Один день Максимилиана Денисовича

Так я решил однажды между делом

На сцену выйти, обнажив не только душу, но и тело!

Увидев голого поэта,

Ты не пиши стихи про это,

Писать стихи – МОЯ стихия!

И потому пишу стихи я!

«Успех»

Максимилиан Великий

1915 г.

Попивая утренний чай с булочками, заботливо поданный Аннушкой, Максимилиан Великий в который раз подумал, как ему повезло с экономкой. Времена были непростые, власть несколько раз сменилась в стране, а уж на полуострове она менялась почти каждые полгода. Ушел в небытие Император Николай II, а, казалось бы, еще вчера в Ливадийском дворце чествовала светлейшая семья Великого Поэта, когда неожиданно повсеместно прогремело его стихотворение «Успех». Сам Григорий Распутин тогда подошел к нему, обнял и процитировал, имея в виду, видимо, пронырливых журналистов:

Мне их вниманье, как удавка!

Я сплю на деревянной лавке

И с валенком под головой

Народ я вспоминаю свой!

- Как же верно ты, родной мой, это выразил! И я так же живу и чувствую!

Незавидной оказалась судьба Григория, и это было только начало… А потом понеслось! Царь ушел от власти, или его «ушли». Временное правительство было правительством временно. Откуда ни возьмись появились большевики, и вот они уже взяли власть в свои руки на доброй половине России. И здесь, в Крыму, они успели проявить себя, пока не высадилась Добровольческая армия и не прогнала их за Перекоп. Надолго ли?

Великий Поэт посмотрел на свою деревянную лавку, на валенок вместо подушки и еще раз подумал с благодарностью об Аннушке, ведь это ее заботами в большом доме всегда было чисто и уютно, на столе всегда было что поесть, да и погреб не пустовал. Конечно, его личный импресарио Вячеслав тоже был на высоте. Вроде бы и далеко за линией фронта Петроград, и не столица уже, а в древнем Московском кремле сидит новый правитель Ленин, и это даже не его настоящая фамилия. Однако Слава уже и у него на приеме побывал и прислал с оказией гонорар за изданную в «Правде» «Новую Россию». В письме, приложенном к деньгам, Вячеслав описал литературные сплетни: по его словам, и Блок, и Маяковский уже поют оду народной власти, только поют они сейчас, а вот предвидеть, как Великий Поэт, дано не каждому.

Максимилиан вспомнил, как написал «Новую Россию» за одну ночь в далеком 1913 году, только тогда на это его эпическое творение мало кто обратил внимание. «Все-таки, Слава молодец, не зря в «Успехе» он был упомянут:

По улице иду – земля дрожит!

И Слава впереди меня бежит!

Позавтракав, Максимилиан Денисович отправился на традиционную прогулку к морю. В удобной хламиде он шагал вдоль прибоя, наслаждаясь свежестью соленого ветра, теплом августовского солнца, с чувством спокойной радости он смотрел то на морской горизонт, то на голубые холмы. В холщовой сумке лежала его рабочая тетрадь, ожидала, когда придет в голову поэта интересная рифма, тогда он останавливался, несколько секунд обдумывал мысль, а затем аккуратным почерком записывал рабочий материал. Так поэт дошел до укрепления времен Турецкой войны, выкупленного и переделанного в ресторан «Грот» купцом Игнатьевым. Снаружи и изнутри заведение напоминало сказочный грот, всегда пользовалось спросом, раньше у курортников, а теперь у господ офицеров. Утром на открытой террасе посетителей не было, только сам Игнатьев сидел за столиком с кофе, листая «Крымские ведомости».

- Доброе утро, Максимилиан Денисович! – поприветствовал поэта Игнатьев.

- Здравствуйте, Иван Гаврилович. Как ваши дела?

- Идут дела с Божьей помощью. Зашли бы как-нибудь, угостились. Великому Поэту у нас всегда скидка и кредит!

- Спасибо, я бы с удовольствием, но у вас бывает шумновато. Особенно, когда служивые из револьверов палят в подброшенные бутылки. Вы же знаете, я люблю, когда спокойно и тихо.

- Денисович, да я сам люблю, когда спокойно и тихо! Но где же мне сейчас найти других клиентов? Спасибо – хоть эти есть! Ваши-то литературные дела как? Пишется?

- Есть кое-какие мысли, сейчас вот обдумываю. – Поэт показал из сумки тетрадь.

- Будем ждать вашего очередного шедевра. – Купец либо был его поклонником, либо просто был рад пообщаться с образованным человеком в эти неспокойные времена. Все-таки вид Великого Поэта, почти каждый день прогуливающегося по пляжу и сочиняющего стихи, действовал на встречных прохожих умиротворяюще: раз Максимилиан Великий на прогулке, значит, все будет хорошо, и завтра – тоже.

Поэт ушел далеко от города, нашел спокойную бухту и разделся донага. Подобно Демосфену, сквозь шум прибоя он продекламировал строку из «Успеха» про голого поэта и вошел в воду. Плыть было легко и приятно, в бухте волнения почти не было. Несколько минут он плавал лежа на спине, глядя в синее небо. Наконец он вышел из воды и постоял на солнце, обсыхая. Реализовывать на практике именно эту часть жизни поэта, пришедшего к известности, описанную им в «Успехе», ему всегда было особенно приятно.

Когда Великий Поэт ушел вдоль кромки моря в город, из-за скалы вышли пятеро – три девушки и два молодых человека.

Один из них сказал:

- Видели? Это ОН, Максимилиан Великий. Все, как у него в «Успехе» написано, он обнажается перед высшими стихиями и тем черпает свои творческие силы. Почти каждый день на этом месте. Наверно, место особенное.

Одна из девушек спросила своего спутника:

- Вот ты, Леша, все пытаешься сочинить мне признание в любви в стихах. Но как-то у тебя неубедительно получается. А может, тебе тоже стоит обнажиться перед стихиями?

Леша покраснел, постоял с минуту, потом вдруг решительно снял с себя всю одежду и молча зашел в море. Со смурным лицом он постоял по шею в воде и вдруг улыбнулся.

Второй молодой человек спросил его:

- Ну как оно?

- Очень хорошо, я как Максимилиан Великий! Вы тоже можете стать великими!

Поклонника Великого Поэта, приведшего друзей на это место, не нужно было долго уговаривать. А через некоторое время и девушки тоже присоединились к ним, оставив одежду на берегу. Вдоволь накупавшись, они остались в тихой бухте загорать нагишом.

***

А Максимилиан Великий в это время работал у себя в кабинете. Он листал тетрадь, обдумывал фразы и рифмы, переставлял строчки и иногда то, что получалось, проговаривал слух. Так он и проработал бы до обеда, но отвлекла его от процесса творчества Аннушка, когда постучался в дверь очередной журналист, на этот раз французский. Как и все, кто приходил до него, он интересовался, как Великий Поэт живет в непокойной стране, где черпает силы, что думает о будущем. Француз даже прилег на деревянную лавку, подложил под голову валенок и с закрытыми глазами, видимо, пытался найти единение с народом. Наконец он ушел. Раньше Максимилиан Денисович приглашал журналистов отобедать с ним, но потом, когда прочитал несколько статей, написанных ими, перестал оказывать им такое гостеприимство. Чего он только про себя не прочитал! И про то, что следует вакхическим практикам, и про то, что во время обнажения окружает себя юными поклонницами, и про то, что в Единого Господа не верует, а соблюдает ритуалы древнегреческого язычества, а еще, естественно, что он член ордена Месопотамских Масонов, причем не рядовой участник, а Мастер, будущий Гроссмейстер.

Глядя в окно на уходящего француза, Максимилиан Денисович представил, в каком образе он на этот раз явит себя теперь уже перед парижским обывателем.

- Нет худа без добра! – сказал он сам себе и по длинными коридорам отправился в столовую, где его ждал обед. За обедом он обдумывал письмо Вячеславу, в котором следует обязательно сообщить о неминуемой статье в парижской газете, ну а дальше хваткий Вячеслав, наверно, найдет подход к какому-нибудь французскому издательству.

***

После обеда поэт ложился спать на полтора-два часа. Сиеста добавляла сил, приносила ясность в голову, иногда во сне приходили новые строки. В этот раз ни снов, ни новых строк не появилось. Время до пятичасового чая ушло на составление письма Вячеславу. Чай Максимилиан Денисович на этот раз пил в компании Аннушки, расспросил ее, что происходит в городе, на фронте – торговцы на рынке всегда все узнавали первыми и делились с Аннушкой новостями. Из новостей следовало, что красные атаковали, а белые оборонялись. А ведь всего месяц назад было наоборот.

- Вот что, Аннушка, я тут письмо написал Славе нашему, спросите Махмуда: когда он поедет за перевал своими козьими тропами?

- Он сегодня ночью собирался уже.

- Может, сходите к нему после ужина, передадите письмо в Москву?

- Конечно, схожу.

- Спасибо вам, Аннушка, даже и не знаю, как бы я без вас жил.

- Как-нибудь бы жили. Кто-нибудь другой бы вам помогал. Хорошим людям всегда кто-нибудь помогает. А вы очень хороший!

- Ну спасибо вам на добром слове, и спасибо за чай!

***

После пятичасового чая Великий Поэт обычно шел на вечернюю прогулку. Вечером он ходил на невысокую гору по тропе, которую протоптали курортники в более спокойные времена. Недалеко от вершины была небольшая площадка, на которой кто-то давно выложил плоские камни в виде скамьи. Здесь было удобно сидеть на нагретых камнях, и смотреть, как медленно солнце склоняется к морю. Здесь было приятно размышлять о прошлом и будущем. Именно здесь Максимилиану Великому пришли первые строки «Новой России». Но вот в знаменитом «Успехе» об этом любимом месте Великого Поэта не было ни строчки. Случайно или намеренно? Максимилиан не знал. Тогда, в 1915 году он не был ни Великим, ни даже знаменитым поэтом. «Успех» принес ему успех, но и лишил спокойствия на несколько лет. Когда вокруг его дома постоянно сновали поклонники, ему приходилось в одежде татарина-торговца вместе с Аннушкой уходить на рынок и оттуда в компании навьюченных мулов и настоящих торговцев двигаться в горы, и только потом – к этой скамье. Размышляя, что для большинства людей сейчас существуют более насущные вопросы, чем жизнь Великого Поэта, Максимилиан Денисович еще раз произнес вслух:

- Нет худа без добра!

***

Было уже совсем темно, солнце давно утонуло в море, город Черноморск зажег свои огни, где-то яркие, электрические, где-то тусклые керосиновые или масляные. Ярким пятном на фоне темного моря светился ресторан Игнатьева «Грот», но на таком расстоянии не было слышно ни музыки оркестра, ни шума посетителей. Но вот послышался негромкий звук мотора, и яркими лучами фар осветил Приморскую дорогу редкий в этих краях автомобиль. Великий Поэт встал с остывающей каменной скамьи и направился вниз.

Когда он пересекал по тропе Приморскую дорогу, то услышал приближающийся шум, суету, а потом со стороны моря донеслось несколько выстрелов, и это были не только привычные револьверные выстрелы, как у ресторана «Грот». Осторожный поэт предусмотрительно спрятался за камнем, когда мимо него пробежали несколько солдат с винтовками. «Вот еще из чего стреляли», - подумал Максимилиан Денисович. Снова раздался шум мотора, на этот раз громкий, снова ярким светом фары прорезали темноту, и мимо убежища Великого Поэта в сторону пляжа проехал броневик. Прошло несколько минут, прозвучало еще несколько винтовочных выстрелов. Поэт вышел из своего укрытия и с насыпи Приморской дороги попытался разглядеть, что же такое происходит на берегу. Кое-что было понятно, съехавший на берег броневик своими фарами освещал груду крупных камней посреди пляжа, выстрелы высекали искры из этого природного укрытия, где, несомненно, скрывался атакованный. «Тяжело ему там приходится!» - с сочувствием подумал поэт, почему-то представил себе одинокого, загнанного в угол, революционера-большевика, конец которого был предрешен.

Но сам революционер, по-видимому, так не считал.

Внезапно яркая вспышка осветила пляж, и зигзаг молнии из груды камней ударил в броневик. Тот завалился набок. Бессильный пулемет ударил короткой очередью в песок и замолк. Она фара погасла, другая освещала уже не каменное укрытие, а заросли кустарника вдоль Приморской дороги. Несколько молний ударили по кустам, оттуда послышались крики, стоны и проклятия. К запаху пороха добавился запах горелого масла, двигатель броневика загорелся и заглох, одинокая фара погасла. В кромешной тьме мимо Максимилиана Денисовича прошли, унося стонущих раненых, несколько солдат. Кто-то из раненых негромко бормотал во тьме: «Адский огонь, геенна…». Остальные просто тяжело дышали. Наконец все стихло. И тогда Максимилиан осторожно ступил на пляж. Здесь было светлее, огонь горящего броневика освещал поле боя. Мертвых тел не было видно, возможно, кто-то остался в кустах, экипаж броневика, вероятно, погиб. Осторожно обойдя груду камней, поэт увидел оборонявшегося.

Да, это был революционер, причем революционный матрос. Именно так они всегда и выглядели – и на страницах большевицких газет, и вживую. Черные брюки, тельняшка, татуированный якорь, пулеметные ленты вокруг тела, револьвер, иногда «товарищ маузер». На этом герое не было пулеметных лент, ботинок, тельняшка разорвана, татуированный якорь на месте, как полагается. Матрос был жив, но без сознания. Револьвер с пустым барабаном лежал рядом, а в руках… В руках он держал несомненный артефакт древности – золотой, покрытый узорами Трезубец. Максимилиан Великий был знаком с коллекционерами и понимал толк в таких вещах.

Он похлопал по щекам революционного матроса. Тот что-то пробормотал, открыл глаза.

- Уходить надо, товарищ! – сказал поэт и добавил: - Встать сможешь?

- Попробую… Помоги…

С помощью Максимилиана матрос встал. Шатаясь, используя древко Трезубца как посох, в сопровождении поэта революционер смог идти не очень быстро. Они покинули пляж и малозаметной тропинкой ушли с Приморской дороги в город. Яркая вспышка за их спинами осветила пляж. Это взорвался броневик.

Одному ему известными тропинками, по которым Великий Поэт в одежде татарского торговца когда-то уходил от поклонников и корреспондентов, избегая освещенных улиц и перекрестков, скрываясь в кустах, когда пробегали мимо вооруженные солдаты, проезжали конные всадники, по тревожному городу матрос со своим спутником пробирались к обещанному убежищу.

По дороге они познакомились.

- Как тебя зовут, товарищ? – спросил матрос.

- Максимилиан Денисович Великий, поэт, – ответил поэт.

- Оба-на, друже, а я же тебя читал. Это ведь ты написал «Новую Россию»?

- Да, я… Просто я не думал, что каждый революционный матрос знает эту поэму.

- Знает, да не каждый! Я ведь не простой матрос, я комиссар «Парижской Коммуны»… - матрос вдруг запнулся и грустно добавил: - Только нет больше «Парижской Коммуны», на дне она, и все мои товарищи, вот так-то. Английская торпеда, вернее, две. Четыреста человек – раз, и нет их. Хотя, может, кто-то и выжил. Не может быть, чтобы никто не выжил!

Комиссар «Парижской Коммуны» долго шел молча, наверно, вспоминая погибших друзей, потом хлопнул поэта по плечу и протянул ему руку:

- Анатолий Железняков, можно Железняк, так меня товарищи называли!

Великий Поэт пожал крепкую революционную руку. Ему тоже было что сказать комиссару.

- А ведь товарищ Железняк – тоже широко известная личность, которая разогнала Учредительное Собрание. По крайней мере, так в газетах писали. Ты тогда сказал еще: «Караул устал». Что, на самом деле так и было?

- Ну мы тогда на самом деле очень устали – трое суток в карауле. Только никто их не разгонял. Сами разбежались! В городе без власти было неспокойно – грабежи, мародеры. Вот господа Учредители наутро и не пришли на свое Собрание. Да мы им и винтовки бы дали – охраняйте себя сами! Нет, разъехались… Ну а мы тогда толком так и не отдохнули…

С черного хода они тихо зашли в дом Великого Поэта и темными коридорами прошли сразу на кухню, где хозяйничала Аннушка.

- Аннушка, а у нас гость, это Анатолий Железняков по прозвищу матрос Железняк, который разогнал Учредительное Собрание!

- Денисович, ну что же вы так! Я же вам рассказывал, как было дело! Аннушка, ну хоть вы поверьте, никого я не разгонял!

- Да просто наш Великий Поэт так шутит! Он каждому нашему гостю придумывает что-то такое… великое. Как это вы, Денисович, называете – мастификация?

- Мистификация, Аннушка. Вам-то они нравятся, мои истории?

- А то нет! Они же веселые!

***

В столовой за чаем коротали поздний вечер матрос Железняк и Великий Поэт.

Сначала Максимилиан убедился, что жизни революционного матроса ничего не угрожает. Ушиб на колене, ожоги на ладонях, как от горячей сковородки. Если и был у революционера шок, то стопка коньяка быстро поправила его душевное здоровье и настроение. Забинтованными руками Железняков держал горячую кружку и рассказывал:

- Я по морской специальности водолаз, под водой был, осматривал пробоину от первой торпеды, когда «Коммуна» взорвалась – вторая торпеда, видимо, сразу в боезапас попала. Швырнуло меня куда-то далеко, воздух в шлангах, конечно, сразу кончился, ну, думаю, амба и все. Только швырнуло меня – ну, как во дворец какой, может, конечно, на английских линкорах такие богатые кают-компании, блестит все, старинное и красивое. И два адмирала ихних смотрят на меня. А я что, стою, обтекаю, шлем снял. Адмиралы седые, один в странных одеждах, старинных. День Нептуна они что ли праздновали, пока с нами воевали? Да кто этих басурман поймет? И вот главный адмирал тычет мне в плечо этими вот вилами золотыми, что-то говорит, но у меня в ушах звон еще от взрыва «Коммуны», ничего не слышу, а сам думаю: нет, брат, не на того напал!Шаг в сторону, как учили на штыковом бое, рукой раз-два – и вилы уже у меня. Только не простые это вилы! Я как подумал – подальше отсюда, и уже тащат меня эти вилы сквозь воду, да так быстро, что не успел опомниться – и уже на берегу. Только вот «Коммуна» стояла на рейде Одессы, а оказался я в белом Крыму! Вот ведь чудеса. Ну на берегу встретил меня патруль, шандарахнул я унтера по голове древком, револьвер отобрал. Второй убежал, подмогу позвал, броневик подъехал. Из пулемета не стреляют, живым хотят взять. У меня патроны в барабане кончились, держу в руках вилы, думаю, если бы в броневике фары погасли – ушел бы кустами по темноте. И тут же с вил молния – в броневик. А у меня руки в судороге, как будто электрический провод схватил, держусь за древко, отпустить не могу. Руки дрожат, молнии сверкают, но я смог повернуться – и по кустам молнией! А потом все же вырубило меня.

Максимилиан Денисович слушал, не прерывая. Железняк отхлебнул чаю из чашки и спросил:

- Вот ты, Денисович, умный, скажи, что за штука такая, – и он показал на стоящий в углу Трезубец.

У Великого Поэта на этот счет было два мнения – свое и неправильное. Свое он предпочел в этой ситуации приберечь для себя.

- Я вот думаю, Анатолий Григорьевич, что удалось вам захватить с английского линкора экспериментальный компактный разрядник Тесла. Вот могу вам даже журнал «Вокруг света» за 1905 год дать почитать, там как раз про эксперименты этого ученого, статья называется «Рукотворные молнии».

Он поискал в шкафу, нашел журнал, передал Железняку.

Тот полистал журнал, прочитал статью.

- Ну… наверно. Хорошая штуковина, пригодилась бы делу Революции.

- Только вам с ней на улицу нельзя, очень заметная вещь. Предполагаю, заряд у нее кончился, так что молнией больше из нее не выстрелить. Чтобы зарядить, нужно оборудование Тесла. А так отправить за Перекоп я тебя могу. Причем уже прямо сейчас. Тут как раз сегодня ночью мой знакомый Махмуд идет с письмом в горы. Идти сможешь?

***

Через час Матрос Железняк в одежде татарского торговца стоял у черного хода Дома Великого Поэта. Максимилиан Великий прощался с новым знакомым.

- Ну вот, Анатолий, Аннушка проводит тебя к Махмуду, а дальше он знает дорогу, выведет козьими тропами. Он письмо везет для друга моего Вячеслава, а тот… Ленина видел.

Лицо Железняка засияло:

- Самого Ленина?

- Да, вот так, товарищ. Одно мы с тобой дело делаем. Новую Россию!

- Значит, прибережешь, этот, как его, разрядник, пока наши не придут?

- Конечно, сберегу!

- А что Махмуд – человек надежный? Не выдаст?

- Ну, если сомневаешься…

Великий Поэт зашел в дом, пошарил на полке возле двери и передал революционному матросу тяжелую кобуру.

- На всякий случай я дам тебе парабеллум!

- Спасибо, товарищ Великий Поэт!

Они обнялись.

***

Железняк и Аннушка скрылись в темноте. Максимилиан Денисович задумчиво прошел по коридору к спальне с Трезубцем в руке.

«Так, судя по рассказу большевика, управляется силой мысли: направить, подумать и… но по-видимому заряд, или что там еще, закончился. Просто красивый Трезубец. Кто-то могучий, наверно, очень огорчен».

Рядом с деревянной лавкой Великий Поэт нажал на потайной рычаг, открылся проход в настоящую спальню — с нормальной кроватью, периной и подушками. Напротив кровати на стене, на креплениях, на полках, на крючках висело и лежало несколько предметов.

Копье Ахиллеса лежало на двух крюках, всегда готовое к использованию. Рядом висела заряженная кремневая пищаль атамана Ермака, покорителя Сибири. В красивых ножнах висел на простом гвозде меч короля Артура – Экскалибур. Настоящий компактный разрядник Тесла лежал на большой полке, а зарядное устройство для него занимало целый сундук в углу.

Максимилиан Великий положил Трезубец Посейдона на свободную полку. Посмотрел издали, потом перевесил пищаль Ермака пониже, на ее крепления повесил Трезубец. Снова отошел, полюбовался своей коллекцией. Наконец, разделся и лег под одеяло. Засыпая, он подумал, что может случиться, если попробовать подключить к Трезубцу зарядное устройство Тесла.

«Интересно, сможет Аннушка где-нибудь купить резиновые перчатки?»

С этой мыслью он заснул.