Добролюб

— Это неэтично! — патетически и, пожалуй, излишне эмоционально взвизгнула лаборантка.

Эдуард Петрович привычно отмахнулся и, кивнув своим мыслям, добавил в колбу еще несколько капель Эликсира доброты.

— Одумайтесь! Мы даже не тестировали его на мышах! А сразу на…

— Леночка, — поморщился профессор. — ну подумайте сами, какие мыши? Как вы себе это представляете?

— Ну на белках хотя бы!

— Белок и так все любят. Все. Хватит. Такие, как вы, всегда тормозят прогресс! Просто представьте, насколько прекраснее станет мир, если у нас получится! Насколько добрее люди будут друг к другу!

— Но…

— Так. — Ученый хлопнул ладонью по столу. — Вы либо со мной, либо брысь из лаборатории. Через десять минут приведут подопытного.

Лаборанта судорожно выдохнула и решительно скрестила руки на груди. Дескать, участвовать в этом безобразии я отказываюсь, но и пропустить не хочу. Эдуард Петрович Кошкин презрительно фыркнул и вернулся к работе.

В назначенный час, не опоздав и на секунду, в дверь робко постучал секретарь Васечкин, чье имя благодаря заморскому отцу было настолько труднопроизносимым, что приходилось обходиться фамилией.

— М-м-можно?

Тощий парень в белом халате ужом проскользнул в приоткрытую дверь и тут же ее закрыл.

— Он это… В-в-выпимши ч-ч-чу…

— Да понял я, понял. — прервал помощника профессор.

В Васечкине его раздражало все: от кончиков вечно растрепанных сальных волос до необъяснимо вечно рвущихся бахил. Особенно заикание.

Точнее з-з-заикание.

Потому что в работе химика слишком часто встречаются ситуации, когда от скорости произнесения слова Ложись!или фразы Щас взорвется, док!может зависеть твоя жизнь. А свою жизнь Эдуард Петрович ценил чрезвычайно, и с ужасом ждал момента, когда дефект речи юноши сведет их всех в могилу.

— Тащи его сюда. Кстати, как его там зовут? Антоныч?

— Ад-ад-ад…

— Ад тебя ждет, если не пойдешь к логопеду! — взревел профессор, окончательно теряя терпение. — Леночка, глянь там в бумагах. Не могу я с этим д-д-дунд-д-дуком разговаривать.

Дундук закономерно обиделся. Ну а кто бы не обиделся, когда начальство орет на тебя за физический недостаток, не замечая безупречной работы. Васечкин мысленно сделал две пометки. Первая — посетить специалиста и попробовать и в самом деле решить проблему. Вторая — когда все пойдет прахом, а оно непременно пойдет, не забыть от всей души позлорадствовать.

— Аделаидович, — пискнула лаборантка, шурша стопкой исписанных мелким почерком листов.

— Его отца звали Аделаид? — поморщился ученый. — Бред какой-то. Вы точно правильно записали?

— У него, строго говоря, не отчество, а матчество. Его маму звали Аделаида.

— Дожились! Ну теперь мне его тем более не жалко. Главный эксперимент над ним уже провели. И вот чем дело кончилось. Хуже точно не будет. Ведите подопытного.

Васечкин кивнул, открыл дверь и впустил в нее запах немытого тела и дешевых сигарет. Вонь вплыла густым облаком и мигом расползлась по всей лаборатории, обволакивая, проникая, просачиваясь в самые узкие щели и навсегда застревая в штукатурке беленых стен. Следом за запахом, пошатываясь на манер пирата из известного голливудского фильма, вошел Аделаидыч.

Несмотря на теплую осень, на плечах седого мужчины неопределенного возраста висели сразу три пальто разной степени потрепанности. Нижнее, застегнутое на все пуговицы, и вовсе показалось профессору женским, зато самым целым. Остальные два не поддавались половой идентификации и больше напоминали тряпки или мешки из-под картошки, чем предмет одежды.

Эдуард Петрович поморщился от отвращения, но, стоило ему приглядеться к подопытному как следует, и лицо профессора удивленно вытянулось. Среди густых зарослей немытых волос, усов и бороды поблескивали любопытством глаза умного и полного надежд человека. Что должно было случиться, чтобы этот, возможно, даже очень образованный мужчина опустился до жизни на улице — загадка.

— Вам рассказали о сути исследования? — не здороваясь, поинтересовался ученый.

— Нет.

Аделаидыч равнодушно пожал плечами.

— Вам все равно?! — вмешалась Леночка. — А вдруг мы вас тут…

— Вдруг вы меня тут… что? Убьете? Ну это вряд ли. А остальное я как-нибудь переживу.

— Но неужели вас совсем не волнует ваша судьба?!

Лаборантка взвизгнула так, что к концу вопроса перешла на ультразвук. Мужчины, не сговариваясь, вжали головы в плечи.

— Девушка, — извиняющимся тоном обратился к ней бездомный, — если речь идет не о пытке вашим чудесным голосом, то мою судьбу уже вряд ли можно сделать хуже.

Леночка задохнулась от возмущения и обернулась за поддержкой к профессору, но увидела, что тот едва сдерживает смех. Если бы она могла воспламениться от ярости, эксперименту так и не суждено было бы случиться. Но боги прогресса сжалились над обитателями лаборатории, и лаборантка молча выскочила в коридор, хлопнув дверью так, что пробирки в шкафах весело зазвенели.

— Оно и к лучшему, — заключил Эдуард Петрович.

— Простите, я не хотел. Но она так верещала — расстроился Аделаидыч.

— М-м-мы вас п-п-поним-м-м...

Смех удвоил заикание Васечкина, а сердитый взгляд ученого — возвел в степень, и парень предпочел заткнуться, пока и его не выгнали под горячую руку

— Присаживайтесь вон туда, на стул у окна, пожалуйста. Как к вам обращаться? Не Аделаидычем же, в самом деле!

— Зовите Асмодей Аделаидович, если вам так больше нравится.

Профессор впервые за свою более чем атеистическую жизнь испытал почти непреодолимое желание перекреститься. Но не при подчинённом же!

— За что вас так? — пораженно прошептал ученый.

— Посмотрите на меня. Думаете, моя главная проблема в имени?

— Ну как корабль назовёшь, так он и поплывёт.

— Так я ж не чертями командую, а…

— Ч-ч-черти в-в-вами! — не выдержал Васечкин.

— Ой, чья бы корова мычала! Лучше раствор подготовь, пока я объяснять буду. А то торчишь у двери, как памятник ржущему бабуину. Ни совести, ни пользы, одно хи-хи да п-п-п.

Секретарь вытянулся струной, шутливо отдал честь и строевым шагом направился к столу.

— Господи, не лаборатория, а цирк уродов, — вздохнул Эдуард Петрович, патетически возводя глаза к потолку.

С потолка на него посмотрел маленький паучок, и ученый спешно вернулся к делам насущным, пока подопытный тоже не заметил вопиющую антисанитарию. Впрочем, не похоже, чтобы гостя волновали такие мелочи.

— Цель эксперимента — найти средство, пробуждающее в людях стремление к заботе, доброту и терпение к ближнему. Да не смейтесь вы! Я и под усами вижу вашу скептическую улыбку! Вот так-то лучше. Вы про духи с феромонами слышали?

— Это которыми побрызгался, и на тебя со всех сторон женщины бегут?

— Р-р-размахив-в-вая трус-с-сами, — расхохотался Васечкин, за что тут же получил рулоном бинтов, метко запущенным профессорской рукой.

— Балаган! Но парень прав, хоть и идиот, конечно. Разумеется, они действуют не так хорошо, как это пишут на этикетках, но действуют. Наш Добролюббудет гораздо, гораздо сильнее.

— Добролюб? — насмешливо переспросил подопытный.

— Это рабочее название, — смутился Эдуард Петрович. — Вы замечали, как люди относятся к котикам? Да-да, вы не ослышались. К котикам. Они проявляют к ним столько сопереживания, столько нежности, терпения и заботы, сколько не достается даже малым детям. И наш препарат способен дать человеку то, что у котов есть по праву рождения. Мы вычленили из кошачьих феромонов вещество, отвечающее за эмпатию, и смешали его с самыми уютными запахами: свежей выпечки, корицы и ванили. После опрыскивания, уверяю вас, вы будете пахнуть, как детство, и, надеюсь, пробудите в прохожих такое сочувствие, нежность и сопереживание, что ваша жизнь кардинальным образом изменится к лучшему.

— И сколько будет действовать ваш Добролюб? — скептически поинтересовался Асмодей Аделаидович.

Ученый нервно поджал губы и признался:

— Мы еще не знаем. Вы наш первый… испытатель.

— Испытатель, — хмыкнул бездомный. — Вас послушать, так прям космонавт.

— Если эксперимент окажется удачным, ваше имя войдет в историю! И, поверьте, это принесет человечеству во сто крат больше пользы, чем какой-то полет в космос!

— Ладно, прыскайте уже эту вашу кошачью нежность. И верните меня к метро Просвещения. Скоро народ с работы поедет, самый прибыльный час.

Васечкин уже подготовил раствор и бережно перелил его во флакон с распылителем. У ученого мелькнула мысль о противогазе, но была с позором изгнана за малодушие. Нельзя так. Если уж Аделаидыч готов стать частью эксперимента, то уж ему, будущему нобелевскому лауреату, и вовсе грех трусить.

Секретарь передал препарат начальнику, отошел на пару шагов и скрестил пальцы. Сколько бы он не смеялся в тайне над Добролюбом, для него это вещество имело совершенно особенное значение. Ведь если все получится, он, Васечкин, обольется этим Добролюбом с головы до пят и с разбегу нырнет в прежде недоступную, но такую манящую светскую жизнь.

Тихий пшикпрогремел, будто гром. Мужчины замерли, вдыхая запахи свежей выпечки и чего-то еще, едва уловимого, но очень и очень уютного.

Асмодей Аделаидович открыл глаза, только теперь осознав, что на какое-то время зажмурился. Тут же взял себя в руки и с надеждой спросил:

— Ну как? Вы меня уже любите?

— Вы наш первоиспытатель, мы вас по определению любим, просто за храбрость, — отмахнулся профессор и обратился к юноше: — Ты что-нибудь чувствуешь?

— Есть х-х-хочу, — смутился Васечкин.

— По дороге поешь. Вези нашего… гостя на место, понаблюдаем из-за угла.

На Просвещения было не протолкнуться. Народ волнами накатывал на двери метро, неохотно впуская в толпу новых членов, но Аделаидычу было не привыкать. Казалось, он уменьшился, ужался и утратил материальность. Он лавировал между сумок, рюкзаков, плеч и юбок с такой ловкостью, что у Васечкина с Эдуардом Петровичем брови синхронно взлетели вверх, да так там и замерли.

— Он точно бездомный? Не ниндзя какой-нибудь?

— Разве что бывший, — ответил секретарь, пытаясь разглядеть сквозь толпу их подопечного.

Асмодей тем временем уже просочился внутрь, заняв родной угол в тамбуре и разложив перед собой помятую шапку с горстью мелочи на прикорм.

Полчаса ничего не происходило. Деньги давали неохотно, люди спешили, ругались, спорили и толкались. Кондитерский аромат, неведомым образом распространившийся до самых эскалаторов, провоцировал голод и урчание желудков, включая у прохожих первобытные звериные инстинкты.

Профессор удрученно покачал головой и, дожевав купленную Васечкиным булку с маком, вошел в здание станции. Здесь царил хаос. Вечер буднего дня сам по себе время непростое, а уж вечер буднего дня, усугубленный запахом выпечки и феромонами хищников, — это настоящий кошмар. Одна милая с виду старушка резво перепрыгнула турникет, с грозным рычанием стукнула охранника увесистой сумкой и умчалась вниз, мелко семеня артритными ногами. В углу красивая девушка беззастенчиво терлась макушкой о шею смущенного парня. Только что не урчала. А двое работников метро рвали на части рюкзак какого-то школьника, почуяв запрятанную еду.

— Матерь божья! — прошептал Эдуард Петрович и побежал к подопытному, крикнув Васечкину, чтобы тот спустился вниз и проверил, как далеко распространяется эффект.

Сам ученый ничего такого в себе не ощущал, но не испытывал иллюзий. То, что он пока адекватен и не готов кусаться и плодиться, еще не значит, что через десять минут и его не охватит безумие.

— Асмодей Аделаидович! Мы должны срочно прекратить эксперимент!

— Да щас! — хмыкнул бездомный и погладил невесть откуда взявшуюся рыжую кошку. — Меня лично все устраивает.

— Но люди сходят с ума! И как знать, это может оказаться заразным!

В двери вошел усталый студент, остановился, принюхался и, резко присев, потерся головой о колено Аделаидыча. После чего, как ни в чем не бывало, встал и направился внутрь метро.

— Это что было? — опешил профессор.

— Установление иерархии в прайде.

— В каком прайде?!

— В моем, Эдуард Петрович. Как вы там сказали? Как корабль назовешь…

— Так он себе адскую армию и сколотит, — закончил бывший будущий лауреат Нобелевской премии. — Но ведь он выветрится, и довольно быстро.

— Ваши запасы уже в моем схроне, а когда они иссякнут, вы, — Он ткнул пальцем в побелевшего ученого. — лично вы сделаете еще. И да, думаю, название препарата стоит сменить. Всё-таки Добролюб— это какая-то ерунда.

Эдуард Петрович набрал в грудь воздуха, намереваясь напоследок разразиться гневной тирадой, но воздух его подвел. Мужчина присел на корточки и потерся седой головой о грудь Асмодея Аделаидовича, признавая иерархию в прайде. А до его слуха доносилось восхищенное мурчание Васечкина, прижатого к стене прекрасной жертвой коварного препарата.