Память о конце света

Вода у берега никогда не бывает прозрачной. Особенно во время отлива, когда океан отступает, обнажая чёрные, скользкие камни, покрытые слоем ила и водорослей. Она мутная, густая, словно в ней растворили пепел давно сгоревшего мира. Если зачерпнуть её ладонью, можно разглядеть обломки крошечных кристалликов. Это остатки «слёз». Не знаю, почему их так назвали, может, потому что были похожи на застывшие капли слез.

«Слезы» попадались лишь у архипелага Проклятые Вершины, на котором мы и жили последние десять лет, перебравшись с острова Забвения. Именно ради «слез» и поселились здесь, это было прибыльное дело — добывать и продавать мечты. Впрочем, мы особо не разбогатели.

Я сидел на корточках у края плота, перебирая сегодняшний улов. Деревянные доски под ногами, пропитанные солёной влагой, слегка пружинили, а волны лениво шлёпались о бревна, оставляя на тёмной поверхности жирные разводы. Улов небольшой — несколько мелких «слёз» с тусклым, едва заметным свечением, и — самое ценное — один крупный кристалл, размером с ноготь. Он был тёмно-синим, почти чёрным, но если приглядеться, внутри мерцали тонкие золотые прожилки, будто в его глубине тлел крошечный огонек.

— Ну и?

Грег подошёл, тяжело дыша, вытирая пот с обветренного лица. Его акваланг, старый, с потрёпанными ремнями и потускневшими клапанами, частенько барахлил, поэтому чаще всего погружался я, а Грег меня страховал.

Я поднял кристалл к свету заката. Солнце, красное и все еще жаркое, висело низко над горизонтом, окрашивая воду в грязно-рыжий цвет.

— Что-то есть.

— Показывай, Драг, не томи. Дай посмотреть.

— Я сам.

Я сжал «слезу» в кулаке, чувствуя, как её острые грани впиваются в кожу. Грег недовольно хмыкнул, но отошёл — правила были просты: кто нашёл, тот и смотрит первым.

Я закрыл глаза и вдавил кристалл в ладонь.

<<<Мам, смотри!»

Детский голос. Высокий, звонкий, переполненный восторгом. Яркий солнечный свет, бьющий в глаза, заставляющий щуриться. Где-то рядом плещется вода — может, фонтан или бассейн. Маленькие руки, липкие от сладкого, сжимают мороженое, которое уже начало таять, стекая розоватыми каплями на раскалённый асфальт.

Женский смех. Лёгкий, тёплый. Тень падает на лицо — мать наклоняется, вытирает ему пальцы салфеткой, и её волосы, светлые, почти белые на солнце, падают вперёд, касаясь его щек, а мальчик смеется от щекотки.

«Вечно ты весь перемажешься!»

Где-то вдалеке гудят машины, рокот двигателей сливается с шумом голосов, музыкой из открытых окон. В воздухе витает густой запах жареного миндаля, смешанный с резким ароматом бензина и чем-то ещё — сладким, пряным, живым.

Город. Большой, шумный, переполненный людьми. Где-то кричат продавцы, где-то смеются дети, где-то хлопают двери. Мир, которого больше нет.

Потом — резкая боль в виске. Крик. Темнота.>>>

Я открыл глаза.

— Ну? — Грег пристально смотрел на меня, его пальцы нервно постукивали по бревну.

— Детское. Обычное. Но продать можно. Недорого.

— Чёрт! — он плюнул, и слюна на мгновение повисла в воздухе, прежде чем исчезнуть в тёмной воде. — Опять ерунда.

Я не стал говорить, что в конце был обрывок боли, страха и внезапной тьмы. Такого мне еще не попадалось. Все воспоминания, подаренные океаном, были светлыми: первые поцелуи, смех за праздничным столом, тихие вечера в кругу семьи.

Города исчезли давным-давно. Мы о них знали только из этих воспоминаний, выловленных из мутных вод у архипелага Проклятые Вершины. Мы никогда не видели ни автомобилей, ни ярких витрин, залитых светом, не пробовали мороженого и жареного миндаля. Но мы могли проживать кусок чьей-то жизни, пропускать ее через сито своих чувств. Если бы не память, подаренная нам океаном, мы бы никогда и не узнали, что когда-то мир был другим.

Что произошло — никто не знал. Мир просто утонул, ушел под воду, перестал существовать много сотен или даже тысяч лет назад, оставив после себя лишь осколки прошлого, застывшие в «слезах». Может быть, его уничтожил метеорит, может быть, прошла большая война.

Все обнаруженные воспоминания были мирные и светлые. Никому из ловцов не попадались образы, раскрывшие тайну гибели нашего мира. Возможно, они хранятся на большой глубине. Но с моим аквалангом туда не добраться.

***

На следующий день я нырнул глубже. Здесь вода была плотнее, тяжелее. Она давила на рёбра, просачивалась в гидрокостюм через потертые швы, заползала ледяными струйками за воротник. Каждый вдох через старый ребризер отдавался металлическим привкусом на языке. Я плыл вдоль «стены» — огромного затонувшего здания, почти полностью скрытого под наслоениями ракушек. Его окна зияли тёмными провалами, словно глазницы черепа, а из щелей в бетоне тянулись длинные, бледные водоросли, колышущиеся в течении, как волосы утопленника. На северной стороне здания в сотне метрах отсюда была пропасть, куда никто и никогда не пытался погружаться.

Рядом с затопленным зданием можно было найти «слёзы» покрупнее. Те, что хранили не обрывки, а целые куски жизни.

Мой фонарь, тусклый, с жёлтым, умирающим светом, выхватил из темноты что-то блестящее. Кристалл. Он был больше тех, что попадались у поверхности — размером с яйцо чайки, с неровными, будто рваными гранями. Я протянул руку, и в тот момент, когда пальцы сомкнулись вокруг него, по коже пробежал холод.

Я сунул его в мешок и поплыл назад, к мутному пятну света, обозначавшему поверхность.

На плоту кристалл светился слабым голубым мерцанием, пульсирующим, как сердце.

— Вот это да, — прошептал Грег, его глаза, узкие и жадные, прилипли к находке. — Такой точно что-то стоит. Драг, ты сделаешь нас богатыми!

Кристалл был холодным и гладким. Я перекатывал его в пальцах, всматриваясь в пульсирующие голубые прожилки, которые то разгорались, то угасали, словно дышали. Обычные мелкие «слёзы» тускнели после первого же просмотра — их продавали на рынке за копейки или обменивали на бытовые товары. Но кристаллы покрупнее блеска не теряли. И объем памяти, хранившейся в них, был гораздо больше. И стоили они дороже.

Кристалл светился даже после того, как я вытянул из него воспоминание.

— Ну? — Грег придвинулся ближе, дыхание, кислое от дешёвого спирта, обдало мое лицо. — Что там?

— Лаборатория какая-то. Люди в белых халатах. Буквы светятся.

—Давай сюда, я проверю.

Он потянулся к кристаллу, но я отстранился. Мне почему-то казалось, что этот кристалл предназначен только для меня. Я его даже продавать передумал. Слишком странным было воспоминание… не светлое, как обычно, не радостное. Но я его не мог понять.

— Нет.

— Ты что, забыл, как у нас заведено? — Грег обнажил гнилые зубы в оскале. — Находку делим пополам.

— Тогда бери другие, — я кивнул на мелкие «слёзы», высыпанные на ржавый лист жести.

Грег замер, оценивая.

— Ладно, — он резко выдохнул.

Я сунул кристалл в мешочек на поясе.

Ночью, когда Грег храпел, свернувшись между канистрами с пресной водой, я снова достал находку и просмотрел чье-то воспоминание.

Коридор. Люди в белых халатах. На стене — синий логотип с надписью Memory Dream. И чей-то голос: «Мы запишем вашу память и сохраним её на века».

Я выронил кристалл. Он глухо стукнулся о дощатый пол, свет внутри на мгновение вспыхнул ярче, осветив пространство синевой.

— Спишь? — пробормотал Грег за спиной, ворочаясь во сне.

Я быстро сунул «слезу» под рубаху, чувствуя, как её холод прижигает кожу на животе.

— Да.

Грег перевернулся на бок, и вскоре храп возобновился.

Я прикрыл глаза, но увиденные образы не отпускали. Это было что-то новенькое.

***

Перед погружением в пропасть я проверил баллоны. Воздуха хватит на час. Может, меньше, если придётся плыть против течения — здесь, у края пропасти, вода двигалась странно, будто что-то огромное дышало в глубине.

Грег скрестил руки на груди, наблюдая, как я затягиваю ремни. Его лицо, обветренное и покрытое старыми шрамами, было напряжено.

— Ты совсем рехнулся. Никто не ныряет туда. Там же…

— Что?

— А то ты не знаешь! Там чёрт знает что. Там бездна. И вода там какая-то не такая. Туда нужно не с аквалангом, а водолазов отправлять. А где их сейчас найдёшь?

Я поправил маску, чувствуя, как резина впивается в переносицу.

— Значит, там и надо искать.

Грег хотел что-то сказать, но лишь плюнул в воду. Его суеверия стоили нам десятков кристаллов за последние годы. «Не ныряй в полнолуние — беду накликаешь», «Не трогай «слёзы» с красными прожилками — они проклятые».

Этот последний кристалл манил меня именно туда, в бездну. Никто здесь не нырял до меня. Все боялись. И я в том числе.

Я шлепнулся спиной в воду. Глубина поглотила меня мгновенно. Здесь, у северной части затонувшего здания, вода была гуще, словно насыщена пеплом. Чем глубже я погружался, тем чище становилась стена, хотя вода была все такой же мутной. Похоже, не только люди боялись этого места, но и моллюски тоже.

Фонарь пробивал мрак лишь на пару метров, выхватывая из темноты облупленную стену с полустёртыми надписями: «Сектор B», «Осторожно: высокое напряжение».

Потом, на глубине, когда я уже стал чувствовать давление воды, я увидел логотип с надписью Memory Dream. Тот самый, из воспоминания. Я скользнул в оконный проем. Круглая эмблема с силуэтом спящего человека встречалась на каждой двери, каждом углу.

Я плыл вдоль стен, пока в одной из комнат пальцы не наткнулись на неровность. Ещё один кристалл. Нет — десятки. Они росли из стены, как сталактиты. Одни были размером с кулак, другие — с птичье яйцо. Все пульсировали одинаковым голубым светом, будто дышали в унисон. Я потянул один на себя и он оторвался от стены. Стало понятно, что он не вырос там. На стене остался небольшой паз. Все эти кристаллы когда-то были вставлены в стену. Они соединялись с нею небольшими разъемами.

Я схватил ближайшую «слезу» и прямо под водой, не всплывая на поверхность, сжал в ладони.

<<<Белая комната. В кресле сидит человек, к голове которого подключены десятки проводов. Его лицо напряжено, пальцы сжимают подлокотники.

— Готовы записать вашу память? — голос мягкий, механический.

— Да,— отвечает мужчина. — Только… уберите боль.

— Конечно.

На экран загорается надпись: «Выберите воспоминание для очистки».

А потом появилось изображение улыбающегося человека и скользящие рядом слова: «Memory Dream оставляет лишь светлые моменты жизни». >>>

Это было похоже на рекламу. И я, кажется, всё понял. Memory Dream — это компания, которая записывала и стирала человеческую память. Вот откуда взялись здесь эти кристаллы, подарившие нам остатки прежнего мира.

Я оторвал несколько кристаллов от стены, набил ими сумку и стал подниматься наверх.

Вот это улов — полная сумка! Да мы будем богаты!

В этот день я нырял несколько раз, меняя баллоны с дыхательной смесью.

Мы набрали столько, сколько за всю жизнь не смогли. Мы нашли золотую жилу.

***

Мешок на моём плече, полный до краёв оттягивал ремни. Кристаллы позванивали при каждом шаге, как стеклянные колокольчики. Грег шёл позади, кряхтя под тяжестью второго мешка — такого же тугого, набитого до отказа. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым, но в глазах светилась не усталость, а жадность, яркая и ненасытная.

— Чёрт, ну и груз… Ты только представь, сколько за это дадут!

Я молчал. В голове всё ещё звучали обрывки чужих жизней, которые мы пересмотрели перед тем, как отплыть к рынку. Больше всего меня поразила гибель ребенка.

<<<Девочка лет семи бежит по дороге, в руках — пучок одуванчиков. Солнце золотит её волосы, ветер раздувает платье, лёгкое, как паутина.

— Мама, смотри! — она смеётся, поднимая цветы к небу, и в её голосе — вся радость мира.

Камера (или чьи-то глаза) дрожит, приближается. Где-то на дороге ревёт двигатель.

— Остановись!

Глухой удар. Тьма. >>>

И ещё с десяток подобных воспоминаний. Вовсе не светлых. Остальные смотреть мы не стали, не было сил пропускать через себя всю эту боль.

И я понял… Мы нарвались на архив вырезанных кусков памяти, той самой боли, от которой избавлялись люди.

Рынок возник из тумана, как мираж: десятки плотов, сколоченных в подобие плавучего города. На крышах — выцветшие флаги из тряпья, некогда яркие. В воздухе висел густой запах — смесь жареной рыбы, гнили и человеческого пота.

Скупщик сидел под тентом, перебирая небольшую горку кристаллов. Его лицо скрывал шарф, грязный, с выгоревшими на солнце узорами, а глаза — чёрные, бездонные — следили за каждым нашим движением.

— Ого! — он протянул длинные пальцы, костлявые, с жёлтыми ногтями, к нашему мешку. — Удачный улов?

Грег высыпал содержимое на стол. Кристаллы, голубые, мерцающие, рассыпались с глухим стуком.

— Самые чистые. Не использованы.

Скупщик взял один, поднёс к свету. Его глаза сузились.

— Отличная работа. Ваши кристаллы… я куплю все. Но столько денег сразу дать не смогу. За это богатство я буду расплачиваться с вами очень долго. Теперь вам не придётся нырять, вы будете как сыр в масле кататься. И с вами, хе-хе.

— Есть одно «но»... — я подтолкнул к скупщику один из кристаллов. — Это другие воспоминания. Мы нашли целое кладбище боли и страданий.

Скупщик сжал кристалл в руке, закрыл глаза и замер. Его лицо посерело.

Прошла минута. Две.

— Мда… — наконец сказал он, открывая встревоженные глаза. — Такого я ещё не видел. Жутко.

Но потом его взгляд снова стал холодным и оценивающим.

— Но, думаю, любители тоже найдутся. — Он повертел кристалл в пальцах, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки. — Может быть, даже цену заломим вдвое дороже.

Грег хрипло засмеялся, но мне было не смешно.

Когда скупщик отсыпал нам горсть монет, Грег просиял от радости. Деньги пахли морем и свободой. Мы были богаты. Мы теперь можем целыми днями лежать у кромки воды и наслаждаться жизнью. Оставалось лишь изредка заходить к скупщику за деньгами.

Теперь можно даже завести семью, построить дом подальше от линии прилива и забросить этот чертов плот, на котором мы жили последние годы.

Мы не отдали все кристаллы. В вечерних сумерках я высыпал на палубу те, что припрятал. Они лежали перед нами, холодные, с тусклым, неровным свечением, будто стыдясь того, что хранили.

— Ну и зачем? — Грег потягивал «огненную воду» (подарок скупщика). Его лицо, освещённое последними лучами солнца, казалось вырезанным из старого дерева — грубым, покрытым трещинами. — Лучше бы продали их.

Я перебирал «слёзы», чувствуя, как их острые грани впиваются в кожу.

— Ты не хочешь узнать правду?

— Правду? — он фыркнул, и капли спирта брызнули на доски. — Правду о чем? О давно сгинувшем мире? Кому она нужна?

Я уже сжимал первый кристалл в ладони.

<<<Больничная палата. Женщина сидит на краю кровати, её руки — тонкие, с выступающими венами — сжимают чью-то ладонь. На койке — мужчина. Его дыхание хриплое, прерывистое, будто кто-то перебирает ржавые шестерни у него в груди.

— Ты же обещал… — шепчет женщина.

Мужчина не отвечает. Его глаза смотрят в потолок, но, кажется, он уже ничего не видит.

Экран монитора рисует ровную линию.

Щелчок.

И вот она уже стоит перед человеком в белом халате с логотипом Memory Dream.

— Мы можем стереть этот момент, — говорит он. На его лице — никаких эмоций, только профессиональная вежливость. — Вам не нужно этого помнить.

Женщина кивает. >>>

Грег просмотрел кристалл вслед за мной. Он молчал, лицо его помрачнело. Время от времени прикладывался к бутылке.

Я взял следующий кристалл.

<<<Маленькая комната. Мальчик лет пяти сидит на полу, перед ним — разбитая ваза. Осколки сверкают в лучах солнца, бьющих в окно.

— Это не я! — всхлипывает он.

Лицо отца искажено гневом, глаза горят, как угли.

— Враньё!

Ремень свистит в воздухе.

Щелчок.

Теперь мальчик сидит за столом, перед ним — торт со свечами. Отец гладит его по голове.

— С днем рождения?

Мальчик улыбается. >>>

Грег поставил бутылку на пол. Я потянулся к третьему кристаллу, но товарищ схватил меня за запястье.

— Хватит.

— Почему?

— Потому что это… — он замялся, — это как ковыряться в чужих ранах.

Я выдернул руку.

— Они сами попросили их стереть. Но память осталась. Она здесь.

Третий кристалл был тяжёлым, будто наполненным свинцом.

<<<Человек в чёрном костюме сидит перед экраном. Его лицо — пустое, будто вымытое изнутри.

— Вы уверены? — спрашивает техник. — Это необратимо.

— Я заплатил за полное удаление.

— Но это же ваша дочь.

Мужчина не дрогнул.

— Она умерла. Её больше нет. Зачем мне помнить эту боль?

Техник вздыхает, нажимает кнопку.

Щелчок.

Теперь мужчина выходит из здания. На его лице — лёгкая улыбка. Он не помнит, зачем пришёл сюда. >>>

Грег встал и отошёл к краю плота.

— Ладно. Хватит. Я не могу больше это смотреть.

Я не стал настаивать.

Мы сидели молча, пока солнце не скрылось за горизонтом. Я допил остатки пойла, подаренного скупщиком.

Кристаллы лежали между нами, тихо мерцая. Они были полны того, от чего люди бежали.

Но как океан стал вместилищем этой боли? Каким образом он превратился в хранилище человеческой памяти? Раньше я над этим никогда не задумывался. Я просто нырял и искал эти «слёзы», а потом продавал их.

И никто не спрашивал, что произошло сотни или тысячи лет назад, почему и зачем тот старый мир прекратил своё существование. Но теперь я догадывался, почему мы не знаем этого. Потому что Memory Dream стирала людям приносящие боль воспоминания. Мир отчего-то погиб, а люди стерли всю свою память, оставив лишь самое приятное. Они не сохранили для нас своей истории.

А то, что мы нашли — это был архив вырезанной памяти. В нем еще могло сохраниться что-то важное. Но нужно ли знать, как сгинул целый мир, который нам не принадлежит? Мир, жители которого сами привели себя к гибели, потому что не желали помнить.

***

Наутро вода снова звала меня вниз.

Я нырнул ещё до рассвета, пока Грег храпел, укрывшись рваным брезентом, пахнущим рыбой. На этот раз я знал, куда плыть — к тому месту, где стена затонувшего здания корпорации Memory Dream (я уже знал, что это) обрывалась в черноту. Там, в трещинах металла и бетона прятались кристаллы, к которым никто никогда не прикасался.

Фонарь выхватил из темноты знакомые очертания. «Слёзы» росли тут, как грибы после дождя — целые гроздья синих прожилок, пульсирующих в такт моему сердцу. Я срывал кристаллы один за другим, набивая сумку, пока пальцы не онемели от холода, будто впитывая ледяное прикосновение прошлого.

Вернулся на плот. Мы не решились просматривать чужую боль. Просто сидели на краю плота, окружённые кристаллами. Они мерцали, как звёзды, упавшие в воду. Грег сжимал в руках новую бутылку, но уже не пил.

— Значит… — он хрипло кашлянул. — Всё это время мы торговали обрубками?

Я кивнул.

— Они стирали боль. А потом…

— Потом мир взорвался. Началась большая война или хрен знает чего там началось, — закончил за меня Грег. — Весь мир рухнул, и всё это дерьмо вылилось в океан.

Он посмотрел на меня.

— Что будем делать?

Я провёл рукой над кристаллами. Наш клад. Наше богатство.

— Мы можем их выбросить, — сказал я. — Вернуть в воду. Или…

— Или что?

— Или разбить.

Грег замер.

— Драг, ты с ума сошёл? Они же… это же огромные деньги!

— Мне кажется, это очень нехорошо. И я полностью согласен с твоими вчерашними словами: нельзя ковыряться в чужих ранах. Нельзя подсматривать за чужими жизнями, за их болью, за тем, как они пытались от нее избавиться. А как погиб мир мы все равно не узнаем. Да и зачем нам это? Нам нужно жить в сегодняшнем мире. Да и денег, думаю, мы уже порядочно заработали.

Грег долго молчал. Потом кивнул, схватил стальной крюк и стал долбить по горке «слёз».

Раздался хруст. Кристаллы рассыпались в пыль.

***

Мы не продали больше ни одного кристалла. Мы разбили их все. А сколько их ещё в океане…

Грег, взяв свою долю от сбытых «слез», уплыл на остров Забвения, туда, где кристаллов нет. Но я остался. И продолжил вылавливать всё, что найду, и уничтожал остатки памяти. Потому что нельзя подсматривать ни за чужим счастьем, ни за чужой болью.

Иногда мне кажется, что океан стал чище. И теперь, когда опускаю руку в воду, чувствую их — миллионы голосов людей, боль и радость которых осталась там, в том времени, незадолго до последней войны.

Если зачерпнуть воду ладонью, можно разглядеть обломки крошечных кристалликов. Это остатки «слёз». Их слёз.