Волна

ВОЛНА

18 апреля 202// года комета Сувари-XV02 пролетела в опасной близости от Земли. Планета Земля в ходе своего орбитального движения пересекла траекторию кометы, в результате чего оказалась в зоне действия ее хвоста. Кометный хвост, состоящий преимущественно из ионизированного газа и пылевых частиц, взаимодействовал с верхними слоями земной атмосферы.

Последствия этого события получили название «временная волна».

Михаил еще раз посмотрел на карточку пациента, открытую на мониторе.

Караваева Валентина, 27 лет. С цветного фото на него смотрела девушка с немного насмешливым выражением лица. Красивые, каштановые волосы волнами, пухлые губы и щечки. Щечки замечательные, по-другому и не скажешь, какие-то свежие, юные, счастливые такие щечки, и, кажется, даже сияют, как шелковистый, персиковый бочок.

Да уж, фото у нее не в пример лучше, чем собственно сама Валентина, поймал он себя на мысли. Это всё мы виноваты. Не только мы, институт, но и вообще мы – люди. Родственники, друзья, общественники, все эти чертовы эксперты, журналисты, подкастеры, блогеры. Все мы – кто писал про это, комментировал, изучал, делал вид, что ничего собственно и не произошло, или с нарочито заботливым видом интересовался «а ты точно ничего не помнишь?». Так жертву сексуального насилия спрашивают – а ты точно не сама согласилась? Вскрыли, теперь ковыряем, сыпем соль на рану. А это такая рана, что никогда не затягивается.

Девушка, осторожно поглядывала на него исподлобья и кусала ногти. Они у нее изгрызены до мяса. Волосы, как пакля. Даже цвет потеряли. Сено – солома.

– Ну что, Валентина, вы готовы?

Девушка помедлила, потом кивнула.

– Начнем, тогда.

Еженедельная бессмысленная процедура. Протокол. Наспех составленный протокол, чего уж тут.

Михаил достал пачку фотографий и положил рядом с девушкой. Фотографии волной раскатились по столешнице.

– Не торопитесь, рассматривайте внимательно. Может быть, вы кого-то узнаете на этих снимках.

Девушка осторожно взяла в руки одну фотографию, и сразу вторую – вцепилась в них взглядом. Взглядом человека, который не знает, что на самом деле ищет, но очень жаждет это найти.

Через какое-то время, Валентина с сомнением повернула к Михаилу один из снимков – малыш пяти лет бежит по дорожке, усыпанной осенними листьями. Фотосток. Михаил сам это фото скачивал из бесплатного каталога. Она, видимо, уловила его скепсис, потому сразу отложила фотографию – схватила следующую.

– Вот это мама! Мама моя!

– Точно! – кивнул Михаил. – А больше никого не узнаете?

– Это он? Он, да?

Валентина ткнула пальцем в пухлощекого мальчика в джинсовом комбинезончике, что стоял рядом с пожилой женщиной, идентифицированной Валентиной Караваевой, как собственная мать.

– Это точно он! Я узнала его!

– Как же его имя?

– Имя?.. Сейчас… Сейчас… Я помню-помню…

Взгляд ее испуганно метался по кабинету.

– Миша! – закричала она. Михаил непроизвольно вздрогнул. Так зовут домой загулявшегося до темноты ребенка, распахивают окно и кричат в подступившую, душный вечер. Хотя кто сейчас кричит? У всех же телефоны. – Его зовут Миша!

Михаил постучал по табличке с собственным именем и фамилией, стоящей перед ним на столе. Валентина взяла первое попавшееся на глаза.

– А теперь давайте так…

Он забрал снимок, вообще все снимки, и стал перемешивать их, как заправский картежник колоду. Он повторял этот трюк каждый божий день. Не только с девушкой Валентиной, но еще с десятком людей. Заправский картежник, да. Шулер.

Валентина заворожено следила за его руками.

– Итак.

Он выложил перед ней на стол два фотоснимка – на обоих пожилая женщина держит за руку пухлощекого довольного жизнью карапуза в смешном джинсовом комбинезоне с вышитым корабликом. Идентичные снимки. Только ребенок на них разный. Один с беленькими волосиками ежиком, а у другого кудри, прям как у счастливой Валентины с карточки пациента.

– Кто из них?

Валентина принялась разглядывать фото, разве что не обнюхала. Всхлипнула.

Михаил придвинул поближе к ней коробку с салфетками. Теперь каждый раз одно и то же. А когда все начиналось, она смеялась и поглядывала на Михаила, как на идиота, потом стала смотреть недоверчиво, потом испуганно. А сейчас каждый сеанс рыдания. Что дальше?

– Этот? – девушка слабо ткнула пальцем в один из снимков и подняла на него глаза полные слез. Сейчас будет взрыв. Скажи ей «да» и мучения закончатся.

– Ни на одной из этих фотографий нет вашего сына, – сказал Михаил.

– Нет! – слезы брызнули, и тут же рука с красным, шелушащимся маникюром метнулась навстречу. Михаил едва отпрянул, нажимая коленом на кнопку тревогу под столешницей.

Красные ногти все мелькали перед глазами, намереваясь порвать, уничтожить.

Это было уже что-то новое. Михаил не ожидал такой реакции, даже слегка напрягся, пока два крепких сотрудника в белых балаклавах крутили, пристегивали наручниками извивающуюся девушку.

– Какие же вы суки! – кричала Валентина Караваева, 27 лет. – Суки! Я ничего не помню! Я не помню его!

*

– Папочка, смотри! Я только не дорисовала еще.

Викуся протянула ему бумажный лист, переливающийся всеми оттенками синего и голубого.

– Чего это? – Михаил лист взял и чмокнул младшую дочь в макушку.

– Море и небо!

– Море и небо, – повторил Михаил, силясь разглядеть в аляповатом хаосе где что. – А это?

Он ткнул в белые черточки.

– П-ф-ф-ф, – выдохнула Викуся. – Это же чайки.

– Чайка, иди руки мыть, скоро пирог дойдет, – сказала Света, лицо у нее было хмурое. Нарочито озабоченное лицо домохозяйки с двумя детьми и вечно работающим мужем. Это она в образе, вздохнул про себя Михаил, играет в игру. Вот смотрите, – как бы сообщает она невидимым зрителям – я тут верчусь, кручусь, а он… Михаил подмигнул жене и улыбнулся.

– Фу, пирог, – сказала Викуся и убежала, прихватив рисунок.

– За художку опять подняли плату, – сказала Света, – ты чай будешь?

– Угу, – Михаил ослабил галстук.

– Чего не переодеваешься?

– Не хочу. Устал. На сколько подняли?

– Немного, но еще материалы покупать. Кисти знаешь сколько стоят? Может все-таки не ходить туда?

– У нее талант!

– Да ладно тебе, какой там талант, – сказала Света, скептически рассматривая рисунок моря и неба.

– Тише ты, услышит.

Чайник на плите запыхтел.

– Ой, услышит, – Света перестала играть в уставшую домохозяйку и прыснула. – Пикассо наш! Я ничего не понимаю, что они там рисуют.

Она обернулась к мужу и на секунду вдруг зависла – лицо у нее стало как будто чужое, отстраненное, растерянное. Неприятно исказились черты. Света сощурила глаза, словно припоминая что-то.

– Чего? – спросил Михаил.

Чайник засвистел.

– Да так, показалось, – сказала Света и отвернулась.

– Короче, нам статистика обновленная пришла. – Михаил вообще снял галстук, бросил его на стул, и тот повис, закачался, аляповатой петлей. – По всем исчезнувшим. Наши, наконец, синхронизировали данные с американцами, китайцами, ну и в целом. Цифры, конечно, все равно примерные. Но… пять миллионов. Пять миллионов человек исчезло без следа по всему миру.

– Да? – Света вытаскивала из духовки противень. – Блин, чутка подгорел.

– Это если смотреть в среднем, например, на наш город, то это четыре тысячи триста человек. Мы может еще не всех выявили? У нас на учете состоит около тыщи всего, и то считая пригороды.

– Ага. Мила! Вика! – крикнула Света в сторону – Пирог готов!

– Ща! ­– долетел приглушенный голос Викуси.

В кухню вошла Мила, старшая дочь – выкрашенная в розовый челка, вызывающе подведенные глаза. Мила скорчила гримасу:

– Пирог? Я потом.

Не сказав отцу «привет», даже не глянув в его сторону, Мила ушла.

– Я что – пустое место для нее? – возмутился Михаил.

– Надо было отпустить ее на ту вечеринку. Теперь терпи. Подростки.

Света запустила пальцы ему в волосы.

– Эй, пустое место? Ты-то хоть будешь пирог? Давай переодевайся, я тебе сделала уголок без лука, как ты любишь.

*

Утром у него разболелась голова.

Он открыл глаза, почувствовал сразу тянущую боль в затылке. По потолку полз осторожный солнечный зайчик – отражался от многоэтажки напротив.

Михаил заставил себя широко улыбнуться. Несколько раз подряд.

– Ты чего корчишься? – спросила Света. Она стояла в одних трусиках и придирчиво рассматривала себя в зеркало шкафа. Михаил поймал ее взгляд в отражении.

– Проверяю, не инсульт ли у меня. При инсульте человек не может улыбнуться.

– Прежде чем ты умрешь, скажи, я не сильно набрала?

Света провела ладонями по своим бедрам и животу.

– Дура! Мама, че она лезет ко мне! – послышался раздраженный голос старшей дочери. Что-то загрохотало в глубине квартиры.

– Начинается наше утро, – вздохнула Света, натягивая рубашку.

Михаил встал с кровати, обнял ее, поцеловал в шею:

– Ты – божественна!

– Мама! Мама! – визгливо закричала младшая дочь, и послышались ритмичные глухие стуки по двери.

– Почему не папа? Почему всегда я? – Света высвободилась из объятий Михаила и ушла, оставив того стоять перед высоким зеркалом.

Хорошо быть отцом, подумал Михаил, рассматривая свое отражение. Он уловил какую-то нечеткость, как если бы фокус пропал, смазался.

Черт, он проморгал, протер глаза – отражение стало резче, но все равно, его изображение в зеркале дрожало, словно по поверхности зеркала шла слабая, совсем слабая рябь. Черт, черт, вдруг все-таки инсульт. А может, и очки пора уже заказать.

*

Он взял салат и суп из протертого брокколи. Его мутило, и головная боль так и не прошла. Раскаленный шуруп ввинчивался прямо в затылок.

С подносом он забрался в самый дальний угол зала в надежде, что никто из знакомых к нему не подсядет.

– Здорово, – напротив скрежетнул стул. Трохин, коллега.

– Да блин, – ответил Михаил.

Трохин посмотрел внимательно, изучающе, а потом выставил с подноса на стол тарелки и два стакана – с чаем и сметаной. На лацкане пиджака поблескивал значок «За отличную стрельбу».

– Как процессы? – Трохин отправил в рот кусок сосиски и принялся методично двигать челюстями.

– Бессмысленно. – Михаил ковырнул ложкой суп-пюре, подозрительно ярко-зеленый и отодвинул тарелку.

– Да?

– Скажи вот мне, Трохин, а чего мы добиваемся? Сотый раз опрашиваем одних и тех же человек. Рано или поздно мы им внушим, что они на самом деле все помнят.

– Наведенные воспоминания, ага.

– Типа того, да. Они нас достали, мы – их. Чего добиваемся? Что они вспомнят своих близких? Всех тех, кто исчез? Мы в дырку в стене заглядываем! Хорошо, наша задача исследовать это явление, а от людей-то мы чего хотим?

– Работа у нас такая, – сказал Трохин. – Работа с людьми.

– А зачем?!

На их столик заглядывались.

– Успокойся. – Трохин сунул в рот вилку с очередным нанизанным на нее куском сосиски. – Ты в аналитическом отделе, вот и анализируй.

– Анализируй? Ты отчет вчера читал? Пять миллионов!

– Тише.

– Пять миллионов человек по всему миру одномоментно исчезли. Не просто физически исчезли, но и пропали из памяти всех тех, кто их знал. Как корова языком.

– Интересное сравнение. Поэтическое.

– Да я не про это, – Михаил вдруг поймал себя на том, что выглядит глупо. И хуже того – не профессионально. В служебной столовой аккуратно подстриженные мужчины и женщины в костюмах, при галстуках вели тихие разговоры, а он устроил перформанс.

– А про что? – Трохин доел сосиски и принялся разминать желтоватый комок картофельного пюре.

– Ладно, я пойду. Голова чет болит.

– Сходи к доктору.

– Некогда, у меня еще Ольшанские.

– Это те, которые как раз все помнят?

– Угу, – Михаил поднялся, мельком глянув на стол – суп с утонувшей в нем ложкой, нетронутый салат.

– Ты сходи, сходи к доктору, вон дрожишь весь. Салат твой заберу? – Трохин придвинул к себе тарелку.

– Забирай, – запоздало ответил Михаил. Посмотрел на руки – те и в самом деле едва заметно дрожали.

– Бывай, Вить, – сказал Трохин.

– Что? ­– переспросил Михаил.

– Тьфу, Вить, говорю, пока, Миш.

– Пока.

*

Ольшанские. Муж, жена, теща, и это уже напоминает анекдот. Плюс два мальчика-погодки десяти и одиннадцати лет. Все одинаково круглые, розовые, с короткими толстыми ножками-ручками. Ойкающие, швыркающие носом, охающие, суетливые. Обывательская классика.

Они еще приводили с собой таксу. Утверждали, что такса отлично помнит исчезнувшую Нюру. И сами они Нюру – свою старшую дочь, тоже отлично помнят.

Ольшанские в унисон рыдали, кричали, лаяли, сами совали Михаилу под нос альбомы с детскими рисунками, распечатанные фотографии, школьные дневники мальчиков, грамоты отца, характеристики с работы матери, аттестат исчезнувшей дочери, где были одни «удовл.» и в довершение всего портрет прадеда, героя Гражданской. Портрет был вырезан из старого журнала «Огонек» и переклеен на картон. Теща трясла этим портретом как оберегом.

Ольшанские требовали участия, внимания и материальной компенсации от государства.

– А вот еще одну историю про Нюрочку мы вспомнили. Да, дети? – начала Ольшанская-мать и мальчики-погодки синхронно и мелко закивали головами.

Михаил дал облизать таксе ладонь, она уже привыкла к нему и не ссалась от страха в незнакомом помещении. Общая семейная истерия передавалась ей ближе к концу встречи, и тогда она заливисто гавкала, перекрывая монотонный гундеж хозяев.

Никакую свою дочь, сестру, внучку, эти Ольшанские не помнили. Все их истории были выдуманы ими же самими, они путались в показаниях, подделывали бумажки, неумело использовали фотошоп, городили одну ложь на другую. Господи, да они за это время создали новую Нюру, Нюру – миф, Нюру – смысл жизни.

Михаил потрепал таксу за ухом. Интересно, мы не проверяли эту версию – домашние животные, помнят ли они исчезнувших хозяев. Н-да. У собаки же не спросишь.

После того как мировые государства расписались в собственной слабости (а на самом деле просто испугались) и решили обменяться информацией, то есть признали существование проблемы публично, при ООН создали комиссию, которая и стала публиковать отчеты. Огромный массив информации просто вывалили в общий доступ. Это больше походило на панику.

Надо будет покопаться в этих отчетах – кто-то из умником-очкариков наверняка залез в тему с домашними животными.

– Да? Покопаемся? – спросил Михаил таксу.

Спросил громко, так громко, что Ольшанские, говорившие всегда все разом, вдруг замолчали и уставились на него, не понимая, как реагировать. Вот и отлично, подумал Михаил и снова потрепал таксу за ухом. Та бухнулась на пол и выставила голый живот.

– Мы.., – начала было Ольшанская-теща.

– Молчать! – рявкнул Михаил. Этого ему показалось мало, он смял в кулаке бумажки, что притащили с собой Ольшанские. Потряс этим кулаком. – Я сказал – молчать!

Теща всхлипнула, следом всхлипнула жена, потом погодки, такса стала подвывать и пустила струю на служебный линолеум.

*

Он написал сообщение Свете, что задержится, потянулся, подумал «а не заварить ли мне кофе?», но вспомнил, что кофеварка в его кабинете сломалась, а идти в кабинет Трохина ему не хотелось. Тот тоже наверняка еще сидит на работе.

Так, ну и что там у нас? Михаил потер глаза и снова уставился в монитор.

Домашние животные упоминались пока только единожды в статье одного британца из Оксфорда – тот наблюдал и описывал следующий случай.

Ирландский сеттер Фокси, после исчезновения своего хозяина, выказывал признаки «тоски и потери». Что это еще за признаки тоски?

Ага. Майл Олгуд, 45 лет, исчез сразу после наступления времени «Ч». То есть в момент вхождения Земли в шлейф кометы. Достоверно известно время исчезновения мистера Олгуда. 16:18. Он пропал одномоментно, что подтверждается изображением с камеры видеонаблюдения на заднем дворе собственного дома. Вышел покурить и исчез.

Это, кстати, интересно.

Михаил по старой привычке сделал пометку в блокнот. Подробнее посмотреть документально зафиксированные случаи исчезновения и исследования на эту тему, если таковые уже есть.

Так, есть даже ссылка на запись. Очень благородно со стороны британского ученого. Мы вот свои имеющиеся видеоматериалы не выкладываем вот так в общий доступ.

На четкой черно-белой записи изображен грузный мужчина. Мужчина играет с собакой. Ага, это и есть наш Фокси, неподозревающий о будущей тоске и потере. Вот мужчина кидает теннисный мяч, сеттер бросается за мячом, настигает его и тут, именно в этот момент, мужчина пропадает – даже заметно, как силуэт из одежды на какое-то время зависает в воздухе. Похоже на сцену из старого фильма «Невидимка».

Михаил сделал пометку – пересмотреть фильм.

Так, потом одежда падает и лежит комком. Вот Фокси возвращается, выплевывает мяч, лает, скачет, нюхает одежду, мечется, хватает снова мяч, кладет его на ворох одежды, вот на веранду выходит женщина, видимо миссис Олгуд, грозит собаке, замечает одежду, поднимает рубашку, штаны, рассматривает, озирается по сторонам, убегает в дом. Конец записи.

Что там в отчете? Миссис Олгуд позвонила в полицию, поведала, что нашла на своей веранде бесхозную, поношенную мужскую одежду, теперь ее пугает, что какой-то голый мужик прячется на заднем дворе.

Да, а дальше известная история. Сколько людей вот так вдруг обнаружило в своем шкафу, на спинке стула, в стиральной машинке чужую одежду, чужие игрушки в соседней комнате, чужие волосы на расческе, в фоторамках на прикроватной тумбочке изображения себя в компании чужого человека. Чем не повод сойти с ума? С тобой рядом жил человек, которого ты не помнишь, вообще ничего не помнишь про него, и остальные не помнят, никто ничего не помнит (пометка: точно никто? Посмотреть все случаи, где есть заявления об обратном).

Да уж, чем не повод поверить в собственное сумасшествие? Молодожены обнаруживают полностью оборудованную детскую комнату в своей квартире, и не просто оборудованную, тут тебе и разбросанные ползунки, обосанные колготки, кофточка со следами морковного пюре, бутылочка с еще теплым молоком. Сюрприз. Киндер Сюрприз!

Михаил рассмеялся и поежился от того, как неуместно прозвучал смех в пустом, полутемном кабинете.

Пять миллионов исчезнувших. А сколько травмированных, психически травмированных людей? Десятки миллионов, сотня?

Так, что там дальше с верным Фокси? Британец пишет, что Фокси демонстрировал признаки апатии, охранял старые вещи хозяина, лежал перед креслом хозяина, выл, скулил, таскал мяч, клал его на место хозяина в спальне, при демонстрировании вещей или изображения хозяина приходил в беспокойство. Когда посторонний мужчина в качестве эксперимента надел одежду пропавшего Майла Олгуда, Фокси вцепился ему в лодыжку. Молодец, песик.

Звякнуло сообщение на телефоне. От Светы.

«Вы кто?»

Он набрал номер.

– Привет, что значит вы кто?

– Привет, что кто?

– Ты написала мне сейчас сообщение «вы кто?»

– Я написала?

– Это у нас сейчас сценка из камеди клаб? Ты издеваешься?

­– Ничего не понимаю. Вика! Прекрати доставать сестру! Ты вообще когда домой?

– Я же сказал, что у меня работа.

– Сказал? Да? Ну и ладно. Все, Пока, мне некогда.

Заведу себе собаку, подумал Михаил и отложил телефон.

*

23 июля в пакистанском городе К/// неуправляемая толпа ворвалась в здание мэрии, полностью парализовав работу местных властей. Полиция поддержала протестующих. Город погрузился в хаос: разрушены коммуникации, действует комендантский час. По редким сообщениям информагентств причиной беспорядков стали так называемые «прозрачные». По предварительной оценке погибло несколько тысяч человек. ООН выразила обеспокоенность риском распространения волнений на соседние регионы.

США, Вирджиния. На стадионе «Александрия Хоукс» завершился трёхдневный съезд адептов нового религиозного движения «Сувари Ваэйв», собравший рекордные 200 тысяч участников. В финальной речи глава движения «апостол Винни», провозгласил «Великий день начала исхода». В город стянуты части Национальной гвардии.

Утро 28 июля 202// года началось с паники на мировых биржах. Открытие торгов на мировых биржах сопровождалось беспрецедентной паникой. Индекс S&P 500 рухнул на 30% в первые минуты, а цены на нефть достигли исторического минимума. Неназванный эксперт назвал панику постепенно охватывающей весь земной шар – «опоясывающим лишаем». Правительства ведущих стран экстренно приостановили торги, а ЕЦБ и ФРС объявили о готовности ввести режим ручного управления рынками.

*

Утро Михаила началось слишком рано. Он проснулся пока все еще спали. Умылся, оделся, завтракать не стал, чтобы не шуметь и не будить в выходное утро девочек. На выезде из города купил два кофе в пластиковых стаканах с крышечками. Хотел что-то взять перекусить, но мятые, пожелтевшие сэндвичи доверия не вызывали. Такая же ошалевшая, желтоватого цвета продавщица на бодрое «доброе утро» ответила «м-м-м». На вопрос о свежести сэндвичей закрыла глаза.

Михаил установил стаканчики в специальные ячейки в салоне и вывел автомобиль на бледную, дрожащую от утренней прохлады трассу.

Летнее утро – прекрасное время. Никого вокруг. Вся эта освежающая, почти детская чистота достается одному тебе.

Он зацепил новости по радио. Новости оставляли неприятное послевкусие, особенно на фоне бодрых голосов ведущих утренних шоу. Беспорядки в Пакистане и Юго-Восточной Азии, новые религиозные культы, экономический коллапс. Прям история падения Римской империи.

Про религиозное движение «Волна Сувари», возникшее почти сразу после появления хвостатой кометы на небе, он читал. За год движение стало самым массовым на территории США, Мексики, активно поглощало Латинскую и Южную Америку, Японию, Австралию. Идеологическая доктрина проста и основана на христианских ценностях, но без догматизма. Новое движение не призывало к разрушению или деструктивному поведению, но провозглашало наступление «божественного порядка» и «ожидание великого исхода». В сущности, движение было безобидно – молись и жди, когда Господь тебя призовет. Всех неожиданно пропавших и стершихся из памяти людей, Господь уже призвал. Что там еще? Исчезновения нельзя изучать, ибо постичь мысль Господа невозможно. Необходимо закрыть все учебные заведения, научные центры, производства, перестать работать и учиться – нужно готовить себя к исходу. Надо сказать, народ бросал ходить на работу даже с некоторым удовольствием. Охватившая эйфория напоминала школьный класс, которому сообщили «училка заболела! Ура!». Все плакали и молились. Ну и мародерствовали в магазинах. Все это с добрыми улыбками. Фестиваль Вудсток.

Понятно, что из движения уже выросло десятки и сотни групп сектантского типа – от всяких свингеров до радикалов, призывающих ускорить процесс исхода. Соответственно, возникло и контрдвижение – резво трансформирующееся в подобие «эскадронов смерти».

Ну и черт с ним с этим Западом, пусть сходят с ума как им хочется, но экономика, экономика рушится. Цепная реакция. Опоясывающий лишай.

А еще эти прозрачные? Тоже какое-то движение? Надо бы узнать поподробнее.

Автомобиль нырнул с трассы на проселочную дорогу, повертелся в лесу – достаточно густом, нависающем со всех сторон, неопрятном, как алкаш, выкатил на прямую между полей, и наконец, въехал в тихую, сонную деревушку. Осевшие черные избы, серые кривые заборы, трава, кусты, лопухи.

Михаил поставил машину около перекошенных ворот – одна створка наезжала на другую. Ворота не открывали лет сто.

Он постучал в калитку. Тишина. Снова постучал. Калитка оказалась открыта, и он прошел во двор. Пегий, лохматый пес трусливо спрятался в будку, поворчал. Михаил вошел в дом и на пороге столкнулся со старушкой, согбенной, сморщенной. Старушка обшаривала его водянистыми глазами.

– Марфа Петровна? – Михаил ткнул под нос удостоверение.

­– Она самая, – на удивление бодрым голосом ответила старушка. Привела его на кухоньку– неустроенную, набитую посудой, коробками, склянками, черт-те чем. Михаилу пришлось освобождать скользкую сидушку стула, чтоб присесть хотя бы на краю. Старушка налила ему кипятка в кружку, да так и забыла дать заварочный чайник или какой-нибудь пакетик с чаем. Кипяток безнадежно пузырился. На дне кружки можно было увидеть вязь мелких коричневых трещин, по краю пошла мутная пенка.

Так, вспоминал Михаил. Вводные. Запрудина Марфа Петровна. 87 лет. Единственная, как утверждается в деле, кто помнит свою внучку. Тоже Марфу. Фигуристку, между прочим, чемпионку России среди юниоров. Чемпион есть, а девушки нет. Сам Михаил за фигурным катанием не следил. Но судя по бумагам и характеристикам – действительно росла будущая олимпийская. Тренер, комментаторы, спортивные функционеры, не говоря уже о родственниках и знакомых, юную Марфу не помнили.

Так бы, наверное, и записали в выявленные случаи, таскали бы раз в неделю папу-маму в институт на беседу, но педантичный Трохин копал глубоко – опрашивал родственников до седьмого колена. И вот на тебе – бабушка Марфы прекрасно помнит знаменитую не по годам внучку. Трохин сделал первичный опрос, зафиксировал уникальный случай, а сейчас уже в дело включился Михаил – у него со старушками лучше получалось, пусть и не было в нем трохинской педантичности, зато помягче он был, почеловечнее. Михаил вспомнил летающие перед самым носом ногти мамаши Караваевой и поморщился. Помягче, ага.

– Как же, – закивала Марфа Петровна. – Как же свою внученьку не помнить? Она ж выросла на моих глазах. Вот тут каждое лето. У меня. Тощая, длинная. Характер у нее был. Чуть что губки надует, глазками своими васильковыми засверкает. Как же? Родная кровь.

Старушка все рассказывала и рассказывала. Про упавшее в колодец ведро, и как ручка ворота разбила Марфе бровь – аж, в район ездили, на Михалыча мотоцикле, я полотенце держу, а кровь все бежит, Марфа орет, что режут ее, и про тихие, уютные вечера, «баба почитай», читала ей, эти, как их – Сказы Бажова, а потом она еще все в Огневушу-поскакушку играла, пока я ее крапивой не отшлепала, а то чуть сарай мне не спалила, и про многое другое.

Михаил ничего не записывал, смотрел в окно, где в пыльном засиженном стекле растворялся вечный пейзаж – поле с черноватой дымкой леса на горизонте, ярко-голубые прорехи меж серых набрякших облаков и дорога, извилистая и такая пустая…

– Совсем с глазами плохо стало. Раньше к вечеру, а сейчас вона и днем. Тебя вот неотчетливо вижу.

– Это как? – выходя в сени Михаил споткнулся о ведро. Мысли его были далеко.

– Прозрачный ты какой-то, как и нет тебя.

Михаил прошел мимо будки. Лохматый пес осмелел и даже гавкнул пару раз ему вслед.

Завел машину. Может это и есть настоящая любовь, думал Михаил, старательно объезжая лужи. Пока он общался со старушкой Запрудиной, прошел резвый дождик и дорогу развезло, грязь поплыла – того и гляди сядешь.

Это всё такая проверка. Проверка чувств. Мы – это то, что про нас помнят. То, что про нас знают. Мы вообще не личность. Субличность, если хочешь. Набор данных в чужих мирах, в чужих воспоминаниях. Почему для одного ты ничтожество, а для другого умнейший человек. Для этой женщины ты мерзавец и мудак, а кто-то смотрит на тебя как на свет в окне. Может это такая проверка, да. Все видели в Марфе чемпионку-фигуристку, и одна бабуля видела в ней простую девчушку с васильковыми глазами. Чистые чувства…

*

Михаил открыл дверь своим ключом и вошел в прихожую. Скинул туфли, бросил на пуфик сумку с ноутбуком.

– Эй! – позвал он в тишину квартиры. – Чем это пахнет вкусненьким?

Из комнаты осторожно выглянула Мила и завизжала. Вылетела растрепанная Света, встала, раскинув руки, закрывая собой визжащую Милу.

– Чего случилось?

– Что вам нужно? – губы у Светы тряслись.

– Ты в себе? – спросил Михаил. Смутное, липкое ощущение беды вдруг опутало его. – Да что случилось?

Света быстрым движением запихнула Милу обратно в комнату и схватила металлический рожок для обуви. Выставила его перед собой, как меч.

– Вы кто такой?

– Свет, – растерянно сказал Михаил. – Ты чего?

Ответом был новый оглушительный визг…

*

Капитан хлопал глазами и мелко качал головой. Над верхней губой отчетливо блестели капельки пота. Перед ним на столе лежал красная книжечка удостоверения, изъятая у Михаила.

В отделении пахло половыми тряпками и хлоркой. Со стен на Михаила смотрели размытые, распечатанные на принтере портреты. Два молоденьких мента, что скрутили его в собственной квартире, жались к стене.

Дверь распахнулась. И капитан дернулся, чуть не упал со стула. А один из ментов вскрикнул. Совершенно по-детски.

– Трохин! – тряхнул наручниками Михаил. Вот уж не знал, что так обрадуется сослуживцу.

Трохин на него как-то странно посмотрел, нахмурился и быстро отвел глаза, протянул руку за удостоверением, а потом вдруг замер и уставился на Михаила совершенно по-новому – взгляд его был внимательный и напряженный, как будто Трохин весь внутренне собрался, как готовый к прыжку кот или ковбой, замерший перед дуэлью на кольтах.

– Срочно покинуть помещение, – сказал Трохин. Капитана уговаривать не пришлось, он ломанулся из-за стола и молниеносно ввинтился тучным телом в дверной проем. Следом выскочили остальные.

Михаил тоже пошел к двери, но Трохин предупреждающе выставил ладонь, второй рукой он быстро набирал на телефоне номер.

– Код ноль-два, – тихо сказал Трохин в трубку и вытащил из наплечной кобуры табельный пистолет. – Прошу вас, оставайтесь на месте.

Это ведь он мне говорит, подумал Михаил.

– Вы одурели все, да? Хорошо-хорошо, только успокойся.

Михаил отступил на шаг, и тут взгляд его упал на зеркало, прислоненное к шкафу. Сначала он снова почему-то вспомнил фильм «Невидимка», именно тот старый, глупый, где герой разматывал длинный бинт, а под ним была пустота. Невидимка при этом зловеще хохотал. Михаил видел отчетливо в зеркало свой привычный костюм – серый, строгий, белую рубашку с расстегнутым воротом. И себя. Себя он тоже видел. Лицо, это было его лицо, его волосы на голове, аккуратная, хоть и немного потрепанная в свалке с ментами стрижка. Только вот все это было каким-то ненастоящим. Словно кто-то убрал резкость, сделал лицо и вообще все видимые части Михаила полупрозрачными. Настолько, что можно было увидеть сквозь лицо листочки с портретами преступников на стенде. Как будто кто-то поиграл в фоторедакторе со слоями. Михаил поднял руки, сцепленные наручниками. Свои руки он видел отчетливо, а вот костюм в зеркале тоже поднял руки, но из-под манжет торчали такие же полупрозрачные, «фотошопные», как и лицо, кисти.

– Интересно, – только и сказал Михаил и пошевелил пальцами.

– Прекратить! – заорал за спиной Трохин. Щелкнул затвор пистолета.

*

Он не знал, кто эти люди. Неповоротливые фигуры в зеленоватых костюмах химзащиты с наглухо задраенными лицами. Может быть его коллеги, может быть это те самые ребята, с кем он каждый день здоровался, сидел рядом в столовой, участвовал в спартакиадах отдел на отдел.

С ним вели себя предупредительно, надо признать, если не считать жесткого ареста тогда в полицейском участке. По звонку Трохина прибыла группа захвата, почему-то в противогазах. Михаилу чуть не сломали руку выкручивая.

Потом его заперли, в комнате без окон, только стул и все. Он стал ждать. Кричать, колотить в дверь было бесполезно, он прекрасно знал где работал и все протоколы института. Спасибо, что хоть наручники сняли. Время шло, но к нему никто не выходил. Только камера видеонаблюдения из угла помигивала красным глазком.

Он тогда старался не думать про Свету, про ее реакцию, но эта мысль все равно настойчиво лезла в голову, пробивалась сквозь анализ ситуации. А ситуация была. Случилось что-то экстраординарное. Он вспомнил ряд новостей, где там, в Пакистане, да, точно, некие «прозрачные» вызвали целый бунт. Прозрачные. То, что он видел в зеркало было… Что это было вообще? Рациональное объяснение – он становится прозрачным. Ну, допустим. Хотя бред же. Бред. Как и бред неожиданное исчезновение пяти миллионов людей. Из реальности, из жизни. Из памяти близких. Это объясняет реакцию Светы и Милы. Они не узнали его! Вот что. Как же так? Он вспомнил растерянность Светы ­– та смотрела на него как на чужого. Так. Думай, не отвлекайся. Это совпало – прозрачность и неузнавание. И это как-то связано с феноменом, который они изучают. Но если раньше всё происходило одномоментно, то сейчас процесс получается растянут во времени. Он постепенно исчезает. Сумасшествие же! Психоз! Он постепенно исчезает. И его забывают. Исчезает из этого мира. А куда? Кстати, мы так никогда и не задумывались о том, куда исчезли все эти люди. Разобраться бы как они исчезли.

Черт возьми. И все-таки, почему именно он? Из-за этой работы? Просто рандом?

Михаил походил по комнате. Поразглядывал камеру – та равнодушно моргала красным огоньком. Снял пиджак, повесил на спинку стула. Подумал, снял рубашку – так вам лучше видно? Помахал в камеру рукой.

Ничего не поменялось.

Он опять уселся на стул и стал анализировать. Хорошо, но себя-то он помнит. Хорошо помнит. А почему тогда в отражении он видел себя полупрозрачным. Не как обычно, не как сейчас, как он и видит себя в реале, вот она рука, вот это нога все реальное, все целое. Почему? Он по привычке пометил в голове, запомнил, изучить этот вопрос. Глупо. Теперь его будут изучать. Изучать, как он медленно испаряется. Или это произойдет быстро? Интересно, он останется в документах, на видеофайлах, в фотографиях этих гребанных, но все сейчас в институте пожимают плечами ­– кто он такой? Каково это, а? Не абстрактная Валентина Караваева, или Запрудина Марфа Петровна, а вполне конкретный сотрудник, коллега. Был и нет. А что вообще доказывает, что эти исчезнувшие люди когда-то были? В памяти прочих их нет. Ну, документы, фото, видео... А может это фейк, подделка, эксперимент мирового правительства, рептилоидов с Ниберу или что там еще. Но вот это его постепенное исчезание. Такое уже не сотрешь. По крайней мере, он-то теперь точно уверен. Феномен имеет место быть. Испытан на собственной шкуре.

Так он долго себя развлекал тогда в пустой комнате, чтобы отвлечься от мыслей о Свете и девочках. Стать вдруг чужим для своих, самым близких. Хуже. Стать пустым местом для них, ничем.

Потом появились люди в костюмах химзащиты, его попросили раздеться, старательно при этом держась в стороне. Дальше была вода. Много воды. Он, скорее всего, сам бы стерся, растаял в этой сотне ванн и от бессмысленного стояния под душем, потом его поместили в комнату – такую же пустую – только кровать в углу, но с огромным во всю стену окном. Окно вело в точно такую же комнату. Какие-то люди приходили туда – задавали вопросы, показывали фотографии. Все как в его прошлой жизни. Только теперь он был с другой стороны. И не просто с другой стороны, а отделенный прозрачной стеной. Анализы, соскобы, анализы, забор жидкостей.

Он хотел помочь, он все еще ощущал себя сотрудником института, он хотел помочь, изучать, препарировать, анализировать, он вел беседу – а те, кто приходил вели допрос. В какой-то момент ему надоело и он перестал общаться. Он часам лежал на кровати, уткнувшись в стену. Он делал только одно. Старался не думать о Свете и девочках. Даже во сне.

*

– Михаил.

Он встал с кровати и подошел к прозрачной стене. В комнате за стеклом находился Трохин. Без костюма защиты, в обычном своем пиджаке и рубашке с галстуком. Поблескивает на лацкане значок «Отличник стрельбы».

– Что-то новенькое.

– Как настроение, Михаил?

Михаил пожал плечами. Интересно, насколько он стал прозрачным? Уловил ли Трохин вообще этот жест. Похоже, да.

– Вижу, что настроение не очень. Могу представить какое оно у нас. Лучший сотрудник, занимающийся сложным и важным делом, вдруг оказался в таком состоянии. Мы все расстроены. И сожалеем.

– Да, ладно.

– Действительно так.

Трохин помолчал. Зачем-то заглянул в папку с бумагами. Потом спросил:

– Что вы сами думаете по этому поводу?

– Я хочу вернуться.

– Мир немного поменялся, Михаил. Вернее, мир сильно поменялся. Иначе говоря, его уже нет в том привычном виде. Нашей стране можно сказать повезло – нам удалось купировать истерию. Кому-то тоже это удалось, но про некоторые регионы этого не скажешь. Мир очень поменялся. Он разрушается.

– Дай, угадаю, мой случай неединичный.

– Более двадцати миллионов подобных случаев во всем мире. Только зафиксировано. Это в первую волну. Во вторую – всего десять. Что уже радует. Ждем третью.

– Ого. Все становятся прозрачными? Как я?

– Как ты. Можно же на ты? А то мне все равно немного непривычно. Ты меня хорошо знаешь, а вот я тебя…

Трохин хлопнул ладонью по папке и нервно рассмеялся.

– А вот я тебя только по бумагам. Зная специфику нашей работы, это, как бы сказать… неуютно.

Трохин подождал отреагирует ли Михаил, но тот снова просто пожал плечами.

– Так вот. У кого-то процесс растянут по времени, кто-то пропадает сразу, вдруг. Каких бы то ни было закономерностей не выявлено. Честно признаться, научный мир в тупике. Да что там, весь мир в тупике. И в широкомасштабном кризисе. Это как пандемия, механизм, которой неизвестен. Но я к тебе по делу, как к сознательному сотруднику и гражданину. Нам нужно, чтобы ты согласился на ряд экспериментов. Как ты понимаешь, мы можем не спрашивать твоего согласия, но если ты будешь сотрудничать – это упростит процессы.

Трохин улыбнулся. Потом осторожно, как бы украдкой, потрогал себя за шею. Скосил глаза куда-то в сторону. Лоб был мокрый от пота.

А ведь он боится, подумал Михаил. Трохин его боится. Не его, Михаила конкретно.

Захотелось сказать что-то обидное, злое.

– А знаешь, Трохин, чего ты не учел. Чего вы все не учли. Вы сейчас думаете, что заперли меня здесь. Изолировали. И уже уверены, что это не вирус. Неклассический вирус. Который передается по воздуху. Или иным способом. Но вы же не знаете ни черта! Может его вирус ментальный, а? Я подцепил его, потому что изучал этот процесс. Как и ты.

Трохин встал, взял со стола папку и направился к выходу.

– Эй! ­– крикнул вслед Михаил. – Я готов сотрудничать. Но у меня одно условие!

*

Света пришла одна. Девочек с ней не было.

Первые минут десять они молчали. Света напряженно, а он просто не знал, как начать. Все его слова выглядели бы странно.

– Ты… – все-таки осторожно произнес он, когда в комнату к Свете, в ту комнату за стеклом, заглянул обеспокоенный Трохин.

– Свет, тебе, думаю, объяснили уже. Знаешь, смешно, что я сам все это время разговаривал вот так с людьми. С женами, с родителями. Все это казалось тогда каким-то фантастическим. Дурацким, казалось. И я…

Света вдруг начала плакать. Михаил осекся. Сглотнул накопившееся, заготовленное, тщательно продуманное. Он так сидел и смотрел, как плачет Света. Сидел и смотрел. Потом она прислонила ладонь к стеклу.

– Я правда пыталась. Я пробовала. Разумом я понимаю. По всей квартире, и во всей нашей жизни чувствуется присутствие кого-то. Другого человека. Важного очень для нас. Но я ничего не помню. Я не помню тебя!

– Ну… Вдруг у меня будет второй шанс. Второй шанс у вас меня узнать по-новому?

– Ты извини нас. И меня.

– Да чего уж там.

– Ты знаешь, ты мне напиши. Нам напиши. Девочкам. Ты расскажи нам про себя. Про нас. Мы ведь правда ничего не помним.

– Да. Как вы?

– Викуся ходит в художку. Там опять подняли плату. Надо все-таки может бросать. А то сейчас не очень с деньгами. Еще материалы. Краски там, листы эти специальные. Мила, она, обижается все время. Учится не очень. Гормоны. Дерутся они постоянно. Не знаю, может все-таки бросить нам художку?.. Ты полупрозрачный, ты знаешь это?

– Ага.

– Ты вообще исчезнешь?

Михаил пожал плечами. Какой-то постоянный, навязчивый жест у него появился. Дурацкий.

Заплаканные глаза Светы смотрели на него с ужасом. Да, наверное, он странно выглядит со стороны. Еще с этим пожиманием плечами.

Снова заглянул Трохин. Пора было заканчивать.

– Я напишу вам, – пообещал Михаил.

– Я думаю… ты был хороший… Викуся про тебя спрашивает.

– Да?

– Я сама не знаю почему. Спрашивает, а где наш папа?

Света оглянулась на камеры и торчащего у дверей Трохина, а потом одними губами сказала. «Она тебя помнит».

– Это необычно. Ты понимаешь? – спросила снова громко Света.

Михаил кивнул. Он вспомнил преданного Фокси с его «чувством тоски и потери», Марфу Петровну Запрудину.

Света слабо улыбнулась и пошла к двери.

– Можно я ему рисунок младшей дочери оставлю? – спросила она у Трохина.

– Мне отдайте, – ответил тот.

Дверь за Светой закрылась. Михаил какое-то время смотрел на пустой стул в соседней комнате. Потом он лег в кровать, привычно отвернувшись к ненавистной стенке.

Куда он денется, когда окончательно исчезнет? Останется в этой комнате? В этом мире, никем не замечаемый, но живой? Человек Невидимка? Или эти новые святоши правы – и он вознесется? Куда? На небо? В новый дивный чудный мир? Или наоборот превратится в ничто?

Через несколько часов ему принесли рисунок – волнистый от акварели лист бумаги. Там было синее небо. И синее море. И чайки. И кляксы белых парусов. И шум соленого ветра. На обратной стороне нестройными буквами было написано: «папа я тебя лю».

Протокол №13/02

Дата: 24/11/202*

Объект: Н*** М*** (код XT-149023H)

В 12-06 испытуемый перестал быть различим на камерах.

В 13-55 пижама и установленные на тело датчики упали на пол.

В 14-12 инфракрасные камеры перестали фиксировать нахождение объекта в комнате.

Последний сигнал с датчиков движения зафиксирован в 14-18.

Последний сигнал с датчиков давления зафиксирован в 15-01.

В 18-00 проведена полная дезинфекция и утилизация вещей.

Среди вещей обнаружен детский рисунок предположительно с изображением моря. На рисунке две надписи, сделанные разными почерками:

«папа я тебя лю»

«мы есть пока нас помнят»