Водяница

Мира лежала в остывшей воде уже больше часа. Хвост едва помещался в ванную, и чешуйки там, где их не касалась влага, начинали зудеть. Она поднесла ладонь к глазам и бездумно уставилась на свои тонкие пальцы. Кожа на подушечках сморщилась и загрубела, и из неё, как занозы, топорщились сотни едва различимых иголочек.

До начала смены оставалось совсем мало времени, но Мира не торопилась вылезать. Вода обволакивала, ласкала кожу. Если закрыть глаза, то казалось, что лежишь на поверхности озера, подставив лицо солнцу, а не в тесной ванной под жёлтой лампой с круглым треснувшим плафоном.

— Давай уже! Выходи! — раздался из-за двери недовольный голос матери. — Не успеешь ведь. Только что звонили — сегодня будут особые гости.

Мира изогнулась, стараясь перевернуться на живот, но поскользнулась на хвосте и с головой ушла под воду. Вынырнула рывком, расплескав воду через край, выругалась и села.

— Не переживай, мам, успею!

В груди зудело от непонятной смеси предвкушения и брезгливости, как и всегда перед выступлением. Она изогнулась, взяла с края раковины заготовленную заранее таблетку обезболивающего, проглотила, не запивая, прикрыла глаза и сосредоточилась на переходе.

Было почти не больно.

***

В такси нестерпимо воняло шалфеем. Похоже, таксист оказался одним из тех суеверных идиотов, которые считали, что могут отпугнуть переродцев оберегами и травами.

Несколько раз в неделю к матери приходили соседи — все люди, по крайней мере, в документах у них значилось именно это, и до ночи перешёптывались на кухне. С каждым новым стаканом вина их разговоры становились всё громче, всё неосторожнее.

Мужчина с перебитым носом, кажется, он служил личным водителем какого-то богача с набережной, бил кулаком по столу и, зло оскалившись, говорил:

— Ещё лет тридцать назад каждый ребёнок знал, что переродцы — это те же люди, только генно-модифицированные.

— Вот именно! — вторила ему худая женщина лет пятидесяти, всегда кутавшаяся в растянутую шерстяную кофту. — Я ещё помню, как к нам в школу приходили военные, рассказывали, что, если бы не генетики, не выиграть бы нам войну.

— Не выиграть! — поддакивал сосед снизу, который давно положил на мать глаз, и только и делал, что подливал ей вина.

— Равные права! Должны быть равные права, как раньше!

— Дискриминация каралась законом!

— Раньше на Острове мог жить, кто угодно.

— Раньше мосты не разводили.

— А что сейчас?

— А сейчас у нас языческие боги.

— Сейчас у нас переродцы — это нечистая сила, твари, достойные только грязной работы.

— Это же просто смешно.

— Но многие этому верят.

— Как к власти пришёл Совет, так и началось.

— Так проще всего объяснить нехватку ресурсов.

— Так проще хапать и управлять.

— Переродки не должны скрывать своё естество.

— Не должны работать на нас, как скот.

— Как гадко.

— Как унизительно.

Иногда Мира задавалась вопросом, а что, если бы они узнали, что пьют и едят то, что она заработала, развлекая людей своим естеством? Отставили бы тарелки и стаканы? Или бы продолжили, как ни в чём не бывало, прихлёбывая дармовое вино и распаляясь всё больше?

Таксист несколько раз кашлянул, и Мира вздрогнула, выскальзывая из своих мыслей.

— Это мне матушка подарила, — поймав её взгляд в зеркале заднего вида, гордо заявил он. — Говорит, шалфей хорошо помогает от переродков. Они как его чуят, так сразу часть силы теряют.

Мира молча кивнула. Волосы, всё ещё влажные после ванны, неприятно облепили шею. Она начала было заплетать их в косу, но почувствовала, как дрожат руки. Тогда, чтобы унять дрожь, Мира положила руки на колени, сцепила в замок и прислонилась лбом к стеклу.

Уже начало смеркаться.

Капли дождя искажали проплывающие мимо дома, людей и машины, превращая их в размытые тени, словно все они давно потонули и лежали на озёрном дне, обросшие водорослями.

Мира представила, что сделал бы таксист, узнай, кого везёт. Выволок бы её из машины? Позвал бы патруль?

Отчего-то она снова вспомнила мать, её перекошенное злобой лицо, тяжёлое от перегара дыхание. Вспомнила, как в первый рабочий день мать выставила её из дома, как велела вытереть слёзы.

— Хочешь ходить на унитаз или хочешь гадить в уличный туалет? Хочешь нежиться в ванной, сколько влезет, или хочешь таскаться на озеро, лишь бы не иссохнуть? А вспомни, каково было зимой. Нам повезло. Теперь мы живём на Острове. Живём в безопасности, живём в сытости и довольстве. Я обо всём договорилась, я унижалась, я просила, и всё ради тебя. Да на твоё место очередь из девок! Закрой рот и терпи. Закрой рот и иди работать.

— Приехали, — таксист резко затормозил у тротуара и с любопытством уставился на Миру.

Кабаре «Чешуя» находилось на самом краю Острова, ближе к порту, но остановиться Мира попросила, как и всегда, за несколько кварталов. Расплатившись, она выскочила под дождь, и, кутаясь в длинный плащ, пошла в сторону переливающейся неоновыми огнями улицы.

Вечерами здесь всегда было оживлённо — то и дело попадались компании разодетых мужчин и женщин, несколько раз навстречу Мире прошли патрули. Один из патрульных, высокий, черноволосый, в графитовом мундире с серебряными пуговицами, подмигнул ей и отдал честь.

Вывеска в форме рыбьего хвоста светилась голубыми огоньками, каждый из которых изображал чешуйку. До полуночи оставалось ещё полчаса, и Мира остановилась у чёрного входа, чтобы перекурить.

Дверь хлопнула. Из неё вышел парень, привалился спиной к стене рядом с Мирой, достал из-за уха сигарету и хрипло спросил.

— Есть прикурить?

Мира кивнула и протянула ему зажигалку.

Парень был одет лишь в белую майку и поношенные, но выглаженные, с идеально ровными стрелками, брюки. Мира задержала взгляд на его перепачканных грязью рабочих перчатках, на мускулистых руках, на хищном, подсвеченном жёлтым светом от висящей над дверью лампочки, профиле.

— Нравлюсь? — парень глубоко затянулся и выпустил струю дыма.

— Не поняла? — растерянно переспросила Мира.

— Я же вижу, ты меня разглядываешь. Тоже в «Чешуе» работаешь? — парень снова затянулся и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Сегодня утром договор подписал. Вечерние смены. Подсобный рабочий.

— Нам не обязательно разговаривать.

— Как знаешь, — парень пожал плечами. — Мы с тобой похожи, а значит, можем найти, о чем поговорить.

Мира усмехнулась и вдохнула горьковатый дым.

— Это вряд ли.

Несколько минут они стояли молча. Дождь почти закончился, но вода в водосточных желобах всё ещё журчала, а с навеса, под которым они стояли, капали крупные капли.

— Иногда с незнакомцем проще чем-то поделиться, чем...

— Вот уж с кем с кем, а с незнакомцем ничем делиться я точно не собираюсь, — перебила его Мира.

Парень покачал головой, стянул перчатку, вытащил изо рта окурок и щелчком отбросил в лужу. Свет от лампочки попал на его руку, и Мира увидела, что пальцы у него изуродованы.

Там, где должны были быть ногти, остались лишь раны, покрытые запёкшейся бордовой коркой.

— Снова разглядываешь? — Парень повернулся и посмотрел на неё в упор, слегка приподняв подбородок. — Так и знал, что сразу пришёлся тебе по душе. Заходи на досуге в универмаг на Второй линии. Тот, что для богатеев. Первый этаж. Отдел для детишек.

***

— Сегодня без этого, — распорядитель потянул упаковку обезболивающего из рук Миры. — У нас особый гость. Нужно его впечатлить, так что никаких таблеток.

Мира сжала пальцы, не выпуская упаковку.

— Но как же…,— пролепетала она.

— А вот так. Разве кто-то спрашивал сейчас твоё мнение? Или ты возомнила себя дивой? Похоже, это моя вина, я был слишком добр, — Он выдернул таблетки, отошёл на несколько шагов и осмотрел её обнажённое тело снизу доверху, задержав взгляд на груди. — Ты животное, диковинное животное, на которое пришли посмотреть люди с деньгами. Люди, которые ни разу не выезжали за пределы Острова. Которые пресытились своими спокойными, размеренными жизнями. — Он снова приблизился, взял правую грудь Миры в ладонь, сдавил пальцами сосок. — А у животных нет права голоса, так ведь? Пять минут до выхода. Готовься.

Мира кивнула. От прикосновения его пальцев кожа пошла мурашками. На глазах выступили злые слёзы, и она растёрла их кулаками, хотя это не имело сейчас никакого смысла.

Когда распорядитель скрылся за дверью, Мира распустила волосы и шагнула на приставную лесенку, прикреплённую к огромной стеклянной колбе, полностью заполненной водой. Поднявшись наверх, она села на край, опустила ноги в воду, и, задержав дыхание, нырнула.

Раздался звонок, бархатный занавес заколыхался и разъехался в стороны. Два подсобных рабочих встали по бокам колбы и покатили её на сцену. Один из них несколько раз постучал по стеклу и, повернувшись на звук, Мира узнала того парня, с которым курила у чёрного входа. Парень ухмыльнулся и подмигнул ей, словно во всём, что происходило, было хоть что-то весёлое.

Наконец колба остановилась посередине сцены, и рабочие закрепили механизм, чтобы она не могла сдвинуться с места.

Зал был переполнен.

Хоть вода и искажала звуки, Мира отчётливо слышала музыку, шум голосов, смех и звон бокалов. Она чувствовала, как десятки жадных, любопытных, испуганных глаз ощупывали каждый сантиметр её тела. Видела, как десятки ртов кривились в отвращении, открывались и закрывались от удивления, сжимались от вожделения и похоти, и представляла, будто это они, зрители, были пёстрыми рыбинами в аквариуме, а не она.

Мужчина за центральным столиком медленно потянулся к своему бокалу и залпом осушил его, не отводя пристального взгляда от Миры.

Весь свет резко погас, но через несколько мгновений зажглись боковые светильники, отбрасывающие на стены тени в форме морских раковин. Зал погрузился в полумрак.

Мира встала на дно колбы и прижала ладони к стеклу. Она знала, что её волосы струятся как длинные, гибкие водоросли, и нарочно несколько раз мотнула головой. Затем она оторвалась от дна, повернулась к зрителям боком и монотонно задвигала руками и ногами, удерживая тело посередине колбы.

Нужно было выпить обезболивающее заранее, ещё в такси.

Она пила таблетки с тех самых пор, как себя помнила, а если мать не могла их достать — пила травы, настойки, всё что угодно, что могло снять боль от перехода. Теперь же тело не слушалось, сопротивлялось, сколько бы Мира не твердила про себя, что больно не будет, а если и будет, она выдержит боль.

Спина выгнулась, и Мира беззвучно закричала, давясь водой и задыхаясь, от чего изо рта вырвались пузырьки и светящейся дорожкой потянулись наверх. Ноги пронзили сотни иголок, кости на щиколотках хрустнули, ступни вывернуло под неестественным углом.

Одурев от боли, она заметалась в воде, беспорядочно двигая обезображенными конечностями, не разбирая, где верх, а где низ. Наконец она замерла, опустила голову и посмотрела на свои ноги. Стопы, голени, бёдра соединились, срослись, образуя нечто единое, похожее на гибкий кожаный стебель, который тут же потемнел, покрываясь слоем пигментированной кожи, похожей на гусиную. Кожа на стебле начала грубеть, обрастать небольшими коричневыми чешуйками, а то, что было ступнями, расплющилось наподобие хвостового плавника.

Переход слишком затянулся, воздуха в лёгких почти не осталось, и Мира поняла, что тонет.

Она схватилась за живот, заскребла, раздирая кожу ногтями, и лишь когда кровь розовым облаком расплылась по воде, мешая обзору, Мира почувствовала, что снова может дышать. Она погладила раскрывшиеся чуть ниже тяжёлых грудей тёмные дрожащие щели и убрала руки, чтобы зрители тоже могли разглядеть их. Мира была почти уверена, что услышала раздавшийся в зале возглас:

— Жабры! Это жабры!

Монотонно помахивая хвостом, она резко склонилась в поклоне, отчего волосы короной взметнулись вокруг её головы.

Прежде чем скрытый механизм зажжужал, закрывая бархатный занавес, Мира увидела, как мужчина за центральным столиком поднял свой вновь полный бокал и сделал вид, будто чокается с ней.

***

Распорядитель подал Мире полотенце и покачал головой.

— Кто бы мог подумать, получилось ещё лучше, чем я рассчитывал.

Мира завернулась в мягкую ткань и опустилась на стоящий перед гримёрным зеркалом стул.

— Держи, — распорядитель сунул ей в руку бумажку и снова покачал головой, отчего стал похож на заводную игрушку. — Не потеряй. Здесь адрес. Видела господина за центральным столиком? Он крайне в тебе заинтересован. Не подумай ничего такого. Господин — коллекционер. Просто познакомитесь поближе. Побеседуете. Завтра в пять вечера. Не опаздывай.

— Что, если я не приду? Лишусь работы?

— Лучше не проверять, радость моя. Лучше не проверять.

***

Мира бездумно бродила по набережной. Мосты, как и всегда, были разведены.

Часть зданий на другой стороне реки так и не отреставрировали после войны, и теперь они торчали, словно гнилые зубы. Почти ни одно окно не горело. Мира вообще не была уверена, что на той стороне есть электричество. Может, его не было вовсе, как в том городишке, где они с матерью жили раньше, а может, его подавали на несколько часов в день.

Патрули здесь стояли каждые несколько десятков метров, отслеживая, нет ли движения на воде.

Впереди показался храм Велеса с рядом белоснежных колонн. Мать говорила, что до войны это был музей, а мраморная скульптура на крыше — вовсе не Велес с вилами, а древний бог моря, держащий в руках трезубец — копьё для подводной охоты.

Бумажка с адресом совсем измялась в кармане плаща. Мира тёрла её, мяла, а потом снова разглаживала. Мужчина жил в одном из особняков, а значит, был очень богат. Трусливый внутренний голос убеждал — ничего дурного там не случится. Зачем богатеям рисковать репутацией ради мимолётных желаний? И потом, если она не пойдёт, то лишится работы, их с матерью вышвырнут с Острова, а то и чего похуже.

И в то же время Мира чувствовала. Нужно отказаться. Ничего хорошего её там не ждёт.

Мира не заметила, как ноги сами привели её на Вторую линию к универмагу, в котором она ещё ни разу не была. Здесь закупались самые богатые жители Острова, одна фарфоровая кукла стоила больше, чем несколько месячных зарплат Миры. Она улыбнулась швейцару и направилась прямиком в детский отдел, сама не понимая, что ожидает там увидеть.

Деревянные стеллажи ломились от плюшевых медведей, игрушечных колясок, мечей, лошадок-качалок и кукольных домиков. Мира потрогала упругие белокурые локоны куклы, которая уставилась на неё своими безжизненными глазами, и растерянно рассмеялась, стыдясь своей глупости.

За спиной послышалось рычание и звонкие детские крики. Мира обернулась и пошла на звук.

Посреди соседнего просторного зала стоял зверь — толи волк, толи медведь, Мира не могла разобрать, а на нём висело несколько ребятишек. Дети пихали его, хватали за шерсть, тянули за лапы, хохотали, карабкаясь зверю на спину и скатываясь, будто с горки. Словно это была увеличенная в десятки раз игрушка, а не хищник, который мог разорвать их в клочья.

Зверь поднимал морду, притворно рычал, скаля пасть, в которой не хватало клыков, вставал на задние лапы. Один из мальчишек разбежался и боднул зверя головой, отчего тот упал на бок, выставил вперёд лапу и заскулил.

Мира подумала, что ещё мгновение и мальчишка напорется на острые когти, но когтей у зверя не оказалось, лапа так и осталась мягкой, совсем игрушечной.

Зверь резко вдохнул воздух, принюхался и обернулся. Отбросил мальчишку лапой и посмотрел на Миру знакомым насмешливым взглядом. Как завороженная она подошла ближе и коснулась рукой жёсткой шерсти. Зверь утробно зарычал, и шерсть вздыбилась под её пальцами.

Вот значит, почему тот парень сказал, что они похожи.

Он — волколак. Без клыков, без когтей, просто огромная игрушка, как и она сама.

Она повернулась и, не оборачиваясь, выбежала на улицу, под дождь. Достала из кармана записку, в сотый раз перечитала адрес и пошла в сторону особняка.

***

— Брось её за воротами. До дома сама доберётся.

— Так люди увидят, хозяин. Может, её лучше в такси посадить?

— Много чести для девки. Всё что нужно, я уже оплатил. Что там дальше с ней будет уже не моя проблема.

Охранник выволок Миру за ворота и бросил. Пройдя несколько метров, она поскользнулась и упала на асфальт, рассадив ладони и колени.

Промежность разрывало от боли. Мира оттянула юбку ниже, пытаясь скрыть тонкую струйку крови, бегущую по бедру.

Плащ остался в особняке. Сумки тоже нигде не было. Правая туфля слетела и потонула в луже.

Мира подставила горящие щёки ливню и заорала. И тут же почувствовала, как судорога свела её тело.

- Нет! Нет!

Спина изогнулась дугой, а ноги закололо тысячами иголок.

- Только не здесь! Не сейчас!

Она упала в лужу лицом, заскребла пальцами по дну, обламывая ногти. Ткань юбки треснула и с громким хлопком разорвалась. Кожа под грудью зачесалась и начала лопаться, раскрывая нежные лепестки жабр.

Вокруг начала собираться толпа.

— Это что?

— Хвост?

— Переродок!

— Посреди улицы!

— На Острове!

Мира попыталась расслабить мышцы, вернуть контроль над телом, но в ней было слишком много гнева, а вокруг было слишком много воды.

Вода лилась сверху, вода плескалась под Мирой, вода была повсюду.

Мира попыталась приподняться на локтях, но поскользнулась и снова упала в лужу. Дёрнула хвостом, напрягая все мышцы, чтобы сесть, но лишь ещё больше зарылась лицом в асфальт.

Дождь лил и лил, стуча по коже, а Мира так и лежала в луже, раскинув руки в стороны, слабая, обессиленная, как выброшенная на берег рыбина. Гнев почти утих, она перестала бороться, и просто лежала, не думая ни о чём, как утром в ванной, лишь слегка подёргивая концом хвоста.

— Есть закурить? — раздался знакомый насмешливый голос над ухом.

Парень - волколак накинул на неё свой плащ, прикрывая хвост, поднял на руки и понёс, не обращая внимания на обступивших их зевак.

Мира обняла его за шею, уткнулась и заплакала.

— Пахнешь псиной, — всхлипывая, сказала она.

— Кто бы говорил. От самой-то разит рыбиной на весь Остров.