К лучшему

Деревья скрючились под тяжестью жары. Согнулись и высохли, стали бесцветными, почти прозрачными. Истончившаяся, как пергамент, кора покрылась морщинами. Деревья скрипели бы, если б у них еще остались силы. Но даже слабый ветерок не касается их ветвей – воздух неподвижен, придавлен жарой, как и все остальное.

Город тоже высох и подурнел. Он болен, очень болен: дороги в ожогах и трещинах, пылающие лбы домов, воспаленные глаза окон. Берег, покрытый сухой коркой, тщетно мечтает о влаге прибоя. Тишина, трудная, как предсмертное дыхание, наполняет дома и дворы. Все, кроме одного.

«Я нашла твой костюм, Мишель, тот белый, который мы покупали для поездки. И свое льняное платье. Теперь-то они будут нам в самый раз, как и двадцать лет назад. Мы будем выглядеть элегантно, как полагается в зале суда, тем более Страшного. А ведь еще недавно я бы в это платье не влезла! Что ни делается, все к лучшему.

Ты улыбаешься, а я ведь знаю, о чем ты думаешь! О том вечере, когда впервые услышал эти слова. Их сказала Ирен. Мы стояли тогда рядом и умирали от желания потанцевать с тобой. Да что мы, все девчонки в зале мечтали, чтобы ты их пригласил, ты так шикарно вальсировал. Тебе никто в подметки не годился. И в партнерши тоже! Мы с Ирен хотели показать тебе, что танцуем лучше всех этих клуш, особенно той, с которой ты пришел на вечер. Гимнастки тоже немножко балерины, уж двигаться под музыку мы умели отлично. И вдруг! Ты идешь прямо к нам, такие плечи, такая талия… Мы млеем, таем и дрожим от волнения. Кого? Кого ты выберешь? И вот ты рядом с нами. Короткий кивок, фирменный полупоклон и… ты протягиваешь руку мне! Тогда-то Ирен и сказала: «Что ни делается, все к лучшему, Мари». И она была права, знаешь ли. Она бы обязательно влюбилась в тебя после первого же круга и не вышла бы тогда за Алекса, и у нее не было бы всех этих яхт, мехов и брильянтов, всего того, что она так любит. А у меня – тебя…»

В комнатах блаженная полутьма. Шторы рдеют, из последних борясь с напором безжалостного сияния. Солнце налегает с той стороны, пересчитывая нити, высвечивая узелки, просачиваясь в малейшие дырочки. Но шторы стоят насмерть, и в доме можно как-то существовать.

Лишь одно окно отважно смотрит в даль – в комнате, ставшей форпостом. За двойным стеклом – последний день, картина неизвестного художника, вставленная в оконную раму. Абстрактное представление о конце света, выжженное неверной рукой на городском пейзаже. В этой комнате есть, кому оценить увиденное.

«Знаешь, я думаю, что Апокалипсис хоть раз в жизни бывает у каждого. Штука в том, как его пережить. Кто-то цепляется за религию, кого-то держат близкие, кому-то хватает и своих сил. Тогда-то и понимаешь, что для тебя главное.

Моя первая смерть – это сломанная нога. Да-да, я именно умерла тогда. А как это назвать иначе? Я перестала быть. Душа еще считала своими восторг полета, аплодисменты и пьедесталы, а тело растворилось в небытие. Я больше не существовала для тренера, соперниц, подруг, зрителей. Наверное, именно так должны чувствовать себя привидения: тянешься, но не можешь ухватить, улыбаешься и машешь, но чужие взгляды проходят свозь тебя, не замечая… Прошлое было зачеркнуто, будущее не существовало. Если б не ты…

Я знаю, ты не любишь громких слов, и теперь отворачиваешься, чтобы не говорить о былом. Но я все равно хочу сказать, да и когда, если не теперь? Если б ты не вынес меня из той смерти на руках, в прямом и переносном смысле… если б не заставил работать головой, а не ногами… если б не вынудил смотреть в небо и заниматься самым бесполезным делом – читать звезды…»

Здесь давно никто не плачет. Влага слишком ценна, чтобы проливать ее в угоду чувствам. Но ведь рыдания могут быть и сухими.

«Не молчи так печально, уже все. Все! Подумаем о том, что будет. Я жду Суда, которого все так боялись. Ведь мы увидим всех! И Сержа, и Валери, и Николя с Элен. Соберутся все живые и мертвые. Наконец-то я смогу взять Лили за горло и плюнуть ей в глаза, как всегда хотелось! Я знаю, это она написала на тебя тот донос. Да-да, и не говори, что дело прошлое!

Я его читала, хотя тебе никогда не рассказывала. Тот рыжий следователь сунул мне его прямо под нос и требовал, чтобы я признала, что ты действительно все это говорил, а если не говорил, то думал! И я прочла: притворилась испуганной мышкой, протянула за бумагой дрожащую руку. Он вложил в нее свою «улику», наивный. А я должна была узнать, кто… Ведь почерк виден даже в печатных строках. И я его разглядела! Эти манерные обороты, вычурные фразы, пересыпанные нужными словами, которые потом можно превратить в приговор… Лили, вне всяких сомнений. Ее холеная рука, кривые ведьмины когти, прикрытые блестящим маникюром.

Как он орал тогда на меня, этот следователь, когда клочья опуса прилипли к его потной морде… А я хохотала. Я все думала, что теперь-то и меня посадят, и мы опять будем вместе. Если б все было так просто…

Бесконечное следствие, безумный приговор, пытка временем, страхом и разлукой. Прошение за прошением, отказ за отказом. Жар надежды, холод отчаяния. Я не хотела, чтобы ты знал, чего мне стоило разрешение поехать с тобой в ссылку. Как ты скрывал от меня то, что пережил в тюрьме.

Когда мы ехали на Крайний Север, за спиной горели мосты, а с ними дружба, любимое дело, прежние мечты… Наш общий конец света. Впереди была только тьма неизвестности и огонек надежды. И я - рядом с тобой».

Истинный полдень давно стал вечным, и два светила поджаривают земное яблоко на медленном огне. Ночь так же желанна, как вода, и так же нереальна. Небо пусто и сухо, как заброшенный колодец. Море смутно колышется у горизонта, кровавым пятном расплываясь на вуали марева. Оно потеряло синеву, когда объятые пламенем горы одна за другой рушились в пучину.

Иссохли даже звуки. Вместо плеска, щебета и журчания слышны лишь шорохи и шелест. Жажда превратила речь в шепот, а дыхание в хрипы. И только звонкая капель единственного голоса смягчает всепроникающую сушь.

«Глюкоза еще осталась, и генераторы воды пока работают. Хочешь глоточек, Мишель? Вот уж действительно, что ни делается, все к лучшему. Только здесь, в самой дальней обсерватории, я могла рассчитать время катастрофы и приготовить все нужное. Хотя, когда мы сюда приехали, разглядеть что-то лучшее в том, что произошло, было сложно. Нет, неправда. Ведь мы остались вместе.

И потом, мы оказались в стороне от общего идиотизма: трусливая ложь, замалчивание, осознание, религиозная паника… Как все заметались, когда отрицать приближение Апокалипсиса стало невозможно! Сколько народу тогда сошло с ума. Кто-то вешался, не в силах вынести правды, кто-то бросался в церковь, спешно крестился и бил поклоны. Многие были уверены, что их спасут обряды. Ведь если происходит то, что было предсказано, и именно так, как описано в Библии, значит, и остальное правда! Окажись я тогда в родных местах, меня бы тоже не миновал этот психоз.

Теперь-то я могу тебе признаться: я вспомнила все молитвы, которым меня учили в детстве. Каждую ночь я читала их дважды, за тебя и за себя, но так, чтобы ты не слышал. Тебе было бы неловко за меня. А мне так хотелось надеяться! Так хотелось думать, что вера способна защитить нас. Вот только не бог, а ты стал нашим спасителем…

Прости, я больше не буду. Я постараюсь. Эти воспоминания болезненно навязчивы, их не хочется будить, но и потерять их тоже страшно.

Мне кажется, что тогда была ночь. Или у меня в глазах было темно от чужой ненависти и желания отомстить мне за… за что?! За то, что я пыталась спасти их детей и их самих? За тяжкую истину, которую я хотела донести до них вопреки тому, что писали в газетах?! Нет, наверное, за свой страх. Толпа, которая вломилась к нам в дом, была обуяна ужасом. Эти люди были готовы на все. Может быть, им казалось, что вместе со мной исчезнет угроза конца света. Подобно ребенку, который винит в своей болезни врача.

Они появились так неожиданно и так быстро добрались до меня… Поволокли куда-то, должно быть, на костер. В схвативших меня руках была смерть, я это чувствовала. Ты сделал единственное, что могло их остановить. Если бы ты не пристрелил безумного пастора, бывшего их предводителем, они принесли бы меня в жертву своим страхам.

Но молиться я перестала позже. Когда потеряла нашего с тобой ребенка, не вынеся испытаний той ночи».

Мир за окном колышется в зыбком мираже. Краски выгорели и полиняли, чувства сместились. Кажется, что бледная желтизна пахнет раскаленным песком. От красных пятен, раздражающих глаза, несет гниющими водорослями. Черные провалы расплавившегося асфальта смердят, как выгребные ямы.

«Тебе не в чем себя винить. После того, как я сказала все, что знала, ты сделал все, что мог. Ты все еще пытался помочь этим людям, несмотря ни на что. Просто выбор тогда был – я или пастор. Ты отнял чужую жизнь, чтобы сохранить мою».

За окном начинается движение, еле заметное, медленное, но грозное и неотвратимое. Глаз привыкает к нему прежде, чем разум осознает, что это всего лишь свет – но свет плотный, осязаемый и гибельный. Он набирает силу, подступает все ближе, и взгляд не способен проникнуть сквозь него, чтобы понять, что он скрывает.

«Люди всегда яростно воевали за свою правоту. Им так хотелось доказать, что только они и правы – в религии, действиях и бездействии, в понимании должного. Они были заняты спорами до такой степени, что пропустили время, когда начало сбываться предначертанное. А когда спохватились, церковь уже ничего не могла им дать. Ведь приходить в нее нужно было душой, а не ногами.

Не знаю, что нас ждет впереди. Но что ни делается, все к лучшему. Наш мир изжил себя. Он не может измениться, только погибнуть и стать чем-то новым.

Каждому началу предшествует конец. Ночь должна уйти в прошлое, чтобы день стал настоящим. Яйцо прекращает свое существование, а птенец вступает в жизнь. У всего есть и начало, и конец, нужно только присмотреться. Трудность в том, что конец очевиден, начало – нет, и не всегда они сходятся в одной точке, как в кольце.

Я жду без страха. Всякое начало конец. Значит, и конец – обязательно начало. Я верю, что оно будет для нас общим. Мы были вместе в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии. Пусть смерть объединит нас навеки».

Ее голос звучит у него в ушах, он слышит каждое слово, хотя рука, которую он сжимает, давно остыла. Он смотрит в окно, на яростный белый рассвет, и ждет. Осталось недолго. Мари не могла уйти слишком далеко, он ее догонит. И все будет, как она хотела.

Потому что она права.

Потому что спасение не в религии, а в вере.

Потому что они пережили конец света.

Потому что Апокалипсис – откровение – было дано им в тот день, когда он, Мишель, пригласил Мари на танец, который продолжается до сих пор.

Потому что Страшный суд – не момент истины, а испытание жизнью, – они выдержали с честью.

Последняя жестокая вспышка накрывает планету, испаряя остатки воды и воздуха. Земля корчится, как яблоко на огне, истекая соком прошлого. Судороги нескончаемой агонии искажают привычные очертания. От некогда голубой планеты остается лишь шар, покрытый черной выгоревшей корой. Но это еще не конец.

Новая волна катаклизмов сотрясает планету. На этот раз внутренние силы раздирают ее. Черная кора лопается, обнажая алую мантию. И мощный росток выстреливает из самого сердца Земли, разворачиваясь в небесный путь.

Странники выходят на дорогу один за другим, и хотя их великое множество, всем находится место. Небесный простор не может переполниться.

Они идут меж звезд рука об руку – Мишель и Мара, а с ними многие, многие другие: те, кто жил набело и творил добро без расчета, кто не был безгрешен, но не множил зло, чьей единственной верой была любовь. Ей они повиновались, ее защищали, ей хранили верность. И спасение, которое иные искали в высшей силе, пришло к ним - в них самих.

Небесный путь долог и ведет в золотой город, где свет мягок, а реки полны живой воды. Там легко дышится и мечтается. Там можно свободно думать, смеяться и растить детей. Это город, где потери обратимы, а счастье неизбежно. Здесь ждет их новое начало, в котором не придется искать что-то лучшее. Они останутся там навеки - в мире, где любовь царствует безраздельно.