Смертельное заблуждение

Сегодня сон оставил меня как никогда рано: в 6 утра я уже при полном параде показался в комнате общего сбора. Не очень дружелюбная фрау Циммер, работавшая у нас на замену, без раздумий ответила согласием на мою просьбу выйти на улицу. Конечно, зачем ей лишний час терпеть в своем окружении больного старика, готового со дня на день отдать Богу душу? Конечно, если бы она у меня была… С трудом надев теплую непромокаемую куртку, я быстро, насколько мне позволяли мои 90-летние ноги, вышел на улицу. Стояло по-февральски свежее, бодрящее утро, но в воздухе уже витал аромат приближающейся весны: сквозь серую пелену облаков прорывались несмелые лучи восходящего солнца, под крышей беседки, к которой я направлялся, звонко щебетали птицы, видимо, выясняя какие-то свои важные пернатые дела, одним словом, природа вокруг оживала. Я был очень рад этому, потому что теперь можно было с самого утра выходить на улицу, а не сидеть в гостиной перед телевизором в ожидании увеличения температуры воздуха «за бортом». Мне-то было все равно, но наши медсестры, более сердобольные, чем фрау Циммер, очень пеклись о том, чтобы мы, не дай Бог, не заболели, поэтому зимой нас выпускали на улицу не раньше полудня.

Прилегающая к дому престарелых территория была не очень большая, но живописная: вековые дубы окаймляли аллею для прогулок, которая, по совместительству была и дорогой к входным воротам, небольшое декоративное озерцо располагалось за самим домом, а по периметру были расставлены многочисленные скамейки и беседки. Не «Бог весть что», но нам хватало: ни спортсменов, ни особо активных людей, среди 90-летних мужчин и женщин, в нашей компании не наблюдалось.

Зайдя в беседку, первым делом я достал из кармана горсть хлебных крошек и положил их на край стола, а сам сел немного подальше. Прекратившие щебетать при моем появлении небольшие темные птички, которых я приметил еще вчера на вечерней прогулке, недолго думая спикировали вниз и принялись клевать мое скромное угощение. Радуясь, что могу еще хоть кому-нибудь принести пользу, я достал из внутреннего кармана пиджака небольшую черную книжечку, как делал уже несчетное количество раз.

Между переплетом и первой страницей лежала выцветшая черно-белая фотография, на которую я мог смотреть часами, испытывая при этом жалящую боль в области сердца. Я терпел ее, потому что это единственное, что я мог сделать, чтобы искупить свою вину. И снова и снова, глядя на эту фотографию, я погружался в свои пронизанные болью воспоминания.

В 1936 году я добровольно, с чувством гордости и собственного превосходства вступил в ряды СС: мне 25, чистокровный немец с высшим образованием, подающий надежды. Родители прочили мне офицерское будущее, а я уже спал и видел, как командую несколькими тысячами солдат, и моё слово для них - закон. Были рады все, кроме нее, моей Энн. Она считала воцарившуюся идеологию варварской и жестокой и не хотела никак быть с нею связана, поэтому ее семья собралась переезжать во Францию к родственникам. Я был ужасно зол на то, что ей безразлично мое будущее, но еще больше на то, что она бросает меня, ведь мы собирались пожениться. Зато мои родители, наоборот, очень обрадовались нашему расставанию и через каких-то полгода нашли мне невесту - чистокровную немку, только что покинувшую ряды Союза немецких девушек для того, чтобы осчастливить какого-нибудь будущего офицера. Два представителя элиты немецкой молодежи, без любви, но с чувством всепоглощающего превосходства, в 1937 году мы поженились.

В 42 году я уже был штурмбаннфюрером и отцом двух прелестных дочерей. Но не проходило ни дня, чтобы я не вспоминал об Энн. Я даже не знал, жива ли она, и добралась ли она вообще до Франции? Эти вопросы не давали мне покоя, но ни в каких документах я не мог ее найти, что еще больше злило меня, но давало надежду на то, что она в безопасности.

По долгу службы нам с семьей пришлось переехать в Польшу, на место чувства собственной исключительности и важности пришло ощущение себя лишь «винтиком» в огромной машине вермахта. Должностные обязанности зашорили восприятие творившегося в мире, по нашей вине, безумия. Я творил ужасные вещи по закону, почти не сомневаясь в их необходимости.

В один из своих должностных рейдов в концлагерь «Треблинка» по решению «еврейского вопроса», я увидел ее. За колючей проволокой, совершенно изможденную, но все с тем же непокорным взглядом. Я чуть было не вышел из машины, чтобы подойти к ней, так сильно я был рад ее видеть, но в самый последний момент меня остановила одна единственная мысль: «она еврейка». Вот почему ее семья собиралась переехать во Францию, вот почему мои родители всегда относились к ней с холодной вежливостью и были рады нашему расставанию. А я, болван, настолько был увлечен ею, что даже не догадывался, и только сейчас у меня сложилось 2+2.

С трясущимися руками, обливаясь потом и плохо соображая, я заслушивал приказ о ликвидации всех евреев, находящихся в лагере смерти «Треблинка». Всех. Под одобрительный смех моих сослуживцев мы отправились на прием к коменданту Францу Штанглю, где было море выпивки и женщин. Своё состояние я списал на начинающуюся простуду, от чего гаупштурмфюрер Штангль посчитал необходимым напоить меня своим лучшим коньяком. Весь вечер и всю ночь я пил коньяк, курил и развлекался с девушками. Наутро Штанглю доложили о привидении приказа в исполнение. За каких-то 16 часов не стало нескольких тысяч евреев, остальные ждали своей очереди. Я не знал, попала ли моя Энн в первую партию, и не хотел знать. Я знал только то, что живой ей оттуда не выйти, а у меня карьера и семья.

После войны мы какое-то время скрывались в Аргентине, но в 80-х годах по поддельным документам вернулись в Германию. Так как я сам лично не участвовал в массовых акциях уничтожения, мое лицо почти никто не знал и через 35 лет вероятность того, что меня обнаружат, была очень мала, мне бояться было нечего.

И вот, в свои 90 лет, в мирное время, я сижу в беседке и наслаждаюсь приходом весны, роняя слезы на фотографию моей Энн, и осознаю самое ужасное заблуждение, допущенное когда-либо людьми. Нас убеждали в том, что евреи - крысы. Но у крыс красные глаза, а у Энн они были голубые, цвета чистейшего весеннего неба: невозможно светлые глаза.