота, пил вино, насыщенное терпким черным порошком, обострившимся взором заранее предугадывая все сложности и препоны. Крестьяне пели и работали веслами, толкая плот вперед. Элиас ворчал и исходил недовольством, пророча вражду со всеми соседями, обвинения в ереси и возмездие короля.

— Освятим это капище, а после ведем себя тихо, — советовал он брату, — Делаем вид, что ничего не произошло, от жалобщиков откупимся… Не дай боже увязнуть в судах, разоримся!

— Может быть. Но сначала устроим крестьянам праздник.

— С ума сошел, старый…

— Может быть, — Хорхе улыбнулся.

* * *

Белокаменная церковь обрела новое место — недалеко от поместья на перекрестке между тремя возрожденными деревнями. Утомившись трудами, трясясь от озноба, дон Хорхе отошел ко сну прямо в ней, вдыхая аромат своего творения: снова почувствовав землю, цветок дал сотни побегов, в пару часов опутав ими все здание. На них быстро зрели новые бутоны, готовясь к утру распахнуться.

— Как странно, — пробормотал Хорхе, и веки его опустились.

Утром его разбудил Элиас — подняв брата за плечи и грубо затряс.

— Очнись! Просыпайся, говорю тебе!

— А… Я устал, брат, дай еще часик, неймется тебе… К утрене опаздываю?

— В пекло молитвы! Выйди и оглядись.

Дон Хорхе, увлекаемый мощными руками Элиаса, сам не понял как оказался снаружи. Он поморгал, сбрасывая сонную пелену и застыл с раскрытым ртом: равнина, насколько хватало глаз, сверкала изумрудным цветом. Хорхе пошевелил босыми ступнями — что-то защекотало их. Из почерневшей почвы пробивалась трава, пара удивленных вздохов, и она выросла почти по пояс. То тут то там по зазеленевшей равнине виднелись желто-алые цветы, и вокруг них растительность возникала особенно буйно. Старый высохший кипарис, торчавший неподалеку, на глазах оживал и отращивал хвою.

— Нам конец, — мертвым голосом сказал Элиас, — обоих сожгут, а крестьян на галеры.

— Как прекрасно, — выдохнул Хорхе, — Мой цветок не должен был окрепнуть так быстро!

— Ты этого и ожидал? — недоверчиво спросил Элиас.

— Да… Лет через двадцать.

Братья еще долго стояли у церковной стены, а счастливые крестьяне ставили шатры и выносили лавки, готовясь к обещанному торжеству.

* * *

— Все, нету маминых драгоценностей, — проворчал Элиас, опрокидывая в глотку чашу вина, — Заломили цену на снедь, сбить не получилось. Конечно, пять сотен рыл накормить, когда только успели набежать…

Дон Хорхе схватил брата за голову и расцеловал в обе щеки. Тот стал бороться, отмахиваясь от него куриной ногой, и случайно сбил с ног подошедшего было незнакомого дворянина. Тот зашипел и на четвереньках скрылся под столом. Братья хором засмеялись. Элиас быстро спохватился и опять помрачнел.

— То был посланник графа де Райма, — протянул он, — Явился требовать вернуть крестьян его сеньору. Их много таких: жрут, пьют, а сами думают, как нас изничтожить. Еще слышал я, что король Модесто Солéр принял общую жалобу и грозится разобраться с ситуацией лично.

— Тогда повеселимся хоть напоследок.

И они веселились: крестьяне устроили пляски, Элиас отслужил торжественную мессу в белокаменной церкви, стыдливо прикрыв статую дочери мертвого бога цветной драпировкой, а дон Хорхе, напрягая все силы, спаивал съехавшихся на пир соседей. Четверо уже лежали лицами в землю, дюжина шаталась вокруг на ватных ногах, изъявляя свое почтение хозяину, только несколько отказывались сменить гнев на милость, решая между собой, кто первым вызовет дона Хорхе на поединок. Они были все как один уверены, что права братьев на огромные угодья у канала — птичьи, не бывало такого, чтобы по старинному праву оживленных земель один дворянин получил бы так много, разве что по личному разрешению короля. Злые сеньоры коршунами кружили вокруг Хорхе, ища ссоры. Только один седой господин держался наособицу и восседал, окруженный охраной, у самого алтарного камня, глядя на статую. Элиас подкрался к брату и зашептал ему на ухо:

— Сдается мне, уселся там инквизитор, инкогнито, конечно. Залез за покров и сидит, пялится. Выдумывает обвинение, сдается мне. Ох, не сносить мне головы…

— Пойду попробую его успокоить, — нетвердо отозвался дон Хорхе.

— Стой, дурак! — выпалил Элиас, но было поздно. Седой дворянин заметил Хорхе и сам подозвал его жестом.

Неизвестный господин подмигнул дону Хорхе светло-карим, почти желтым глазом и хлопнул ладонью рядом с собой. Хорхе поклонился, сел и, не зная, как обращаться к гостю, просто спросил:

— Доволен ли достойный господин нашим приемом?

— Я стар и болен желудком, пусть молодые оценят, — он пожал плечами, — А вот эта краса захватила мое внимание. Не обманусь, если предположу, что статуя сработана кавантийскими мастерами в пору ереси?

— Так и есть, господин, ересь чистейшая, — вздохнул Хорхе.

— Почему не сломал ее и не выбросил в реку?

— С ней намертво связано мое творение — цветок, что дает жизнь этой стране, — Хорхе замялся, — И больно она красива.

— Негоже верному держать в церкви такое, — его собеседник покачал седой головой, — Я мог бы избавить тебя от нее, есть у меня… слабость к таким творениям. Выплатил бы тебе ее вес в серебре и спрятал ее в своем замке, где любовался бы ей в одиночку, вдалеке от завистников и святош. А с пересадкой твоего цветка помогу — знаю умелых людей.

— Я… Должен отказать, господин.

— Что, даже своему королю? — Модесто Солéр прищурил желтый глаз.

Хорхе снял шляпу и опустил голову.

— Да, милорд. Не выйдет цветок перенести… Что-то в этом храме или в статуе, делает его сильней, поддерживает жизнь вокруг. Твои умельцы могут попробовать, но я чую сердцем — не выйдет. А статую забирай даром, только другую: в старом саду поместья стоит родная сестра этой, той же красоты. Вели увезти ее в свой замок, а меня на суд, только оставь брату свободу, а моим людям — возможность жить здесь.

Модесто Солéр долго молчал, постукивая по колену пальцем с перстнем. То хмурился, то цокал языком и наконец поднялся на ноги. Король положил правую руку на плечо дона Хорхе, а левую протянул к одному из своих слуг, и тот споро вложил в нее свиток с королевской печатью.

— Смел ты, сеньор де Кавальдар, и умеешь ценить красоту. А я-то запомнил тебя таким же солдатом, как и все прочие. Живи здесь и сам, судить тебя не за что. Земля твоя. А другую статую прикажи сейчас же грузить в мой обоз — к утру мне пора отправляться в дорогу.

Дон Хорхе упал на колени и поцеловал королевский перстень. Модесто Солéр удалился в свой шатер, а Хорхе, призвав брата на помощь, всю ночь осторожно извлекал из земли фигуру Мейлины и нес ее к уже готовым возам. С первыми лучами зари королевский поезд вытянулся по дороге, а по бокам от него почетной стражей склонили бутоны вымахавшие за ночь желтые с алым цветы.

— Истинно говорят, что дуракам везет, — пробормотал Элиас, еще не пришедший в себя от волнения.

— Истинно, — дон Хорхе упер руки в бока и подставил лицо свету солнца, — могу сам подтвердить. Ну, что теперь? Через год смогу вернуть тебе сумму, равную маминым драгоценностям, будешь волен направиться, куда пожелаешь.

— Ты точно дурак, — Элиас насупился, — Как ты теперь один справишься с таким хозяйством? Будешь сидеть в церкви, пялиться на голую бабу и нюхать цветы, а за крестьянами кто проследит?

Элиас гордо поднял голову и оставил брата одного. Дон Хорхе снял шляпу, сел прямо посреди дороги и вдохнул плывущий по воздуху аромат.

— Хорошо, — выдохнул он, — Как здесь красиво.