Костяная хозяйка и соломенное чучелко

Далеко-далеко в замке Эхенбранц ныне всё поросло травой, мхом и плесенью. Как давно никто не садился в кресла в сероватой пыльной обивке. Ни одной служанке не под силу вымести мховые ковры: они прочно вросли в камень лестниц и стен. Никогда покойный барон Эхенбранц не украшал своё жилище так, как оно украшено теперь, когда стало пристанищем диких кошек, соколов и сов. А может быть, среди кошек и сов тоже есть знатные дворянские семьи, и называть замок Эхенбранц теперь следует совсем по-другому? «У-у-у» – заунывно потянет в ответ сова-сплюшка, свившая себе гнездо из роскошных платьев в шкафу. Раньше он принадлежал баронессе, а теперь стоит распахнутый, с внутренностями нараспашку, и совята учатся летать, карабкаясь по его полкам. У-у-у, сколько вы нам добра оставили, люди. А самое доброе, что вы наконец убрались восвояси.

Так ли была хороша безумная баронесса, смотревшаяся в почерневшие от холодов зеркала? Верно, хороша, раз ими украшены все коридоры вместо картин. Значит, ей было на что смотреть. А теперь изъязвленные морозной оспой зеркала тоскливо глядят друг на друга.

Что свело с ума самую красивую и богатую женщину Тарценбурга? Тощая кошка, разлёгшаяся на письменном столе барона, молча щурится на незваных гостей болотно-зелёными глазами. «Что ты смотришь, пришелец? Теперь я тут баронесса. А если тебе любопытно, что случилось с жившими здесь людишками, то спустись обратно по лестнице да подойди к воротам. Видишь соломенное чучелко, насаженное на острую пику? Его вот и спрашивай, а я тут ни причём».

Правда ли то подсказала мне кошка, или сами стены старого замка нашептали, чтобы избавиться от бремени старых тайн, только я и в самом деле был у ворот и видел чучелко. А потом уж старуха Магда, собиравшая в замковом дворе травы, рассказала мне всю правду. Я помог ей донести набранное до её крошечного домика по ту сторону леса. За это старуха налила мне ягодного питья, подала печёного картофеля и начала свой рассказ о бароне Эхенбранце, о его баронессе, об их детях и о Соломке.

– Барон Теодор был старше своей жены на двадцать лет, – говорила Магда, накладывая мне золотистые клубни. – Дураку понято, он казался баронессе развалиной. Говорят, до свадьбы она любила другого, но мало ли что говорят. Никого она не любила, а с мужем ей было просто скучно. Он целыми днями пропадал на охоте или с друзьями, а девушке оставалось коротать дни в замке.

– В округе не было других знатных дам, с которыми она могла бы водить компанию? – спросил я с набитым ртом. Рыхлая картофельная мякоть была сладковатой и отдавала пряностями, и я только удивлялся про себя, как одинокая ветхая старуха не разучилась стряпать за долгие годы кукования в одиночестве. «Для кого она тут готовит? Для лесных волков, что ли?» – усмехнулся я про себя.

– Были, в том-то и дело, что были, – вздохнула Магда. – Только ни одна из них не желала водиться с баронессой. Все они в своё время метили на место госпожи Эхенбранц, и молоденькая баронесса была им, словно кость в горле. Её так и прозвали в народе: Костяная хозяйка. Была она вся белая и тоненькая, вот злые языки и думали, как бы её задеть.

– Что же барон не брал её к своим друзьям?

– А какие у него были друзья? – покачала головой Магда. – В одни дни эти друзья звались драчунами и пьяницами. А другие... Другие были вовсе не друзья, а подруги.

– Сдается мне, – заметил я, качая головой, – что этот барон был вовсе не добродетельный человек.

– А какой человек добродетельный? – вздохнула Магда. – Он покупал жене всё, что она просила, как иные балуют малолетних детей. Но излечить её от скуки он был не в силах. Вот если бы у неё самой были дети...

– У Эхенбранцев не было детей?

– Не было. Баронесса стала баронессой в семнадцать. Но и когда ей стало дважды семнадцать, Господь не смилостивился над ними.

– Может быть, он как раз и смилостивился, – рассмеялся я. Магда посмотрела нам меня так строго, что я даже растерялся.

– Ешь и не болтай, юнец, – хмыкнула она. – И не суди по себе целый свет.

– Как скажешь, бабушка, – согласился я. – Что же стала делать баронесса? Как, кстати, её звали?

– Баронесса сперва от скуки начала ходить в церковь, – сказала Магда. – Но отец Петер только и знал, что рассказывать о спасении души да о вечном блаженстве, и это никак не облегчало тоску баронессы. Она принялась бродить по лесу. В его тишине изметавшаяся душа ненадолго находила покой. Там она время от времени встречались с крестьянками. Тем, в отличии от знатных дам, было жаль баронессу. Они были наслышаны о её несчастливой судьбе. От крестьянок баронесса и прознала про старую колдунью.

– Про тебя, что ли? – усмехнулся я. Я знал, что со времени, о котором мне говорила Магда, прошло столько лет, что уже внуки баронов Эхенбранцев были бы дряхлыми стариками. Но отчего-то Магда казалась мне вечной – как камни, или лесной ручеёк, или замшелые тропинки. Кроме того, она так говорила о баронессе, будто бы знала её.

– Про меня ли, не про меня ли, – усмехнулась старуха, сверкнув чернотой на месте потерянного зуба, – то не имеет к истории баронессы никакого отношения. Совершенно не важно, какую колдунью она отыскала. Важно, что та колдунья посоветовала молодой баронессе смастерить куколку из соломы и дать ей человеческое имя, но никому не говорить его, а при людях называть Соломкой.

«Наряди её в платье, – наставляла баронессу старая ведьма. – Шей его своими руками и при каждом стежке думай о своих будущих детях. Когда платьице будет готово, нареки куколку любым именем и всегда носи с собой. В день, когда Соломка заговорит, ты поймёшь, что носишь под сердцем ребёнка. В день, когда она начнёт бегать, ты родишь девочку с золотыми волосами. В тот же день куклу тебе придётся уничтожить. Она будет плакать и просить о пощаде – не поддавайся, иначе произойдёт страшное».

– Ну и чертовщина!

– Когда все надежды иссякли, а вера оскудела, только чертовщина и остаётся. Так или иначе, а баронесса точь-в-точь исполнила наказание колдуньи. Пока барон Теодор в очередной раз был в отъезде, баронесса набрала соломы и связала из неё небольшое чучелко и обрядила его в девичье платье.

– А откуда же стало известно её имя, если его полагалось держать в секрете? – полюбопытствовал я. Но Магда не ответила и на этот вопрос.

– Когда муж вернулся, он заметил, что молодая баронесса стала ещё задумчивее, чем прежде. Она часто запиралась у себя в спальне и тихо беседовала с кем-то вполголоса, и это очень, очень не нравилось ревнивому барону Эхенбранцу. Зная, что выпытывать у скрытной супруги, в чём дело, бессмысленно, он приставил к баронессе слуг, чтобы те следили за ней днём и ночью. Вскоре один из них доложил барону, что его жена целыми днями разговаривает с соломенным чучелом: спрашивает, хорошо ли оно спало, хорошо ли ело, всем ли довольно, ни о чём ли не грустит. Теодор, который в былые годы лично заточил в темницу десяток колдуний, врал в ярость. Он потребовал немедленно позвать к себе жену.

– Что же я слышу? – крикнул он, как только баронесса появилась на пороге. – Я женюсь на добродетельной, скромной девушке, дочке почтенных родителей, делю с ней еду и сон, и спустя столько лет узнаю, что моя жена промышляет колдовскими штучками!

– Не гневайтесь, барон, – взмолилась его супруга. – Год за годом канет в небытии, словно солнечный луч в колодце, а детей у нас всё нет и нет. Вот я и попросила знахарку помочь нам в беде.

– Когда семнадцать лет назад я сватался к тебе, – угрюмо отвечал барон, – меня смутило лишь то, что ты не очень набожна. Но я думал, что моё влияние, уединение и близость церкви к замку направят твою душу к Богу. Видать, я заблуждался. Что же ты, глупая женщина, думаешь, что ты лучше Господа знаешь, в какое время посылать нам детей и посылать ли вообще?

– Ничего я не думаю, – вздохнула баронесса. – Только в душе моей холодно и черно.

– Душа твоя в лапах Сатаны, – отвечал барон. – Потому и черно в ней. Немедленно неси сюда твоё чучело. Мы сожжём его, а после ты покажешь мне знахарку. Я велю отрубить ей язык, чтобы ведьма не покушалась своими дурными речами на господне мироустройство.

– Помилуйте! – воскликнула баронесса. – Тогда и меня сожгите, чего уж там! Всё равно мне лучше будет в аду, чем в этом одиноком замке.

Эхенбранц промолчал. Сильно ранили его слова жены. Впервые за семнадцать лет слово пробило невидимую броню, которую он носил на себе.

– Баронесса, – произнёс он тихо, сделал шаг навстречу жене и хотел было обнять её, но обида и горечь сдавили ему горло.

– Вечером слуги затопят камин, – произнёс он сухо. – Ты сама бросишь чучело в огонь, чтобы небеса простили тебе богоотступничество. Сейчас же иди молись.

И баронесса удалилась в слезах. У себя в спальне она и не думала молиться: слова не шли, и вместо того женщина до самого вечера прижимала к груди Соломку и пела ей колыбельные – долгие-долгие, тихие и вкрадчивые, словно шум реки, обвивавшей лес. Баронесса пела, и ей казалось, что Соломка внимательно слушает её. У чучела не было ни глаз, ни рта, но женщине казалось, что Соломка глядит на неё и просит не прекращать петь, чтобы не заметить смерти, поджидавшей её вечером в огне.

Барон, тем временем, не находил себе места. Он отдал распоряжение слугам, но, чем ближе становился вечер, тем неспокойнее ему было. «Раз она уже вступила на путь колдовства, – размышлял он о жене, – вряд ли она так легко послушается меня". Когда назначенный час пришел, барон Эхенбранц решил не просить о том слуг, а самому позволить баронессу. Он поднялся в её спальню (это была маленькая комнатка с окном, выходившим на реку, и барон обычно не заходил туда). Подойдя к двери, Теодор несколько раз постучал. Никто не отозвался. Тогда он склонился и приложил ухо к двери и услышал тихое пение. Два голоса, сплетясь, будто волосы в косе, пели, но слов барону было не разобрать. В одном голосе он без труда признал жену. Другой был детский, что заставило Теодора Эхенбранца немало озадачиться. «Откуда у нас тут ребёнок?» – удивился он. Эхенбранц снова велел баронессе выйти, на этот раз строже и требовательнее, но ответом ему было молчание. Это окончательно вывело вспыльчивого Эхенбранца из себя. Он изо всех сил рванул на себя дверь: та оказалась не заперта, только плотно прикрыта, и, отворив её, барон замер на пороге. У него даже не поднялась рука перекреститься: баронесса кружилась по комнате с соломенной куклой, и они вместе пели. Эхенбранц явственно слышал, что второй голос доносится изнутри чучелка, и от этой мысли его храброе, хоть и суровое сердце будто оледенело. Заметив мужа, баронесса отложила чучелко и бросилась ему навстречу. Эхенбранц теперь совсем растерялся: он прекрасно знал, что жена выходила за него по велению родителей, а не по любви, и за все семнадцать лет она была с ним скорее скромна и покорна, чем ласкова.

– Погляди, Теодор! – воскликнула баронесса. – Она заговорила! Это значит, у нас скоро будет дочь!

Барон молча отстранил жену.

– Колдовская чушь пустила в твоей голове корни слишком глубоко, – прошептал он, подходя к оставленному у окна чучелку. – И мой долг спасти тебя... Я сам сожгу эту образину.

Баронесса бросилась к нему, но барон крикнул ей:

– Назад, женщина!

И в его голосе было столько грома, что испуганная баронесса замерла. Она молча глядела, как Эхенбранц приближается к Соломке, как берёт её в руки и долго, задумчиво глядит на неё, словно пытаясь заглянуть в её несуществующие глаза.

– Добрый вам вечер, батюшка, – произнесла вдруг куколка. – Наконец вы пришли к своей дочке Соломке.

– Никакой я тебе не батюшка, сатанинское ты отродье, – прошипел Эхенбранц и взял Соломку под мышку. – Нечего тебе делать в нашем замке, я отправлю тебя в адское пламя через пламя земное.

Пока барон спускался по лестнице, баронесса бежала за ним. Она плакала, умоляла, грозилась, проклинала супруга, пока тот наконец не позвал слуг и не велел держать жену под руки.

– Это для твоего же блага, – сказал он, разводя в камине огонь. – Вот, погляди, как следует поступать с врагами божьими.

Баронесса молчала. Двое рослых прислужников крепко держали её под руки, и она, обмякнув в их хватке, смотрела, как барон обстоятельно и сурово крестится на огромное серебряное распятие на стене, как берёт в руки Соломку и читает над ней молитву, как поднимает руку, чтобы бросить чучелко в огонь...

– Батюшка барон, вы и правда хотите меня сжечь? – вдруг подало голос чучелко.

– И хочу, – отвечал Теодор Эхенбранц, – и сделаю, нечистое ты создание.

– Что же во мне нечистого? – жалобно вопросила Соломка. – Если бы господь не хотел, он бы не позволил мне жить. Я хоть и не совсем человек, но могу разговаривать, как любое человеческое дитя, и боль чувствую так же. Вы и правда хотите поглядеть, как я буду умирать в муках?

– Правда хочу, соломенная ты тварь, – отвечал барон, но его голос дрогнул. Голос у чучелка был больно жалобный, детский, и барону невольно вспомнились две его маленькие сестрёнки, умершие много лет назад от оспы.

– Пожалейте меня, барон Эхенбранц, – продолжала Соломка. – Поглядите, как была счастлива баронесса, когда я заговорила. Давно ли вы видели её улыбку?

Барон молча обернулся на жену. Она стояла, опустив голову голову, и в сердце Теодора Эхенбранца впервые за много лет что-то кольнуло.

– Господь с тобой, – пробормотал он, протягивая куклу жене и глядя, как лицо баронессы медленно расцветает робкой благодарностью. – Живи. Пока...

Баронесса бросилась было на колени благодарить мужа, но тот прикрикнул на неё, нахмурился и ушёл в замковую часовню. Там, возле одинокого изваяния Девы Марии, он долго молился, и его душа не могла обрести покой. Он всё ещё не был уверен, что поступил правильно.

***

– И Соломка осталась жить в замке? – спросил я. Старуха кивнула. Опустившись на колени, она разводила огонь в печи, и это было как нельзя кстати: к вечеру захолодало, и я чувствовал, как колкий сумеречный воздух вместе с сумерками втекает в не залатанные оконные щели.

– Спустя несколько недель баронесса сообщила мужу, что ждёт ребёнка, и тогда он окончательно решил не трогать чучелко. «Колдовское оно или не колдовское, – уговаривал себя Эхенбранц, – а без воли господней ничего не случилось бы. Кроме того, когда наш настоящий ребёнок родится, нам всё равно придется избавиться от Соломки». Но, когда барон ненароком обмолвился об этом баронессе за ужином, та побледнела и не проговорила ни слова. Соломенное чучелко сидело у неё на коленях, и, хоть оно и было безглазое, Эхенбранцу почудилось, что Соломка внимательно смотрит на него.

– Всё-таки мне не по себе от твоего колдовского подобрыша, – признался барон баронессе, когда заглянул к ней в спальню пожелать спокойной ночи. – Скоро мы сможем избавиться от него?

– Скоро, скоро, – прошептала баронесса. Она лежала, полуприкрыв глаза, а на груди у неё лежало соломенное чучелко, и шумно дышало, словно ребёнок, видевший во сне чудовищ. Удаляясь, барон снова услышал, как баронесса вполголоса поёт чучелку корабельную, а оно подпевает ей – тоненьким, хрупким соломенным голоском.

На то время, пока баронесса вынашивала под сердцем дитя, Эхенбранц старался не замечать Соломку. Его жена повсюду брала чучелко с собой: разговаривала с ним за обеденным столом, клала с собой в кровать, гуляла по саду. Иногда они о чем-то тихо шептались и, глядя, как жена смеётся, Теодор Эхенбранц чувствовал, как по его позвоночнику бежит холод. Он всё больше времени проводил в часовне, замаливая грех жены и свои пьяные похождения. «Пресвятая Дева, – молил он на коленях. – Умоли твоего Сына, чтобы он избавил нас от Своего гнева. Что с жены моей взять? Она просто хотела ребёнка, а уж что вышло, то вышло. Позволь уж ей разрешиться от бремени, а потом мы сожжём ведьмовскую игрушку к чертовой матери, не будь я барон Теодор Эхенбранц!» Каменная Дева Мария смотрела на него с молчаливым сочувствием, и барон гадал, вняли ли небеса его молитвам.

День, когда баронесса, согласно словам колдуньи, должна была родить девочку с золотыми волосами, всё приближался. Постепенно приближающееся счастье вытеснило из сердца барона тревогу о Соломке. Он велел слугам освободить для будущей дочери лучшую комнату, развесил в ней гобелены, изображавшие сады и птиц, и часто пытался заговорить с женой о том, как назвать младенца. Однако баронесса только хмурила тонкие чёрные брови и говорила, что придумать имя ребёнку не сложно и ни к чему делать это заранее. В подготовленную супругом спаленку она даже не заглянула, предпочитая часами сидеть с Соломкой у окна. Ближе ко дню, когда баронессе предстояло родить, она перестала замечать даже мужа. Если же он обращался к ней, баронесса откликалась строчками из колыбельных, и Теодор Эхенбранц начал думать, не повредилась ли его супруга рассудком. Однако пришедший доктор убедил его, что беспокоиться не о чем. «Жена ваша немолода, – сказал он барону. – Первый ребёнок в такие годы – испытание. Будьте к ней снисходительнее, и скоро Господь вознаградит вас обоих».

– Как я понимаю, никто их не вознаградил, – сонно пробормотал я, приваливаясь головой к окну. Поленья в печи издавали тихое гудение, еда приятно тяготила желудок, и история барона с баронессой была бы отличной сказкой на ночь, если бы я не намеревался добраться домой до заката. Теперь же я краем глаза замечал, что окно наливалось чернотой, как спелая вишня соком, и раздумывал, что мне давным-давно пора была тронуться в путь. Но и уйти, не дослушав, я тоже не мог.

– Иначе бы я не рассказывала тебе эту старую быль, – усмехнулась Магда. – В темную осеннюю ночь, такую же как сейчас, баронесса родила девочку. Роды были тяжёлыми. Приглашенные доктор и повитуха готовили истерзавшегося Эхенбранца к тому, что к утру ему придется овдоветь. Но баронесса выжила, и к утру, вместо того, чтобы готовиться к похоронам, они впервые за много лет обнимались, по очереди прижимая к груди новорожденную баронессу с золотым пушком на затылке. Девочка, как и все младенцы, была престрашненькая: маленькая, морщинистая и красная, как свёкла. Только для родителей не было никого красивее её на всём белом свете. Про меньшей мере, для её отца.

– А для матери? – насторожился я.

– А что мать? – вздохнула старуха. – Первые минуты, она, конечно, улыбалась и плакала. Все думали, что от радости. А потом вдруг отвернулась, прижала чучелко к себе и уснула. Эхенбранц не знал, что и думать.

– Я бы на его месте подумал, что баронессе стоит как следует отдохнуть.

– Так ему все говорили, – ответила Магда. – И повитуха, и доктор, и даже приглашённый священник. Только ни на второй, ни на третий, ни на десятый день баронесса больше не пожелала прижать свою дочку к груди и не придумала ей имеи. Зато Соломка теперь болтала без умолку и бегала по комнате. Голосок у неё изменился, стал скрипучим да совсем тонким, только баронесса будто бы и не замечала этого. Стоило Эхенбранцу однажды заикнуться, что от чучела пора бы избавиться, и она впала в такую ярость, что чуть не выколола супругу глаза маленьким кинжальчиком в форме креста, который тот сам подарил ей на свадьбу. Наконец Эхенбранц, смирившись, окрестил дочку сам. Он дал ей имя [АИ1] Ульрика, [1]вложив в него всё, чего желал девочке. В близлежащей деревне Эхенбранц отыскал для Ульрики кормилицу. Та была простой, пышущей здоровьем женщиной, набожной и боящейся колдовства, и потому барон поселил её с дочкой в другом крыле замка, чтобы крестьянка ненароком не стала свидетельницей того, как по коридорам замка бегает одетое в кружева соломенное чучелко.

Постепенно Ульрика подрастала. Золотые локоны стали длинными и завивались кольцами, верная кормилица покинула дом, а баронесса так ни разу и не взглянула на свою двухлетнюю дочь. Все свободное время с ней проводил отец: читал книги, катал на лошади, брал в долгие прогулки по лесу. Мать её теми временем целыми днями не выходила из своей спальни. Там она проводила время с чучелком так же, как Теодор Эхенбранц проводил свои дни с Ульрикой: пели, танцевали, гуляли по замку. Эхенбранц всеми силами старался избегать жену: она будила в нём ярость за то, что за долгих два года так и не взглянула на золотоволосую малышку. Кроме того, барон боялся, что однажды Ульрика увидит чучелко и перепугается до смерти. Потому, когда девочка спросила, почему уехала их мама, он растерялся. Эхенбранц догадался, что речь шла о кормилице. «Как теперь объяснить Ульрике, что её мать – не добрая крестьянка, а сумасшедшая, живущая наверху?» – призадумался он. Девочка тем временем ждала ответа, и Эхенбранц, подумав, ответил ей:

– Если ты соскучилась, мы навестим её.

Маленькая Ульрика от радости закружилась по залу, а у барона вдруг защемило сердце. Так больно ему не было ещё никогда. Много повидал он на своём пути и пьяных драк, и сражений, но ни кулак пьяницы, ни меч врага ещё ни разу не причиняли ему столько боли.

Тем же вечером барон страшно поругался с супругой.

– Третий год идёт, как ты и взгляда не обратишь на своего ребёнка! – закричал он с порога, распахивая дверь в спальню. – Утром наша дочь попросилась к матери. Знаешь, кого она называет матерью? Кормилицу из деревни! А тебя она знать не знает. Рада ты этому, полоумная?

– Кому и кормилица мать, – нараспев отвечала баронесса, разливая себе и Соломке чаю по треснутым кукольным чашечкам, – а кому и кобыла невеста. Каждому своё, милый, вот и оставь меня с моим, а себе бери твоё.

От таких слов Теодор Эхенбранц пришёл в ярость.

– Видно ты, женщина, последний ум растеряла! – закричал он. Баронесса и чучелко смотрели на него, улыбаясь, и оттого кровь барона вскипела. Не помня себе, он выхватил кинжал, который всегда носил с собой, и набросился на жену. Он успел полоснуть её по щеке: как только кровь брызнула, соломенное чучелко бросилось к нему и вонзило Эхенбранцу в ногу острые зубы. Тот взвыл от боли: маленькая тварь прокусила ему голень до кости, но не ослабляла хватки, вгрызаясь всё сильней и сильней. Баронесса же, смеясь, наблюдала за этим, вытирая струйку крови с щеки.

– Полно же, – отсмеявшись, произнесла она. – Оставь его, Соломка. Побереги зубки.

Чучелко послушно выпустило Эхенбранца.

– Ведьма! – выкрикнул тот на прощание. Ковыляя по коридору, он слышал летящий ему вслед звонкий смех: юный, переливчатый смех жены и трескучий – чучелка.

Крестьянке-кормилице Эхенбранц, само собой, ни о чём не сказал. Но, глядя на её открытое румяное лицо, он вдруг ощутил такую тяжкую тоску, которая ещё никогда раньше не грызла его сердце. Да и сама крестьянка заметила неладное.

– Всё ли у вас в семье ладно? – спросила она, угощая барона и его дочку печёными яблоками и сахарными крендельками. Теодор только отмахнулся: он не желал обсуждать безумие жены с кем бы то ни было, хоть и был уверен, что по округе уже расползлись недобрые слухи.

– Слышала я, будто ваша жена ведёт жизнь затворницы, – произнесла кормилица, когда барон с дочкой уже намеревались возвращаться домой. – И ещё будто бы над ней тяготеют колдовские чары....

– Не доверяй тому, что болтают, женщина, – одернул её барон, но на сердце у него стало ещё тяжелее. «Скоро не только в округе, но и в соседних городах узнают про наше несчастье, – размышлял он, прижимая маленькую Ульрику к груди, пока тонконогий вороной конь нёс их домой через притихший полночный лес. – Надо бы мне разыскать ту колдунью, заточить её в темницу и выведать, как расколдовать жену, иначе добром это всё не кончится!» Вдруг в темноте между деревьями послышался тихий вой. Конь замер, навострив уши.

– Ну же! – прикрикнул на него барон и замахнулся хлыстом. Этот вой был ему хорошо знаком: в юности Эхенбранц нередко охотился в окрестных лесах и ему несколько раз приходилось спасаться от волков. Только в маленьком лесочке перед замком из раньше никогда не водилось. «Только не сейчас! – взмолился он к небесам. – Всемогущий Господь, только не теперь, когда мы вместе с Ульрикой!» Вой тем временем становится всё громче и утробнее. Темные тени между деревьев вспыхнули алчными жёлтыми огнями. Конь от страха потерял голову, прижал уши и бросился бежать, не разбирая дороги. Эхенбранц же, обхватив его за шею, только мысленно умолял: «Скорее, скорее!» Девочка начала всхлипывать, и барон впервые в жизни прикрикнул на неё. Он чувствовал себя так, словно держал прижатым к груди своё собственное вынутое сердце, и должен был во что бы то ни стало донести его домой в целости и сохранности. Эхенбранц не мог потом вспомнить, как долго они прокружили по лесу, пока вой не утих, злобное сияние голодных глаз не растворилось во мраке, а одна из изъязвленных вспухшими древесными корнями лесных тропок не вывела их к маленькой хижине. Она была хоть и крошечной, но выглядела жилой, и Эхенбранц решил, что не будет худа, если он попросит хозяев приютить его до утра.

Но, когда барон с дочкой зашёл внутрь жилища, то в первую минуту чуть было не провернул назад в лес. Внутри всё было увешано травами: их пучки свисали с потолка, лежали на столе, гнили на полу. На столе кружком сидели несколько соломенных чучел вроде того, которое так полюбилось баронессе. Рядом с ними горела свеча, и в её тусклом свете Теодору Эхенбранцу показалось, что безликие чучела смотрят на него. Он хотел было позвать хозяйку, но слова застряли у барона в горле. Крепко прижимая к груди дочку, барон прошёл мимо чучел и заглянул в соседнюю комнату. Там, на кровати, съёжившись, лежала старуха, прикрытая вещи тряпья. Её высохшая рука свисала к полу, и барону не пришлось приглядываться, чтобы понять, что она давно мертва.

«Что же нам теперь делать, – призадумался Эхенбранц. – Ехать домой через волчий лес, или ночевать с трупом?» Видя, что дочка побелела от страха, Эхенбранц решил было, что пора им возвращаться домой. Но, выглянув из хижины, барон разразился проклятиями.

– Ах ты чёртова скотина! – закричал он, проклиная своего коня, которого и след простыл. – Только покажись на глаза мне, я из тебя жаркое сделаю!

Делать ничего не оставалось и, перекрестившись, Эхенбранц взмолился к небесам о том, чтобы они дали ему спокойно переночевать в колдовском жилище. Бросив на пол плащ, барон лег на него и велел дочке ложиться рядом и не отходить от него ни на шаг.

– Если ты хоть шаг сделаешь от меня, – припугнул он девочку, – мёртвая старуха оживёт и съест тебя.

Ульрика кивнула. В её глазах стояли слёзы, но она держалась, и от её хрбрости у барона потеплело в груди. «Только бы пережить эту ночь, – думал он, любуясь личиком дочери. – Только бы пережить, и, клянусь, я изживу это колдовство из моего дома, даже если ради этого мне придется проститься с женой».

Ночью барону спалось неспокойно. Ему снилось, что сидевшие на столе чучела окружили его с дочкой, и ему пришлось отбиваться от них, как когда-то от вражеских рыцарей. Откуда-то барон знал, что маленькие чудовища охотились за его дочерью, и Эхенбранц сражался так неистово, как не боролся ещё ни с одним врагом. Но, едва он успевал отбросить от себя одно чучело, как на его место заступало новое, и, к тому времени, как в разбитое окно просунулся первый рассветный луч, барон совсем выбился из сил.

Он проснулся в холодном поту и всё ещё сжимая кулаки. Тяжело дыша, Эхенбранц сел на полу и осмотрелся. Чучелки по-прежнему сидели кружком, комната была залита светом и только чугунная боль в мышцах подсказала Эхенбранцу, что ночное сражение было не фата-морганой, а реальностью. Подтвердила это и свежая кровь на костяшках его пальцев, и следы маленьких укусов. Склонившись над дочкой, он основал погладил её по волосам. Она мирно спала, и у Теодора отлегло от сердца. «Надо убираться отсюда скорее», – решил он и, взяв сонную дочку на руки, вышел из дома. Во дворе, виновато переминаясь с ноги на ногу, стоял вороной конь, и барон, выругав его, забрался на спину скакуна.

– Домой, – велел он коню, ещё не решив для себя дальнейшую судьбу непокорного животного. Эхенбранц догадывался, что конь пал жертвой злых чар, но привычка видеть в животном друга и напарника не давала ему так легко простить предательство. Утренний лес был пронизан солнцем и полнился пением птиц, будто в нём никогда и не обитало кровожадной волчьей стаи.

***

У дверей замка Эхенбранца встретила баронесса. Барон немало удивился: в годы своего затворничества баронесса крайне редко выходила даже к обеденному столу, а уж за порог замка и вовсе не переступала.

– Что это с тобой? – спросил Эхенбранц, обнимая жену и целуя её в раненую щеку. Ему до сих пор было совестно за свою вспышку гнева, но просить прощения барон не умел. Впрочем, он понял, что от него и не ждали извинений. Баронесса улыбалась и лучилась счастьем, отчего Эхенбранцу стало одновременно радостно и тревожно. «Смилостивились ли над ней небеса, – подумал он, – или она так закоренела в своем безумии, что пытается заново расположить меня к себе, лишь бы я не трогал её колдовского приёмыша?»

– Я велела слугам принести лучшего вина из погреба и напечь пирогов с ревенем, – говорила баронесса, проводя барона с дочерью внутрь. Тот, следуя за женой, внимательно оглядывался и прислушивался, но не видел вездесущего чучелка и не слышал его торопливых шаркающих шагов. «Нет, и слава Господу», – решил он, садясь за трапезный стол. Баронесса заняла место напротив и, усадив дочку рядом с собой, предложила всем вместе прочесть молитву.

«Чудеса, да и только, – подумал Эхенбранц. – Что тут произошло за время моего отсутствия?» Ульрика тоже с недоверием поглядывала на мать, но молчала. В отличие от других детей, она никогда не задавала вопросов, предпочитая молча наблюдать.

– Неужели ты избавилась от Соломки? – не выдержал Эхенбранц, когда баронесса взяла девочку на колени и принялась ласково гладить её по волосам.

– Пока тебя не было, я отправилась молиться в часовню, – ответила женщина. – И, пока я молилась, на меня снизошло озарение. Небеса открыли мне глаза на мой грех, и я велела сжечь чучелко в печи.

Барон молча перекрестился.

– Вот и славно, – произнес он дрогнувшим голосом. – Забудем же былое, как страшный сон.

– Забудем, – улыбнулась ему баронесса.

Тем вечером барон впервые за долгое время поцеловал её перед сном и с удивлением вспомнил, какой удивительной нежностью наполнялись кончики его пальцев при прикосновении к её хрупким, покатым плечам.

Барон в ту ночь спал спокойно и крепко, пока рано утром его не разбудила дочка.

– Что тебе, Ульрика? – спросил он, ворочаясь в постели.

– Там наверху плачет женщина...

– Мама?

– Нет, другая.

Глаза девочки были полны страха и грусти, и Эхенбранц со вздохом велел дочери ждать его за дверями. Наскоро одевшись, он взял дочку под руку и последовал за ней наверх. «Неужели наш замок всё ещё под чарами?» – думал он, поднимаясь вместе с Ульрикой по лестнице. Вместе с тем, с каждым шагом барон и впрямь начинал все отчётливее и отчётливее слышать плач. Наконец он стал таким громким, словно незнакомка была с ними рядом. «Надо было отправить малышку вниз», – поздно спохватился Эхенбранц. Впрочем, он не чувствовал ни тревоги, ни страха: только бесконечную печаль, которая, словно сырость, впиталась в стены верхнего этажа, и барону от всей души хотелось утешить незнакомку.

– Кто ты? – позвал он тихо, но всякий случай крепко держа Ульрику под руку. Плач на мгновение стих, но тут же зазвучал с новой силой. Теперь незнакомка надрывалась, и в её плаче слышалась такая боль, что у барона самого сдавило горло

– Кто ты?! – крикнул он громко. – Дух ты, человек, фата-моргана, дьявол – кто угодно, явись, скажи, в чём твоя печаль!

Но рыдания не смолкали, никто не отзывался, и только ночной ветер гудел за окнами, наводя на барона и его дочь ещё большую горечь и тоску.

Следующий день в семье Эхенбранцев был омрачён только воспоминаниями о минувшей ночи. Не сговариваясь, Теодор и Ульрика не стали рассказывать баронессе о странном плаче. Та была весела и предложила мужу отправиться на конную прогулку. Эхенбранц, памятуя о недавней поездке, хотел было отказаться, но после решил, что негоже портить всей семье день из-за собственного дурного настроения, и скрепя сердце отправился с женой и дочерью кататься по лесу.

К вечеру Эхенбранц почти забыл о происшествии прошлой ночью, как вдруг за ужином ему послышался тихий всхлип.

– Ты ничего не слышала? – спросил он у баронессы.

– Нет, – равнодушно отвечала та, хрустя жаворонковым крылышком.

– Да вот же, вот же! – воскликнул барон, когда всхлип повторился.

– Это ветер шумит, – ответила баронесса.

Плач продолжался до конца трапезы. Барон угрюмо смотрел на жену, но больше ничего не говорил. Не закончив ужин, он поцеловал дочь в макушку, зажёг свечу и отправился наверх.

– Ну же, приди, – тихо молил он, стоя в одиночестве посреди каменной пустоты коридора и сам не зная толком, к кому обращался. – Я тебя слышу, второй день слышу... Я чувствую, что ты не зло. Кто ты? Отчего ты плачешь?

В этот раз рыдания сразу стихли. На мгновение барону показалось, будто мягкая рука дотронулась до его волос, но потом наваждение рассеялось, и Эхенбранц остался один в темноте растерянный и опечаленный.

С тех жизнь в замке барона стала ещё страннее, чем прежде. Ульрика по-прежнему избегала мать. Та пыталась развлекать девочку, читать ей книги и водить на прогулки, но та или убегала в деревню к кормилице, или целые дни проводила на верхнем этаже. Девочка не признавалась отцу, что её манило туда, но тот и сам прекрасно понимал, в чём дело. Поднимаясь по лестнице, он слышал звенящий смех – единый, но состоящий из двух голосов, сцепленных меж собою, как звенья одной цепи. Девочка разговаривала с кем-то, делилась прошедшим за день, и, когда Эхенбранц видел это, он чувствовал, как обида, горечь и страх сжимали его сердце своими когтями.

Баронесса замечала это.

– Вам не кажется, – спросила она как-то за обедом, – что наша девочка повредилась рассудком?

Эхенбранц замер с ножом в руке.

– Нет, не кажется, – произнёс он, пристально глядя на жену. Она улыбалась, но эта улыбка была холодной, как вода в весеннем ручье. Барону сделалось неуютно и захотелось скорее покинуть зал.

– Вам виднее, – не стала спорить баронесса. Барон молча смотрел на неё. Жареные жаворонки с хрустом исчезали в её челюстях, а капелька вина, стекавшая из уголка губ, казалась их кровью. Алчность, с которой она ела, внезапно показалась барону отталкивающей. Он молча допил вино и собирался было уйти, как вдруг баронесса добавила с улыбкой:

– Лучше бы ей излечиться, не я велю сделать из Ульрики жаркое. Бьюсь об заклад, оно будет посытнее жаворонков.

Эхенбранц обернулся на жену. Он хотел крикнуть на неё, но что-то сковало ему язык. Он хотел броситься к ней, но что-то связало ему ноги. Теодор Эхенбранц чувствовал себя так, будто он заживо плавился, как свеча. Всё смешалось в его голове, и последним, что он слышал, был дрожащий призрачный смех и надтреснутый смех жены, напоминающий голос соломенного чучелка.

Когда барон пришёл в себя, стояла глубокая ночь. Зал был пуст, и посреди блюд, оставленных как есть после трапезы, тлела одна свеча. В голове у Эхенбранца гудело. Проведя рукой по лбу, барон почувствовал под пальцами кровь.

– Ульрика! – позвал он дочь.

– Её здесь нет, – откликнулся тихий голос. Эхенбранц обернулся, но не увидел никого. Только чьи-то невесомые ладони еле заметно коснулись его плеч, как будто с осеннего дерева упали два высохших листа.

– Кто ты? – спросил Эхенбранц, чувствуя, как в горле у него пересохло от волнения.

– А ты не узнаешь меня?

Барон печально покачал головой, и голос вздохнул. Вместо ответа ладонь скользнула по его волосам – так, словно тихий ветер прошуршал в листве.

– Я твоя жена, – признался наконец голос. – Твоя настоящая жена. Ведьма забрала мое тело, но этого ей недостаточно. Она хочет Ульрику...

– Зачем? – воскликнул барон.

– Девочка моложе и проживёт дольше, – ответил ему призрак баронессы. – У колдуньи будет больше времени для того, чтобы найти новое тело. Почувствовав, что кончина близится, она сперва переселилась в чучелко, затем забрала у меня разум, а после, когда вас не было дома, и жизнь.

– Где Ульрика? – воскликнул барон и, вскочив, попытался взять призрак за руки: он видел дрожащий, дымчатый контур перед собой, но, стоило только Эхенбранцу приблизиться к нему, как видение растворялась в его пальцах, расползалось на нити тумана.

– Я увлекла её в часовню и навела на неё сон, – ответила баронесса. – Там она будет в безопасности, но ей лучше бежать из замка, иначе ведьма непременно доберется до неё.

– Я не дам свою дочь в обиду! – воскликнул Теодор Эхенбранц. Он хотел выхватить кинжал – но рука снова ухватилась за пустоту.

– Увы, – чуть не плача ответил ему призрак баронессы, – но теперь ты не живее меня, а значит, и спасти нашу дочь не сможешь.

– Подожди-подожди, – перебил я. Сон от рассказа Магды давно сняло, как рукой, и я внимал каждому её слову, боясь упустить хоть малейшую деталь. – То есть, ведьма в обличие баронессы убила барона?

Старуха кивнула.

– А что же стало с маленькой девочкой?

– Никто не знает, – покачала головой Магда. – После похорон барона местные крестьяне стали сторониться замка. Сперва их поразила жестокость овдовевшей баронессы: она стреляла из лука по животным, забредавшим в заросший замковый сад, а детей, имевших неосторожность прогуливаться по окрестностям, заманивала сладостями и травила. Кроме того, по ночам местные жители стали замечать две прозрачные фигуры, гуляющие рука об руку. Видевшие их утверждали, что это были мужчина и женщина, и что от них веяло неземной печалью, от которой хотелось расстаться с жизнью.

– То были барон и баронесса? – улыбнулся я. – Как, кстати, её звали?

– О молодой Ульрике же долгое время ничего не было слышно, – не отвечая, на мой вопрос, продолжала Магда. – Говорили, что она укрылась в маленьком монастыре где-то в лесах, и пожилая настоятельница воспитала её, как родную дочь. Посторонним она называлась чужим именем: не то Бенедиктой, не то Беатрисой, так что никто не догадывался о происхождении молодой послушницы. Спустя много лет она выросла и вышла замуж. Вот и вся история.

– Вся так вся, матушка, – произнес я, поднимаясь. Голова у меня кружилась, но я понимал, что должен немедленно уходить. – Благодарю за гостеприимство и за сказ, только мне пора ехать. Меня дома ждут.

– Ждут так ждут, – отозвалась Магда, словно передразнивая меня, и её тусклые глаза вдруг сверкнули кошачьим огнем в сумраке маленькой хижины. – Только вот к каждому сказу полагается послесловие. И говорят, что колдунья до сих пор ищет баронессину дочку, чтобы завладеть её телом. Тело-то самой баронессы скоро совсем износится.

– Если я её встречу, то непременно предостерегу, – пообещал я. Магда кивнула, и, подняв руку, осенила меня не то крестным знамением, не то другим, незнакомым мне жестом.

***

К дому я добрался едва живой: видать, старая Магда что-то подмешала мне в снадобье. Золотоволосая жена, вышедшая меня встречать, охнула и крикнула слугам, чтобы те скорее снимали меня с коня, потому что я был совсем без сил.

– Как же так? – ужасалась она, когда слуги укладывали меня в постель. – Что с тобой приключилось?

– Лучше скажи мне, как звали твою мать… Бенедикта, – прохрипел я, глядя с улыбкой в обеспокоенное лицо жены – бледное, чуть расцвеченное румянцем волнения, выступавшем на бархатной белизне, словно яблоко на снегу. – Или Ульрика, я уж и не знаю, как мне тебя правильно называть. Пусть баронесса и не уделяла тебе внимания, но ты должна помнить её имя.

– Её звали Магда, – прошептала жена, склоняясь надо мной. – И если ты повстречал кого-то с таким именем...

– Я знаю, я знаю, что это не твоя мать, – тихо произнес я, сжимая ладонь Ульрики. – Но, кажется, она успела что-то подмешать мне в еду, и если мне не удастся выкарабкаться...

– Тебе удастся, – побледнев, произнесла Бенедикта. – Я позову лучших врачей...

Я покачал головой и прикрыл глаза. Я чувствовал, как жизнь и смерть во мне вели отчаянную борьбу.

– Пообещай мне одно… – прошептал я, и жена, сидевшая на краю кровати, сочувственно погладила меня по руке.

– Я обещаю, что спасусь от неё, – прошептала она, целуя меня в лоб. – И что ты выживешь…

– Пообещай, – перебил её я, - что, если ведьма не доберётся до нас, и мы оба выживем, ты никогда не обратишься за помощью к знахарке, чтобы у нас наконец родился ребенок.

– Никогда, – пообещала Ульрика. Сквозь сонную дымку, застилавшую её лицо, я видел её глаза, её улыбку и чувствовал, как сердце сперва замедляет свой непрестанный трепет, а потом, словно заново разгоревшийся огонёк, вновь набирает сил.