Модель БТ 2.7

Кася очень устала. За прошедшие сутки она спала часа четыре, и не помнила точно, когда последний раз ела. В кабинете нотариуса она сидела уже по инерции, отдавшись во власть бюрократического течения, влекущего её в какую-то серую туманную даль.

– Почему ваша фамилия не совпадает с фамилией покойной? – Женщина в сером кителе городской нотариальной службы спрашивала, не отрывая взгляда от бумаг, разложенных на столе.

– А что, должна? – У Каси даже не оставалось сил, чтобы возмутиться таким дурацким вопросом. Как будто трёх свидетельств о рождении и четырёх справок о родстве было недостаточно, чтобы установить, что Барбара Брик приходится Катажине Градовой родной тётей.

Нотариус только похмыкала что-то себе под нос и продолжила изучать бумаги. Кася бесцельно водила взглядом по маленькому кабинету, не находя в нём ничего частного, никаких следов личности той женщины, что здесь работает. Не было фотографий, бессмысленных офисных игрушек, которые якобы снимают стресс, растений в горшках, даже календарь был без картинок. Бежевая пластиковая отделка стен, такой же потолок, повытершийся пол, крытый каким-то полимером, недостаточно стойким, чтобы выдержать тысячи шаркающих ног. Стальные шкафы с документами, крашенные в цвет стен, урезали и без того небольшую комнату, так что становилось душно.

Но больше всего угнетало, что не было никакой музыки. Компьютер не был оборудован колонками, а единственное устройство, которое могло издавать звуки – динамик для экстренного оповещения, висящий под потолком. Тишина давила, как набитое свинцом одеяло, вжимала Касю в неудобный пластиковый стул. Она безуспешно рылась в памяти, пытаясь припомнить какую-нибудь знакомую приятную мелодию, заставить её звучать в голове – обычно это получалось быстро и без усилий, но сейчас она слишком устала.

– Госпожа Брик не оставила завещания…

Когда нотариус заговорила, Кася невольно дёрнулась, выныривая из своих мыслей.

– И как самый близкий её родственник, вы, госпожа Градова, становитесь наследницей всего имущества, согласно заверенному списку. Вы можете пользоваться всем указанным имуществом, но продавать или передавать другим лицам – только через шесть месяцев, на случай если обнаружатся другие лица, имеющие право на долю наследства. Вам всё ясно?

– Ясно.

Кася знала, что никаких других претендентов быть не может – тётя никогда не была замужем, а любые другие родственники будут слишком далёкими.

– Тогда подпишите здесь и здесь. Оригиналы останутся на хранение у меня и будут доступны по запросу, для вас – эти копии. – Нотариус полуобернулась в кресле и позвала – Виктор, подойди.

Кася снова вздрогнула. Из-за стального шкафа вышел андроид, похожий на переусложнённый манекен для одежды, покрашенный в тот же бежевый цвет, что и шкаф. Он был одет в серый рабочий комбинезон со светоотражающими вставками – требование безопасности. Его лицо было обозначено в самых общих чертах – возвышение на месте носа, плоский лоб с экраном, который сейчас был неактивен, и, почему-то, щель рта, хорошо хоть, закрытого.

Кася была привычна к «гуманизированным помощникам», как они назывались в каталогах умной техники. За последние двадцать лет льготные кредиты сделали их доступными любому, у кого есть полноценная работа, так что на улице, в автобусе, в магазине, в гостях у соседа – словом, везде – глаз постоянно натыкался на эти упрощённые лица с экранами. Помимо официального наименования, у них было много имён попроще: «болванчики», «куклы», «имитаторы» и просто «железяки».

Андроид подошёл к столу нотариуса, ожидая дальнейших распоряжений.

– Сложи всё это в папку, запиши и поставь в архив. Через шесть месяцев внеси в список дел.

Экран на лбу засветился, на нём вспыхнула надпись: «Будет сделано», и андроид аккуратно забрал бумаги. По старинному общепринятому соглашению, робот может быть либо человекоподобным, либо имеющим голос. Раньше это связывали с защитой от «поддельных людей», но, кажется, концепция уже устарела. Тем не менее, до сих пор все андроиды не обладали звучащей речью и общались с владельцами только письменно.

Увидев, как изменилась в лице Кася, нотариус с некоторой гордостью заметила:

– Сын подарил! Он у меня большой человек в «ЕвроБалте», такой умница! – По лицу женщины можно было подумать, что успехи сына – её главное достижение. – Модель не самая сообразительная, но с простыми поручениями справляется.

– Да-да, замечательно, – рассеяно ответила Кася, глядя на чуть деревянные, ломаные движения андроида.

***

Уже на пути к тётиной квартире, у Каси защемило сердце. В больших обзорных окнах трамвая выплывали из смога и снова в него возвращались места, которые она привыкла считать своими, родными.

Возле старого железнодорожного вокзала, сейчас занятого офисными помещениями, её первая школа. Там, на третьем этаже стояло – раньше стояло, но к выпуску их класса куда-то исчезло – старое пианино. Несколько клавиш были глухими, одна белая запала и выделялась на клавиатуре как пустота на месте удалённого зуба, но на этом древнем чудище с потрескавшимся лаком всё ещё можно было играть несложный репертуар начинающего пианиста. Это был первый инструмент Каси.

Одинаково обшарпанная снаружи и внутри бесплатная детская больница, где маленькой Касе долго и безуспешно пытались лечить воспалённое ухо. Дело дошло до гнойного отита, и, не без участия тёти Барбары, девочку отвели в частную клинику, где высокий хирург с лицом героя скандинавского эпоса – почему-то ей очень ярко запомнилась именно его внешность – быстро и уверенно провёл парацентез, так что потери слуха удалось избежать. Несмотря на успех операции, тех пор Кася как могла избегала любого хирургического вмешательства.

За больницей раньше тянулся большой кленово-яблоневый парк, где она впервые выступала на публике с «Трио» Шуберта. Кася за виртуальным фортепиано, её подружка Ольга с виолончелью, Матей со скрипкой. В паре мест они не совпали, да и каждый по отдельности наделал ошибок, но аудитория была благожелательная и не очень наслушанная, так что все остались довольны. Здесь же, под белым покровом весенних яблонь, она впервые целовалась с мальчиком. По совпадению, это тоже был Матей, но в тот раз они обошлись без инструментов, да и без Ольги.

Теперь парк урезали, едва ли не втрое, а на месте уличной эстрады и той самой яблони стояли чьи-то автомобили, но последние клёны, собравшись в кружок, по-прежнему шелестели жёлтыми листьями, как и каждую осень последние полвека.

Чем ближе к цели была Кася, тем депрессивнее делалось вокруг. Этот район города не имел официального статуса гетто с двадцатого века, но остался таковым в речи его жителей. Все, кто мог, покидали его при первой возможности. Как Кася.

Но вот и знакомый девятиэтажный дом, с узкими лестницами и всего одним крошечным лифтом, в подъезде пахло старостью и лекарствами. Однокомнатная квартира тёти Барбары была достаточно большой, с учётом скромных планировок дома. На удивление, внутри никаких запахов не было. Обстановка не особенно изменилась с последнего визита: те же зелёные обои с цветочным орнаментом, лакированная мебель конца прошлого века, выкрашенные белым простые деревянные двери. Разве только новые шторы, лучше изолирующие от солнца, были Касе не знакомы.

Пыль ещё не успела скопиться, видно, тётя прибиралась незадолго до приступа. На кухне вся посуда была вымыта и аккуратно разложена на просушку. В холодильнике обнаружился только кусок сливочного масла, да замороженные ягоды – кто-то выбросил всё скоропортящееся.

Побродив по комнатам, Кася присела на кухне и неожиданно для самой себя зарыдала. Навзрыд, будто с усилием, так что даже скривилось в гримасе лицо. Здесь, на этой кухне, когда Барбара включала вытяжку и закуривала трубку – «Только маме не говори, а то она меня заживо проглотит» – они могли говорить обо всём на свете, и чтобы Кася не сказала, тётя никогда не называла её суждения глупыми или детскими, никогда не принижала её подростковых переживаний. Пока мать была на работе, а по детским ощущениям была она там всегда, Кася делала с тётей уроки, понемногу училась готовить, слушала – настоящий антиквариат! – виниловые пластинки.

– Катажина, – серьёзно говорила тётя. Она называла племянницу полным именем только когда была очень серьёзна. – Люди могут перестать есть, люди могут перестать пить, да даже дыхание может сделаться необязательным, но нельзя прожить без музыки и называться человеком. Это звучит слишком пафосно, я знаю, но это правда. Нельзя жить без гармонии, она должна быть хотя бы в том, что ты слышишь.

Слова тёти звучали в голове очень живо, как запись, поставленная на повтор.

Умывшись, Кася осмотрелась ещё раз. На всякий случай она перекрыла воду и обесточила квартиру, прихватила с собой одну из тётиных – на самом деле, теперь уже её – пластинок и вышла. На площадке её встретила пожилая соседка в домашнем, жёлтом с синим, халате. Кася не помнила имени, но хорошо знала и лицо, и этот халат. Женщина жила этажом выше, в квартире прямо над тётиной.

– Здравствуйте! – на уровне рефлекса сказала Кася.

– Здравствуй, Катажина, я тебя ждала.

У Каси пробежал холодок по спине. Есть что-то жуткое, когда незнакомая старая женщина говорит, что ждала тебя.

– Не бойся, – соседка будто подслушала её мысли. – Я только хотела сказать, не обижай нашего мальчика, помоги ему. У него доброе и чувствительное сердце, но иногда он слишком увлекается, и его нужно придержать. Не обижай его, ради тёти и ради меня. Хорошо?

Не дожидаясь ответа, соседка поправила полы халата и медленно пошла по лестнице к себе наверх. Кася чуть постояла, пытаясь осознать услышанное, но быстро бросила это дело и пошла прочь.

***

Крепче сжимая под мышкой драгоценную пластинку, Кася вскочила в отходящий трамвай и включила плеер со старомодными наушниками, которые требовалось помещать в само ухо – сейчас в ходу были микроимпланты, передающие вибрации прямо на кости черепа. Так что всю долгую дорогу её сопровождали немецкие романтики, а во дворе и пока она ехала в лифте, её согревали «Двенадцать испанских танцев» Гранадоса.

Жила Кася в самом что ни на есть паршивом современном высотном доме – максимум жильцов на единицу городской площади – единственный плюс которого заключался в расположении. Вся музыкальная и вообще творческая жизнь города происходила в радиусе пары километров, а до кирхи с её любимым органом, единственным работающим органом в городе, и вовсе было десять минут пешком.

Перед дверью в квартиру Кася остановилась и постучала:

– Болек? Ты дома? – Сегодня на дежурстве был другой консьерж, так что сосед должен был быть у себя.

Ответа не последовало, пришлось хорошо порыться в сумке, чтобы извлечь ключи. Тусклый свет на площадке хорошо маскировал обшарпанные стены, покрытые старыми граффити, но ничуть не помогал в поисках.

С Болеком – который буквально приходил в ярость, когда его пытались называть полным именем Болеслав – они делили квартиру уже почти три года. Именно тогда Кася разошлась с несостоявшимся женихом, а Болек с неполным набором конечностей выписался из госпиталя и покинул ряды корпоративной армии «ЕвроБалта».

Конечно, помимо значительных выплат за участие в боевых действиях, корпорация гарантировала первоклассное лечение и лучшие протезы для своих солдат, но в договоре о найме было несколько оговорок на этот счёт. Например, у Болека во время медицинского освидетельствования нашли в крови известные препараты, популярные среди военных, несмотря на полный запрет их использования. По одному из пунктов договора, это лишало солдата выплат за ранения и компенсации лечения. Трёх лет за решёткой Болек избежал только потому, что это преступление было для него первым, и господин судья отпустил его с условным сроком.

Самым примечательным в этой истории было то, что Болек всегда с подозрением относился к достижениям фармакологии. Однажды он терпел зубную боль трое суток, пока не попал на приём к дантисту, но так и не согласился принять болеутоляющее. Как и когда он принимал запрещённые препараты, Болек вспомнить не мог.

Кася сразу же пошла на кухню, не снимая пальто и всё ещё сжимая пластинку. Сейчас ей хотелось сварить хорошего крепкого кофе, а уж после можно будет заняться разбором почты, может быть и поработать. Она привычно протиснулась мимо края стола, который чуть выступал в проём двери – так было тесно. Войдя, она увидела, что её сосед, как обычно, в майке и тренировочных штанах, спит, сидя за тем самым столом на одном из двух не комплектных табуретов, прислонясь спиной к холодильнику.

Спал Болек с открытыми глазами. Точнее сказать, глазом. На месте правой глазницы пустовало чёрное стальное гнездо для установки боевого импланта. Понять, что сосед всё-таки спит, можно было только по немного странной позе и тихому храпу. Протез левой руки – кисть, предплечье и плечо – покоился перед ним на столе в частично разобранном виде. Рядом лежал планшет для настройки, отвёртка со сменными битами, а в маленькой керамической чашке – выкрученные болты, снятые гайки и ещё какая-то мелочь.

Кася посмотрела на то место, где раньше у Болека начиналась рука. Там больше не было ни толсто замотанной раны, ни огромного звездообразного рубца, всё закрывала чёрная пластина с разъёмами и креплениями, а также большим логотипом «ЕвроБалт». Где-то в правой глазнице тоже такой был, но поменьше. Будто бы на самом деле Болек был не человеком, а машиной, на которую натянули живую плоть, но в нескольких местах мышц, костей и кожи не хватило. Картину дополнял пустой бессмысленный взгляд – такой бывал у него и наяву тоже.

Стараясь ступать как можно тише, Кася направилась было к себе, но больно стукнулась бедром о край стола – не в первый раз – и зашипела сквозь зубы.

– Давно пришла?

Она повернулась. Сосед уже сидел на табурете ровно и даже казался бодрым, будто хорошо отдохнул.

– Только что.

– Да, теперь вижу. Не успел вчера сказать, мне очень жаль твою тётю. Я бы сходил на похороны, если бы не дежурство.

Он не глядя принялся собирать свой протез обратно. Эта операция стала для него настолько привычной, что он бы справился и в кромешной тьме.

– Спасибо, – она чуть помолчала. – А я, кажется, наконец-то закончила с оформлением всех бумаг. Пора возвращаться к работе. Кофе будешь?

Кася прислонила пластинку к стене возле раковины, сбросила пальто, отнесла к себе и быстро вернулась.

– Конечно буду. Сейчас всё уберу, почти закончил.

Болек закрутил ещё пару болтов, привычным движением вставил протез на его место до щелчка и подключил три кабеля. По чёрному металлу пробежали светодиодные огоньки – протез синхронизировался и был готов к работе.

– А что за трофей ты добыла? – спросил он, проверяя, как сгибаются пальцы.

– Трофей?

Болек ткнул в сторону пластинки не до конца распрямившимся указательным.

– Это одна из тётиных, – Кася насыпала три ложки молотого кофе в турку, залила воду и поставила на огонь. – Представляешь, я теперь богатая наследница с квартирой и Бог знает, чем ещё.

– Вот как? Так ты теперь переедешь туда? – по интонации этого не было заметно, но Кася угадала, что волнует Болека. Он не сможет платить за эту квартиру в одиночку.

– Нет, нет. Это слишком далеко. Представь, я полдня только ездила туда и обратно. Наверное, я её продам. Правда, только через полгода, когда не появится других наследников.

– Понятно. Ну а тогда…

В дверь позвонили трижды. Прозвучало настойчиво.

Болек пошёл открывать. Кася слышала, как щёлкнул замок и незнакомый голос сказал: «Здравствуйте! Клиентский сервис «ЕвроБалт»! Я ищу госпожу Катажину Градову!». Голос такой радостный, будто у него в мозгу закоротили центр удовольствия.

– Госпожа Градова – это я, – она быстро вышла в коридор. – Что вам нужно?

За порогом стоял невысокий молодой мужчина, гладко выбритый и очень опрятный в своём корпоративном чёрном кителе. Болек преграждал ему путь.

– Госпожа Градова, вы позволите мне войти? – улыбка не сходила с его голого лица.

– Зачем? Я прекрасно слышу вас и здесь.

Кася подошла ближе и на всякий случай положила руку на плечо Болеку. Порой он чрезвычайно нервно реагировал на представителей корпорации. Одному посыльному пришлось наложить пять швов.

– Но я привёз вашего гуманизированного помощника. Вы вступили во владение сегодня утром, и мы как раз успели завершить диагностику и сервисное обслуживание. Боюсь, будет затруднительно передать его вам, не входя в квартиру.

Чёрный китель не переставал улыбаться на каждом слове, это начинало бесить Касю, а значит, Болек должен был быть уже на грани.

– Ладно-ладно, входите и расскажите толком, при чём тут я, пока соседи не собрались.

***

– Имею честь представить вам новую модель гуманизированного помощника БТ 2.7! Не буду утомлять вас перечислением всех обновлений, отмечу только, что эта модель имеет тонко настраиваемую матрицу характера. Причём настройка происходит сама по себе, без программирования и утомительного кручения ручек!

Полностью выкрашенный в чёрное, одетый в стандартный комбинезон со светоотражающими полосами, андроид с едва намеченным лицом промаршировал на прямых негнущихся ногах в комнату Каси. Болек не входил, но внимательно следил за происходящим из коридора.

– Ранее он принадлежал вашей тёте – позвольте мне принести соболезнования от лица «ЕвроБалта» и от себя лично по поводу этой ужасной утраты. А теперь он весь ваш. Прежняя матрица характера была очищена, так что он подстроится под вас и ваши персональные нужды. Вот, возьмите.

Чёрный китель жестом фокусника извлёк из внутреннего кармана блестящий толстый диск размером с ладонь.

– Но мне не нужна эта железка, заберите своего болванчика себе. – Кася попыталась противостоять коммивояжерскому напору.

– Госпожа Градова, что вы! По закону это ваше имущество, и мы не смеем держать его у себя. Если через полгода вы захотите избавиться от него, то сможете сделать это любым удобным и законным способом, но я смею вас уверить, что вы этого не захотите! – Китель отвернулся от Каси и обратился к андроиду, – БТ 2.7, отключить режим транспортировки!

Робот внешне никак не изменился, но сразу же повернул голову «лицом» к Касе.

– Видите, он уже настроен на распознавание вашего лица и голоса! А теперь скомандуйте ему: «Открой слот для матрицы характера»!

Откуда у корпорации, которая контролирует почти весь северо-восток Европы, её лицо и образец голоса, Кася даже не стала спрашивать. Она уже поняла, что в этом фарсе её мнение не учитывается. Проще будет подчиниться, и поскорее избавиться от назойливого гостя. Она слишком устала для борьбы.

– Эм… Ты, как там тебя, открой слот для матрицы характера, – не очень уверенно произнесла Кася.

Андроид будто бы ненадолго задумался. На его грубо намеченном лице появилась и стала медленно расширяться щель рта. Без губ, без зубов, как игрушка или маска с подвижной челюстью. Несколько секунд – и вот уже в зазор можно просунуть кулак.

– Обратите внимание, там, где у человека было бы нёбо, у гуманизированного помощника находится слот для матрицы. Просто аккуратно начните вставлять её, а внутренний механизм сам подхватит диск и поставит на место. Попробуйте, он не кусается! Модель БТ 2.7 – чисто гражданская разработка, она лишена возможности применять насилие к человеку на уровне базового кода.

Болек в коридоре заозирался и подхватил длинную металлическую ложку для обуви. Перехватив её на манер дубинки, он встал в дверном проёме с самым суровым лицом.

Кася приняла диск, который оказался очень тяжёлым для своих размеров, и очень осторожно поднесла его к чуть виднеющемуся отверстию «во рту» машины. Ничего не произошло.

– Смелее, не волнуйтесь, вы не повредите ему, а он не повредит вам! – подбадривал чёрный китель.

Зачем-то прищурив глаза, она потянулась рукой вперёд и вверх. Приложила диск к его месту, удерживая только кончиками пальцев. Внутри что-то тихо зажужжало, сработал захват, и матрица характера с шипением вошла в слот.

– Вот видите, совсем несложно и не страшно!

Болек в дверях утирал пот майкой.

– А теперь прикажите ему: «Закрой слот для матрицы характера»!

Кася приказала, и челюсть андроида поехала на своё место так же неспешно, как и открылась.

– Вот здесь имеется подробная инструкция по использованию модели БТ 2.7, а также пользовательское соглашение, которое с вашей стороны считается заключённым по умолчанию после приобретения. Я отдельно хочу заметить, что, в связи с возможностью самообучаться, модель БТ 2.7 чисто теоретически может… создавать что-то, что можно с некоторой натяжкой назвать искусством. Это крайне маловероятно, как вы понимаете, только теоретически. И в подобном случае, все авторские права на его работы принадлежат «ЕвроБалту», так же, как и матрица характера и её копии, которые могут быть использованы в любой деятельности корпорации без согласования с вами, – последнюю реплику китель проговорил слаборазличимой скороговоркой – звучащее воплощение мелкого шрифта в договоре. – На этом не смею больше отнимать вашего времени, всего наилучшего!

И выскочил за дверь.

Неожиданно у андроида на лбу заработал экран. Белым по чёрному высветилось: «Кажется, у вас выкипел кофе. Хотите, всё уберу и сварю новый?».

Кася ненадолго прикрыла глаза, вздохнула, мысленно помянула тётю Барбару, открыла глаза.

– Давай.

***

– Первым делом, выключи эту чёртову штуку у себя на лице. Если нужно будет что-то сказать мне или Болеку, напиши здесь, – Кася вручила андроиду нотный блокнот и механический карандаш. И того и другого у неё было в избытке. – Всё понял?

Андроид взял блокнот своими чёрными руками манекена, пролистал, затем открыл на первой странице и написал: «Да, понял. Также знаю три жестовых языка и могу выучить новый, владею азбукой Морзе и некоторыми другими методами кодирования сообщений». Хотя карандаш он держал также, как и любой человек, его манера письма была весьма своеобразна. Он чертил буквы не по одной за раз, а все одновременно. Сначала он наносил горизонтальные линии, продвигаясь слева направо и сверху вниз, затем – вертикальные, затем – наклонные.

– Без жестов и морзянки пока обойдёмся. И пиши чуть помельче, у меня нет проблем со зрением. Наведи тут порядок. Пропылесось там, вещи разложи. Только клавиатуру не трогай.

Кася бегло осмотрела свою комнату. Ковёр на стене – она буквально выросла с ним, забрала из материнского дома и уже с десяток раз перевозила с квартиры на квартиру – кажется уже наполовину состоял из пыли. Одёжный шкаф выглядел разграбленным после того, как она в спешке искала наряд на похороны уже почти двое суток назад. Полки с нотами, книгами и её собственными набросками и раньше были погружены в первобытный хаос. Её коллег и работодателей, наверное, повергла бы в шок эта картина, ведь вся гора бумаги легко заменялась картой памяти размером с ноготь и планшетом. Но старые птицы не поют новых песен. Касе просто легче было думать с карандашом и блокнотом в руке. Узкая кровать, продавленное кресло и рабочий стол с компьютером тоже нуждались в уборке, но была в комнате одна вещь, которой окружающая энтропия пока не коснулась.

Это были три клавиатуры, располагающиеся ярусами, а к ним набор ручек и педалей – полная копия тех, что пробуждали к жизни орган в кирхе на Юго-Западной. Конечно, дома во время игры приходилось довольствоваться синтезированным звуком, приходящим в наушники, но тем приятнее было играть на настоящем, живом инструменте.

***

– Я выдала ему поручение, на часок это его займёт.

Болек, сидя на кухне, опять смотрел в далёкую пустоту своим единственным глазом. Кася села напротив.

– Знаешь, ему надо какое-то имя дать. Ну, для простоты.

– Имя? Этой железяке? – наконец отреагировал сосед.

– А почему нет? Даже инструментам дают имена, знаешь ли. Хочешь, назову его Лёликом?

Болек не улыбнулся, но посмотрел на Касю так, будто она предлагала посадить за праздничный стол лишайного пса с помойки.

– Я особенно не обращал внимания, когда они появились на гражданке. Не сталкивался вплотную. А потом, уже когда мы были в Африке, несколько таких железяк, только крашенных под цвет песка, придали к нашей роте. Они переводили с местных языков, обновляли карты, моментально делали расчёты для артиллерии, управляли дронами. Железка управляет железкой – смешно, – веселья у него на лице не было. – А потом какой-то ловкач из «НамКо» их взломал. То ли подключился к спутнику, то ли нашёл лазейку в коде поведения – подробностей нам не рассказали.

Он пристально посмотрел Касе в лицо. Выдерживать его взгляд было непросто. Чёрная пустая металлическая впадина и холодно-голубой живой глаз. Сколько-то девушек пленились этими голубыми глазами. До того, как в армии Болеку установили снайперский имплант, а после позорного увольнения отобрали – наверняка уже поставили кому-то другому.

– В тот день меня и ополовинило.

Он постучал костяшкой протеза по левому бедру, раздался тихий металлический стук. Кася никогда не видела Болека без штанов или даже в шортах, так что об отсутствии у него ноги догадывалась, но точно не знала до этого момента. За три года это был самый большой поток откровений от него.

– Едва ли мои ноты и твои майки настолько стратегически важны, чтобы взламывать нашего Лёлика. Дадим ему шанс?

Болек хмыкнул – это сходило у него за смех.

– Я предлагаю называть его Клэй. Одного товарища так звали. Был он тупой и прямой, как палка от забора.

– Годится.

***

Прошло три недели. Кася вернулась к написанию джинглов и музака, Болек всё так же занимал место консьержа. Клэй вёл себя покладисто и даже не думал бунтовать. С его появлением квартира в целом стала заметно чище. Он даже где-то нашёл давно потерянную фигурку оригами слона – сувенир от Матея, память о школьных днях. Андроид в основном служил помесью робота-пылесоса и кофемашины.

До одного случая.

Болек был на смене, а Кася вернулась от заказчика с техническим заданием на композицию к рекламе имплантов, регулирующих аппетит. Вернулась раньше, чем собиралась. Когда она вошла в квартиру, из её комнаты доносился тихий перестук клавиш. Сомнений быть не могло, этот звук был знаком ей лучше многих.

Клэй сидел за тройной клавиатурой, подключённой к синтезатору, и что-то играл – звук шёл на наушники, которые он напялил себе на голову, несмотря на фактическое отсутствие ушей. Кася выругалась.

– Что ты тут устроил!? Объяснись!

Андроид на секунду замер, а затем аккуратно поднялся с продавленного кресла и достал из кармана блокнот. Его рука с карандашом забегала по листу – горизонтальные, вертикальные, наклонные линии появлялись как из принтера.

«Я вытирал пыль с клавиатуры и случайно задел клавиши».

– Ты что, пытаешься мне врать? С ума сойти. Клэй, я приказываю, скажи правду, не то пойдёшь отсюда прямо в пресс для машин.

«Я видел ноты. Читал ноты. Хотел понять, как они звучат».

– Ты… сам чего-то захотел? Это что, часть той штуки, матрицы характера?

«Полагаю, да».

Кася выругалась снова, но уже без гнева, скорее устало.

– Оставляешь дома пылесос, а он трогает твой инструмент. Я надеюсь, ты хоть в нижнем белье у меня не рылся?

«Нет, не рылся. Только стирал, сушил и гладил».

– Это был риторический вопрос. И что же ты там такое играл? – Кася наклонилась к подставке для нот. Это не было произведение из печатного сборника, все значки были нарисованы карандашом, но почерк был не её. – Где ты это взял?

«Скопировал несколько частей из разных композиций. Старался соблюдать гармонию. Хотя, композиция целиком хранится в памяти, решил, что правильно будет записать её».

Кася пробежалась по нотам глазами, выискивая знакомые места. Если это и было попурри, то позаимствованные фрагменты были так малы, что сходу распознать их не получилось. Она переключила вывод звука от клавиш на колонки.

– Сыграй мне.

Клэй сел обратно. На секунду он застыл, держа руки над клавиатурой, а потом заиграл сразу без каких-либо приготовлений. Весь он снаружи был металлическим, но кисти рук покрывало силиконовое напыление – чтобы надёжнее удерживать предметы и не портить их, так что инструменту ничего не угрожало. Кроме того, его пальцы были спроектированы чуть длиннее средних человеческих и легко покрывали большой диапазон клавиш.

Синтезатор мог имитировать любой инструмент, но сейчас был настроен на воспроизведение звуков органа. Теперь, на слух, Кася замечала заимствования, хотя и явно не все. Они в самом деле были разделены на очень маленькие куски, не больше одной фразы, но оставались узнаваемы. Клэй смешал в одной посуде все эпохи, представленные в нотной библиотеке Каси. Он начал с церковной музыки семнадцатого века, перешёл к романтикам девятнадцатого, в основном немецким, затем добавил что-то из неоклассиков двадцатого и закончил самым современным автором из тех, что были на полках – Катажиной Градовой.

Всё это не было новостью, уже почти двадцать лет машины с переменным успехом использовались для создания новой музыки на основе имеющихся образцов, но всё же… По крайней мере, Кася не ожидала, что гуманизированный помощник, болванчик, компьютер с руками, может самостоятельно захотеть сделать что-то подобное, да ещё и сыграть на физическом – клавиши ведь не виртуальные – инструменте. Не имея ни одного импланта или усовершенствования, пользуясь бумагой и карандашом, чаще, чем экраном, Кася всё же не была отгорожена от мира и неплохо представляла, какие технологии уже в ходу, какие скоро будут, а чего можно не ждать в ближайшее время. Гуманизированный помощник, музицирующий по своей инициативе, относился к последней категории.

– И часто тебе… Хочется чего-то такого?

«Думаю, всё время».

– Я уже спрашивала, но попробуй подумать ещё раз, ты что-то помнишь о моей тёте Барбаре? Она была твоим предыдущим владельцем.

«Не знаю такого человека. Не помню. Появился здесь три недели назад, больше ничего».

Кася вздохнула. «Тётя Барбара, что же ты с ним сделала? Зачем он вообще был тебе нужен?» – подумала она.

– Ладно. Договоримся так, я разрешаю тебе играть, но только когда никого нет дома и только в наушниках. И если тебе вдруг снова чего-то захочется, то, будь так добр, сначала скажи об этом мне или Болеку.

Это соглашение отлично работало пару недель, до начала ноября.

У Болека был выходной, так что Кася, вернувшись вечером домой с очередной презентации своих мелодий, сперва постучала, чтобы не искать ключи. Он не открыл, но и дверь оказалась не заперта. Тихо войдя в квартиру, Кася обнаружила то, чего не ожидала бы никогда.

Болек пел. Пел под ритмичные аккорды какого-то струнного инструмента, наверное, гитары. В квартире гитары не было, так что это, видимо, просто синтезатор, настроенный на другое звучание. Пение доносилось из-за приоткрытой двери в комнате Каси. Обычно сосед не входил туда, нарочито подчёркивая, что уважает свою соседку и её личное пространство.

Кася остановилась, не снимая пальто и не проходя дальше, прислушалась. Кажется, это была армейская песня, переделка из какого-то старого поэта:

…Я шесть недель торчал в аду и видел точно,

там нет чертей, огня и даже тьмы кромешной,

там только сапоги, что топчут землю мощно,

и нету отпуска с войны для грешных!

Такой был последний куплет.

Когда песня кончилась, Кася вошла. Клэй сидел за клавиатурой, а Болек приятельски обнимал его за плечи одной рукой, стоя рядом. От соседа заметно пахло спиртом. Говорили, что кто-то из консьержей делает в подвале особо крепкий самогон – страшно представить, из чего.

– Так значит, ты теперь пьёшь с «железяками», да? Ей Богу, ты как моя мать – сначала она упиралась и кричала, что мы не можем завести кошку, а потом говорила с ней ласковее, чем со мной.

Болек очевидно смутился. И от того, что выпил, и от того, что чуть не братался с андроидом. Он опустил глаза и поправил майку, на которой расползлось бледно-желтое пятно.

– Сегодня годовщина была, как мы… полвзвода… в пыль… – Он поднял глаза и резко переключился. – Да вообще-то, Клэй – отличный парень, чтоб ты знала, а не пылесос с посудомойкой, как ты вообще-то думаешь. Ха! У нас даже руки на одном заводе сделали, представь! Правильно я говорю?

Андроид повернул своё слабо намеченное чёрное лицо в сторону Каси. Наверное, он пожал бы плечами, если бы смог.

– Болек, ты…

– Болек-Болек – я уже двадцать восемь лет как Болек. И что оно мне дало? А вот Клэй наш – талантище! Его собрали когда, месяца три назад? А он любую мелодию по мотивчику подбирает на раз. Вот так вот, – он несколько раз щёлкнул пальцами для иллюстрации. – Я прямо теперь не знаю, может, он даже талантливее тебя, а?

– Ты пьян. Иди к себе.

– Ну и пойду, не очень-то хотелось. Клэй, братушка, пошли со мной, накапаю тебе маслица или охлаждайки, или чего там тебе нравится…

Судя по тому, как прорвало обычно сдержанного Болека, выпил он изрядно. Правда, на ногах стоял достаточно твёрдо и почти не шатался. Кася потёрла лицо и обратилась уже к андроиду:

– Помоги ему лечь, обязательно на бок, и проследи, чтобы уснул, а потом возвращайся.

На все хлопоты ушло минут сорок. К тому времени солнце окончательно село и за окном расчертили городской пейзаж синие и красные неоновые линии. Одна из светящихся вывесок располагалась прямо на той стене, куда выходило окно Каси. Это была огромная реклама компании – принадлежащей «ЕвроБалту», конечно – которая сдавала внаём эти самые небольшие квартирки. Красный неон чуть отсвечивал в комнату, придавая всем предметам необычный вид. Кася переоделась и сидела в темноте, глядя в окно. Она включила свет и задёрнула шторы только когда вернулся Клэй.

«Он спит. На боку. Поставил рядом с кроватью тазик и бутылку воды».

– Молодец. Ты не подумай, он очень редко пьёт, я вообще третий раз такое вижу. Зайди к нему ещё завтра утром, на всякий случай.

Андроид сделал рукой утвердительный жест. Они договорились, что так быстрее, чем писать в блокноте «Да».

– А ты действительно умеешь подбирать мелодии на слух?

«Не уверен. Болек считает, что да».

Кася достала виниловую пластинку, которую больше месяца назад взяла в доме у тёти. Это было «Трио» Шуберта в исполнении музыкантов, чьи имена ничего ей не говорили. Записано было почти семьдесят лет назад. Она установила пластинку в проигрыватель – совсем новый, с «виртуальной» иглой, их делали специально для ретроградов вроде Каси.

– Попробуй записать вот это.

Она знала, что в квартире нотной записи Трио нет, а значит у Клэя не было случая прочитать и запомнить. Проверить точность его слуха можно будет завтра, но Кася уже знала, каким будет результат.

***

В городе, который всё время пыхал жаром и растаскивал снег тысячами колёс, миллионами ног, декабрь не ощущался как зима. Просто ещё более грязная и тёмная часть осени. В начале декабря Кася взяла Клэя с собой на концерт.

Кирху вместе с органом восстановили всего лет десять назад. Говорили, что спонсировал какой-то сентиментальный корпорат в память о семейной истории – здесь венчались его дедушка и бабушка. Большое здание из красного кирпича в неоготическом стиле оказалось заброшено, когда не осталось активных участников прихода, а государство, пока оно ещё существовало, не пожелало тратить скудеющий бюджет на очередную старую церковь.

Пока у кирхи не было хозяина, здесь устраивали нейро-вечеринки, продавали запрещённые вещества и нелицензированные устройства. Полиция «ЕвроБалта» периодически задерживала тех, кто был достаточно глуп или недостаточно трезв, чтобы вовремя убежать, но на следующий день всё продолжалось в том же духе, только в другом составе. В известном смысле, такой статус-кво всех устраивал. Дилерам и уличной шпане нравилось, что есть одновременно просторное и укромное место прямо посреди города, полиции нравилось, что в любой момент можно прийти и без труда оформить пачку протоколов. Даже жители ближних кварталов попривыкли к тому, что почти вся незаконная деятельность в районе сконцентрирована в одном месте и редко выплёскивается за его пределы.

Но пришёл неназываемый меценат и за каких-то четыре года очистил и восстановил кирху – во всех смыслах. А ещё обнёс красивым, но высоким и мощным забором и поставил охрану. Само здание реконструировали напрямую по чертежам и рисункам девятнадцатого века, но во дворе всё равно установили цветные прожекторы, так что по ночам кирха светилась от фундамента до шпиля с крестом не хуже окружающих высоток. Нашёлся даже пастор для этого святого места. Правда, за десять лет он так и не смог собрать большую паству, на литургию регулярно приходило с дюжину стариков.

Гораздо лучше обстояло дело с культурной жизнью. Каждый месяц здесь проходило по меньшей мере три концерта, выступали разные органисты, но только Кася играла без имплантов и усовершенствований.

– Кася! Так рад тебя видеть! А с тобой… – отец Мартин, который как всегда вышел встречать её в неизменном чёрном костюме, выглядел встревоженно-удивлённым. Он переводил взгляд с Каси на андроида и обратно.

– Это мой гуманизированный помощник, Клэй. Я взяла его с собой, потому что он хочет послушать концерт. Вы же не против?

– Эм… Хочет послушать? – На немолодом лице пастора ярко отображалась усиленная работа мысли. – Ну, если хочет, пусть слушает. Я думаю, ему легко найдётся место…

– Клэй будет переворачивать мне страницы. Если вы не против.

Кася изобразила самую милую свою улыбку и сломила без того слабое сопротивление пастора. Он заметно расслабился – видимо, решил довериться любимой органистке – и протёр платочком тонзуровидную лысину с титановой заплаткой.

«Спасибо, святой отец!» – Клэй показал пастору свой блокнот с такой записью и пошёл следом за Касей.

***

Хоры, где стоял орган, а точнее сказать – малая видимая часть органа, располагались прямо над входом в кирху. Отсюда был виден весь главный неф. Там, внизу, на больших деревянных скамьях и дополнительных стульях сидело полторы сотни слушателей. Некоторые из них поворачивались, желая рассмотреть, что происходит на хорах, но быстро бросали эти попытки. Здесь нельзя было, как на обычной светской площадке, следить за действиями исполнителя. Его, укрытого темнотой и высотой, оставалось только сидеть и слушать.

Для света у Каси были две лампы: одна освещала клавиатуры для рук, педали и рычаги, а вторая – подставку с нотами. Клэй стоял рядом наготове. Чтобы он лишний раз не привлекал внимание, Кася накинула поверх его комбинезона со светоотражающими полосами непроницаемый чёрный дождевик. Это, конечно, было достаточно грубым нарушением техники безопасности, но вряд ли их здесь застанет инспектор по ответственному использованию робототехники.

Как и всегда перед началом, отец Мартин поднялся на кафедру и сказал несколько слов.

– В наше время как никогда важно сохранять в себе образ Божий. И касается это далеко не внешности. Я знаю, среди нас множество людей, которым пришлось так или иначе модифицировать своё тело, внедрить в него нечто неживое, отказаться от чего-то своего. Я и сам не избежал такой участи, – он весело постучал пальцем по титановой латке у себя на черепе, будто рассказывал шутку. В зале послышались смешки. – Но человека определяет не его тело, а дух, душа. Именно в этой, незримой и невоспроизводимой части себя необходимо сохранять образ Божий. А ради этого приходится бороться. Как сказал один математик: «Чтобы оставаться на месте, надо бежать изо всех сил, а, чтобы продвигаться вперёд, нужно бежать вдвое быстрее». Не буду больше вас утомлять, пусть за меня скажет орган.

И орган заговорил. Древнее чудовище, построенное в эпоху простых и мощных технологий, пережившее четыре войны и три пожара, совсем недавно залечившее свои раны, наполнило огромные лёгкие и взревело стальными глотками. Музыка заполнила кирху, которая внезапно стала такой маленькой, крошечной, будто хижина, заброшенная в лесах доисторической Азии. Гармонические звуки пронизали пространство, а само здание, скамьи и стулья в нём, даже люди и один андроид завибрировали в такт. Как расходятся круги по воде, голос древнего чудовища вырывался из его необъятной утробы и проникал в каждого, кто был в кирхе. Через воздух, через пол, через сиденье. Это была музыка, которая воспринимается не только ушами, но всем телом, каждым органом и каждой клеткой, каждым маленьким винтиком и каждой монтажной пластиной.

«Если бы мог, наверное, я бы заплакал», – написал Клэй, когда всё кончилось.

***

Это случилось под Рождество.

Ещё за две недели до праздника, точно по команде, все торговые центры, все магазины, от продуктовых до подпольных лавочек с нелицензионными имплантами, обзавелись тематическими украшениями. Где-то сменили цвета подсветки на красный и зелёный, где-то повесили венки и огромные красные носки. Чистый белый снег из-за своей редкости заменялся имитацией из пластика или простой ваты. Повсюду играла музыка – Кася не без удовольствия замечала, что помимо старых, проверенных временем кэролов и популярных песен можно было услышать и мелодии её сочинения.

На огромных экранах в центре города и на интерактивных билбордах вдоль дорог крутили поздравление от «ЕвроБалта». Седой полный мужчина в красном костюме неправдоподобно весело улыбался и тыкал бокалом в сторону зрителя, как бы предлагая тост.

Болек дежурил, а у Каси был выходной. Она выцарапала его специально, чтобы хотя бы чуть-чуть приготовиться к празднику. Предыдущие два Рождества в этой квартире вообще не отличались от любого другого дня – Болек не проявлял инициативы, а у Каси просто не было сил.

И конечно же, чтобы достойно отметить, нужен был жареный карп. Стоило только подумать об ароматных кусочках в золотистой панировке, как рот наполнялся слюной. И, как это часто бывает, только когда уже испачкана половина посуды в доме, а руки по локоть в рыбе, оказывается, что чего-то не хватает. У них кончилась – да и было ли её много – мука.

– Клэй!

Андроид, вошедший на кухню, помимо обычного своего комбинезона был в маленьком красном колпачке, сдвинутом на один бок. Болек ворчал, что это выглядит глупо, но Касю очень веселил такой вид.

– Сходи к Полонскому, купи пачку пшеничной муки. Да посмотри, чтобы она там не слежалась в камень. И открой окно перед уходом, у меня руки в рыбе.

Клэй приоткрыл узкую высокую створку – с улицы потянуло прохладой, пахло бензином и дымом. Где-то вдалеке что-то тонко и немелодично пищало, будто мучили кошку. Андроид включил для Каси воду и пошёл к лифту.

Полонский со своим крошечным бизнесом держался только за счёт того, что покупать его было неприбыльно, а уничтожать – накладно и бессмысленно. Магазинчик находился во дворе этого же дома, в цокольном этаже. Этот старый русский продавал всё, что может внезапно понадобиться человеку, у которого нет денег на экспресс-доставку дроном: хлеб и молоко, яйца, крупы, муку, универсальный корм для животных, бесцеллюлозную туалетную бумагу, дюжину видов зарядных устройств, полсотни разных аккумуляторов и свежие газеты.

Клэя не было минут пять, когда позвонил Болек. Кася уже вымыла руки, хотя под короткими ногтями ещё оставались какие-то незримые, но пахучие части карпа. Она ответила на звонок.

По голосу было понятно, что Болек очень сильно волнуется – он заикался. Из путанных и сбивчивых объяснений, которым не помогали внезапные паузы и повторы, Кася поняла, что ей нужно спуститься, и что это по поводу Клэя.

На чёрно-сером снегу, который прижался к стене дома в тенистом месте, как побитая собака, лежали четыре человека. И Клэй. Раскрытый футляр для скрипки с горсткой монет внутри, сама скрипка, сломанная и безнадёжно испорченная, отброшена в сторону. К ней всё ещё тянулась рука молодого – не больше двадцати – парня. Он лежал на животе, одежда в грязи и снеге, волосы на голове слиплись от запёкшейся крови. Кажется, это его потуги Кася недавно приняла за кошачий концерт. По виду сложно было определить, мёртв он или без сознания.

Вокруг скрипача лежали трое, в разных позах, но с невероятно похожими лицами и в одинаковых спортивных костюмах, будто сошли с конвейера. Эти точно были живы, потому что постанывали и всхлипывали, баюкая поломанные руки и ноги. У одного, в полосатой вязаной шапке, из голени торчала белая кость.

Как раз рядом с ним сидел Клэй. Он тяжело опирался на руки, вытянув ноги вперёд, словно обессилел. На его комбинезоне и чёрном лице были брызги крови, красный колпачок был задорно сдвинут набок. Вокруг суетился Болек, который уже позвонил в корпоративную полицию и бесплатную скорую. Зимой, перед Рождеством, ждать их можно было никак не раньше, чем через полтора часа.

– Клэй, – Кася присела рядом с ним на корточки. – Какого чёрта здесь случилось? Ты видел нападавшего? Тебя повредили?

Андроид помотал головой. Он вывел пальцем в серой грязи: «Это я. Я их. Из-за парнишки». Он писал не как обычно – горизонтальные линии, вертикальные, затем наклонные – он выписывал каждую букву отдельно, будто бы беря время на размышление.

– Э… это студент со второго этажа. – Заикание Болека уже почти прошло. – У него на аренду не осталось, хотя их в квартире пятеро. Послезавтра обещали выселить. Эти вот, трое, до него докопались. Надавали тумаков. Я только выскочить успел, а тут Клэй ка-а-ак… Рука-то у него тяжёлая. Троим раздал на леденцы, а сам сел и сидит, на меня не реагирует.

Все знали, что это означает. Когда военный андроид наводит удар миномётов и уничтожает две тысячи человек движением руки – это нормально, это хорошо, его сделали для этого. Когда гражданская модель избивает шпану во дворе, робота уничтожают. Могут и всю серию отправить на доработку или уничтожение.

– Клэй, – вот он, последний шанс. – Клэй, ты избил этих людей потому что они издевались над человеком со скрипкой?

Андроид кивнул.

Кася обхватила голову руками и подумала: «Тётя, тётя, что ты наделала? Что я наделала?»

Из магазина выбежал Полонский. Он кричал что-то попеременно на русском и польском. Кася хорошо различила только слово «гопники», но осуждающую интонацию уловила.

– Модель БТ 2.7… Клэй... Открой слот для матрицы характера!

Андроид пошевелился было, но как будто передумал.

– Клэй, я приказываю! Встань и открой слот для матрицы характера!

Он быстро и неуклюже встал, как огромная чёрная марионетка, которую дёрнули вверх. Андроид достал из кармана нотный блокнот – это был уже пятый. Он вырвал какой-то листок с загнутым уголком, протянул его Касе и стал открывать свой огромный механический «рот». Он стоял, держа бумагу в вытянутой руке, пока его нижняя челюсть плавно опускалась.

Не дожидаясь, когда зазор станет побольше, Кася бесстрашно протянула руку, нащупала чуть выпирающий диск. Не зная точно, как его вынуть, она просто нажала. Сперва ничего не произошло, но спустя секунд пять послышалось тихое жужжание привода, и матрица характера упала ей в ладонь. Андроид застыл, как статуя, всё ещё протягивая вперёд руку.

Кася наконец взяла бумажку из неплотной хватки чёрных пальцев с силиконовым покрытием.

Там была нотная запись песни. Отдельно указаны аккорды, чтобы проще было сыграть на гитаре. И часть текста.

Я шесть недель торчал в аду и видел точно,

там нет чертей, огня и даже тьмы кромешной…

Кася повернулась к остолбеневшему Полонскому, наблюдавшему весь этот диковинный ритуал. Она показала ему тяжёлый, очень тяжёлый, толстый блестящий диск.

– Мне нужно это скопировать, пока не приехали из «ЕвроБалта». Вы кого-нибудь знаете с таким оборудованием?

Полонский знал.