Пестиленция

Я любовь эту буду теплить и вынашивать

Так, чтоб она разрослась во мне деревом…

Лампабикт, Элли на маковом поле – Немерено

Один, два, три, четыре. Бьянка тосковала. Водила по потертой крышке шкатулки пухлым пальчиком. Четыре круга, очерченных тонкими полосками перламутра. Самый узкий – с краю. Он был пуст. Следующий чуть шире. В нем уже и место для цветов и бабочек нашлось. Бьянка пересчитала и их. Снова четыре. Третий круг еще шире. И в нём четыре. Только в самом центре четвертого круга расцветал пышный букет с тремя цветками и бабочками.

Палисандр и перламутр. Красиво. Одна только шкатулка столько стоит, что представить страшно. Но самое ценное не снаружи – внутри. Пряности, которые отец привез для неё из-за моря. Конечно, на самом деле отец подарил гораздо больше. В шкатулке ведь всего лишь образцы. Это был подарок на их с Козимо свадьбу. Козимо. Кудри, пахнущие сандалом, глаза чернее спелых маслин. Её Козимо. Только её. Бьянка улыбнулась сладко, поймала в бронзовом зеркале свой облик. Сладко. Так и Козимо говорил, что она сладкая, когда целовал по ночам. Когда его поджарое смуглое тело прижималось к ней крепко-крепко. Бьянка коротко вздохнула, отвернулась от зеркала.

В шёлковых мешочках на дне шкатулки лежали зёрна: семена, стручки, коробочки, палочки. Бьянка вынимала их, сcыпала на тёплую, чуть влажную ладошку, и рассматривала, прикасалась, принюхивалась. Неровные зёрнышки перца. Шероховатые палочки кассии. Невесомые шарики кориандра. Пахучие звёздчатые трубочки гвоздики. Рельефные, с оливковым отливом, коробочки кардамона. Бьянка перебирала их, вдыхала ароматы уже по привычке. Так становилось спокойнее, когда Козимо уезжал по делам или засиживался подолгу в конторе её отца.

Бьянка взяла в руки ещё один гладкий мешочек, распустила шнурок. На ладонь выкатились три коробочки. Две тут же потрескались и раскрылись, едва коснувшись её кожи. Нежные такие. Как сама она, когда Козимо прикасается. Стоит провести пальцем по запястью или ласково прядь с шеи смахнуть – также трепещет, раскрывается под его, Козимо, руками. Бьянка вздохнула и ткнула мягким пальчиком в третью коробочку. Та сразу была поломанной. Семена из неё высыпались и остались где-то на дне шёлкового мешочка. Пригляделась. Нет, не все. Одно прилипло снаружи, зацепилось.

Бьянка отлепила зёрнышко. Всмотрелась. Странное какое. Маленькое, кривенькое. На лицо походит. Только крохотное такое, сморщенное. Повертела в пальцах так и этак. Что за уродец ей попался? Выбросить? Нет. Специи дороги, да и от отца ведь подарок. Лучше оставить. Всё равно перемелют. Там уже без разницы будет, что зерно кривое.

Бьянка подняла взгляд на стену напротив. Оттуда следил за ней с гобелена волоокий единорог. Он, казалось, соглашался с её мыслями. “Глупости. Перевесить ведь хотела приказать” – подумала Бьянка. Сразу вспомнилось, как смущал этот единорожий взор. Она даже просила Козимо полог на кровати закрывать. Всё чудилось, что зверь глядит на них с укоризной, скосив бледный глаз. А Козимо мягко смеялся и говорил, что Бьянку, как видно, Джозетта сказками вместо молока выкормила. Оттого у неё и единороги на гобеленах живые, и из цветов на коврах руки тянутся, и огонь в большом камине дразнится, меняя обличья.

Козимо. Любимый. Бьянка расцвела улыбкой, погляделась в зеркало снова. Отражение в тёплой бронзе тоже улыбалось. Тёмные глаза сияли, будто и правда Козимо увидела. Бьянка поправила сетку на смоляных волосах и осторожно, будто стыдясь, провела кончиками пальцев по коже. От виска до скулы, потом вниз, по щеке и...к губам. Скорее бы её Козимо вернулся и вот так бы дотронулся, погладил нежно, а потом... Сегодня обещался быть. Три недели без него. Страшно подумать, как только выдержала? Бьянка нахмурилась. А что если он другую встретил, пока ездил по отцовским делам? Другую, у которой глаза больше и чернее, груди полнее, а губы нежнее? Он красив, её Козимо. Разве не захочет любая, чтобы он вот также касался её, также целовал, также любил? Вот ещё! Козимо только её. Только ей принадлежит. Бьянка и сама не заметила, как пальцы сжались в кулак.

– Ох…

Хрупкие коробочки рассыпались по ладони зеленоватой пылью. Семена пристали к взмокшей коже. Бьянка виновато поглядела на осиротевшие зёрнышки.

– Синьора, обедать станете?

Джозетта, как всегда шумная и говорливая, вошла в комнату, прервав мысли хозяйки, и принялась сыпать новыми сплетнями. Бывшая кормилица, что и саму Бьянку когда-то взрастила, Джозетта и после свадьбы с ней осталась. Переехала в дом своей молодой синьоры и стала при ней личной служанкой.

– Ну, что же вы, синьора Бьянка? – Джозетта всплеснула руками. Крупные ладони и соприкоснулись, будто в молитве. – Будет вам. Приедет синьор Козимо ввечеру, как обещался. А если сердечко ваше не на месте, так пойдёмте свечку поставим да попросим святого Христофора поберечь хозяина.

– Я вовсе не о том печалюсь, Джозетта. – Бьянка ссыпала в мешочек все зёрна, кроме того – уродливого. Она вертела его в пальцах, точно бусину, а в голове крутились недобрые мысли. Пусть, пусть у любой, кто на Козимо позарится, лицо станет таким же страшным и сморщенным, как это зёрнышко!

– Полноте, синьора Бьянка. В рубашке-то синьора Козимо спали, как вам говорила?

– Да, – Бьянка отчего-то смутилась.

– Значит, привернётся к вам. Никуда не денется. Такая примета.

– Такая примета… – повторила Бьянка с тихим вздохом. Чёрные брови нахмурились. – Скажи, Джозетта, – осторожно начала она. – а другие…способы ты знаешь?

– Мужчину привязать? – Джозетта усмехнулась. Мелькнули в улыбке кривоватые жёлтые зубы. – Что-то да знаю. Одна торговка болтала кой о чём. В тех краях, откуда синьор отец ваш эти вот специи возит, сорок ловят и мозги у них съедают. Вдвоём, конечно же. Тогда, говорят, уж любовь навсегда и верность.

– Гадость какая! – Бьянка поежилась и вновь сжала в пальцах уродливое зёрнышко. – А что ещё говорят?

– Говорят, пыль из-под левой ноги в вино можно насыпать. Так ближе к сердцу. Тогда синьор Козимо только вас любить будет. – продолжала Джозетта. Она подошла и деловито расправила неровную складку на платье хозяйки.

– Пыль? Ты верно шутишь? Всё это на колдовство походит.

Бьянка быстро перекрестилась и вновь нахмурилась. Только в душе тень сомнения засела. Её Козимо. Только её. Никому он больше не достанется. Такая глухая тоска вдруг внутри поднялась, что Бьянка поняла – надо будет, она и птичьи мозги достанет и съест, и пыль с полу соберёт. Поняла – и сама испугалась. А в груди заныло, зажгло, как от раны. Так истосковалась по своему Козимо. Скорее бы вечер. Скорее бы встретить его, дотронуться, заклеймить поцелуем. Её Козимо. Только её.

– Да полно вам, синьора. Какие же колдовские? – Джозетта тоже осенила себя крестным знамением. – Так, простые приметы. Как вот спать в мужниной рубашке, пока его дома нет. Вы ведь заклинаний не читаете и вреда не чините. Значит, никакое это не колдовство.

“Знала бы, так может и прочитала бы” – в сердцах подумала Бьянка и тут же вновь устыдилась своих мыслей. Нехорошо это. Неправильно. И тут же мысли эти перевернулись. А что терзается её сердце тревогами и ревностью разве хорошо? Разве правильно? Она понурилась.

– Синьора Бьянка, – проворковала Джозетта, коснулась щеки ласково, как в детстве. – не тревожьтесь. Знаю ещё одно средство. Говорят, хорошее. И совсем простое.

– Опять торговки рассказали?

– Нет. Ещё Лоренцо мой. Пусть душа его покоится с миром, – в глазах бывшей кормилицы мелькнули и погасли тоскливые искорки. Она споро, с тихим вздохом, перекрестилась. – Когда работал у отца вашего, синьора Джулио, в торговом доме, от моряков слышал.

– И что же слышал? – взгляд Бьянки стал внимательным. Полные губы поджались в нетерпении.

– Вино надо согреть и туда по щепотке добавить этого, как бишь его? Кардамону. А потом выпить с тем, чью любовь сберечь хотите. Дорогое средство. Да только для вас это не беда. Вон сколько всякого синьор Джулио вам надарил.

– И всё? Только вино и кардамон? – Бьянка склонила голову на бок. Взгляд стал внимательным и задумчивым.

– А чего ж ещё? Говорят, он любовь крепкой делает. Только размолоть вам надо непременно своими руками и на растущую луну, чтоб любовь только росла, – Джозетта пожала плечами. – Будь бы у меня в своё время такое средство, может и Лоренцо бы своего таким напоила. А то ведь спутался с одной… Ай, не берите в голову, синьора. Заболталась я. Хотите после ужина велю вино согреть? Подадите сами синьору Козимо. Нынче и луна как раз в рост пошла.

– Хочу, – выпалила Бьянка. Язык опередил разум. В пальцах по-прежнему лежало и льнуло к коже уродливое зёрнышко.

Подогретое вино Джозетта принесла сама. Не стала доверять другим слугам. Она поставила перед Бьянкой и Козимо кубки, улыбнулась своей госпоже, сгорбилась в неуклюжем поклоне, держась за разнывшуюся к непогоде спину, и скрылась за дверью.

– Нужно выпить, пока горячее, любовь моя. Вино со специями греет хорошо.

На удачу к вечеру сильно похолодало. И, вот ведь чудо, даже снег пошёл. Бьянка долго смотрела из окошка, как падают и тают, едва касаясь воды канала, белые хлопья. Даже выдумывать, чтобы мужу горячее вино подать, ничего не пришлось. День на редкость холодный выдался.

Бьянка развязала мешочек. Лёгкий пряный аромат пробрался в ноздри. Мягкий порошок. Точно пудра нежный. Бьянка насыпала немного в кубок Козимо, потом в свой. Начала размешивать и вдруг нахмурилась. В её вине плавало то самое уродливое зёрнышко. Как уцелело? Ведь Бьянка своими руками специи молола.

– Ну, что там за чудесное вино, жена? Давай его сюда.

Голос Козимо обдал лаской, и Бьянка сразу обо всём позабыла. Не удержалась – поглядела на любимого с томной тоской. Козимо заметил сразу. Рассмеялся, да так легко, что и у неё на сердце сразу полегчало. Нет, никого он в пути не встретил. Вон как глядит – глаза горят совсем по-кошачьи. И правда. Только вино выпил, сразу за локоть прихватил и повёл к постели. Полог опять позабыл задёрнуть. Бьянка этого и не замечала, пока глаза страсть застила. Ничего вокруг не видела. Только его, только Козимо. Потом лишь заметила, что единорог с гобелена снова глядит. Точно с упрёком, ещё и голову будто слегка в сторону свернул. “Велю перевесить” – в который раз зареклась Бьянка и закрыла глаза.

Проснулась она уже после полуночи от того что в горле пересохло. Бьянка накинула бархатный халат. Мелькнули тусклой волной в полумраке шелковые цветы и птицы на полах. Туфли искать не стала. Да и где их в темноте отыщешь, когда скидывала, не глядя? Так и пошла босой по ковру. Свечу зажигать не решилась. Чтоб Козимо не будить. Лишь занавеску на окне в сторону сдвинула. Ставенки на этом окошке закрыть сегодня забыли, и лунный свет тут же просочился в комнату, разделил её пополам расплывчатой зыбкой линией, подсветил кубки на столе. Бьянка взяла один. Пусто. Козимо всё до дна выпил. А в её ещё на глоток-другой осталось. Она пригубила вина и чуть не подавилась. Что-то неприятно щекотнуло горло скользкой неровной бусиной.

Взгляд упал на стену. В темноте белел единорог и снова косил на Бьянку бледным грустным глазом. “Новый гобелен куплю. А тебя велю скрутить и на чердак.” – опять пообещала она.

Наутро Козимо проснулся рано. С рассветом в контору отправился. Ждали новый груз. Отец велел встретить. Бьянка в полудрёме обхватила его руками, расцеловала тёплую шею. Так не хотелось отпускать одного в морозное утро. Весь день прождала, промаялась. Да так, будто бы не на день расставались, а на целый год. Так внутри всё перетянуло. И не пойдёшь ведь, не станешь мешать делам. Да и погода дрянная стоит, по-настоящему зимняя. Ветер такой, что даже во внутренний дворик не выйти. Не случилось бы вовсе шторма. Бьянка приоткрыла деревянную ставенку и окошко в гостиной. В лицо тут же плеснуло холодом и солью. И в доме промозгло. Не протопить. До чего злая нынче зима.

Только вечером, когда Козимо вернулся, Бьянка отогрелась. Её Козимо. Уставший, но нежный. Только её. Страсть затопила душу, как городские улочки высокая вода по весне. Бьянка сама себе дивилась. Что нашло? Козимо смеялся над ней тихонько. Дразнил, щекотал, целовал округлые плечи, а ей всё мало казалось. Только заполночь уснули. И так всю неделю. Будто подменили её. Будто кто ключик повернул, и открылась крышка у сундучка. И всё, что Бьянка до того в нём держала, выпуская понемногу, в один миг выплеснулось, полилось наружу. Тесно стало. Жадно. Так, что даже Козимо дивился.

– Какая ты у меня стала, – шептал он сладко и посмеивался. – Ластишься, будто кошка, и сонная такая же. Не тяжела ли ты, жена?

Бьянка тогда сперва удивилась, а потом задумалась. Как сама не догадалась? Совсем не подумала ведь, всё о Козимо тосковала, а потом… Недосуг потом было. Лекарь явился на другой день, догадку Козимо подтвердил. Бьянка оказалась в тягости. Козимо таким счастливым она ещё не видела. Разве что в день их свадьбы. Он всё подходил к ней, обнимал, клал руку на неприметный пока живот и смеялся так, что искорки в глазах блестели, будто вода на заливе в солнечный день. Бьянка тоже была рада, но как-то лениво. Всё больше спать хотелось, и мысли замедлялись, тяжелели вместе с телом. Но были они, как и прежде, лишь о Козимо. Казалось, так и проспит она до самого срока, но не вышло.

Одним утром город замер и затих. Вместе с грузами из-за моря приплыла беда. И что бы ни делали, как бы ни пытались уберечься, она вцепилась в него голодными крысиными зубами. Чёрная и страшная.

Город наполнился голосами. «Пестэ! Пестэ!» – восклицали одни. «Пестэ…» – в ужасе шептали другие. И все осеняли себя крёстным знамением. Говорили, божья кара пришла к ним в чёрном саване. Джозетта, наслушавшись сплетен от лавочников и других слуг, тайком пересказывала их хозяйке.

– Говорят, чёрный странник плыл на одном из кораблей. Угрюмый такой. Сидел всё тишком, не пил толком, не ел. А как к берегу пристали, так он ступил на мостовую и рассыпался сотней крыс, а те и разбежались в разные стороны. Так болезнь и появилась.

– И на чьём же корабле он приплыл?

Бьянка глянула на стену. Единорог посматривал тревожно, перебирал копытами, будто хотел вовсе соскочить с полотна и убежать из дому. «Виси уж, глупый зверь, – лениво подумала она. – Не до тебя теперь»

– Про это, синьора, никто не знает.

– Не знают, потому что не было такого. Чем болтать лучше бы помолились Мадонне-исцелительнице или Святому Себастьяну, – Бьянка открыла шкатулку, досадливо ссыпала туда перстни. Ни один теперь не лез на располневшие отекшие пальцы. Оставила только обручальный, продела в золотую цепочку, застегнула на шее. – Вот пойду и расспрошу отца. Он про все торговые корабли знает.

– Может и не было, а может и было. Только вам, синьора, лучше из дому пока не выходить, – Джозетта перекрестилась. – Синьор Козимо велел беречься.

– Знаю, – Голос у Бьянки тут же стал мягким, будто воск вокруг свечки оплавился. – Да я ведь просто дразню тебя, Джозетта. Говорят, будто всё это от миазмов, и сам воздух стал опасен. Весь дом теперь пропах благовоньями. Мне от них уже дурные сны снятся и тошно всё время.

Сны Бьянку и впрямь одолевали странные. То шла она по лесу, то листья ворошила руками. Будто искала в них что-то, а найти никак не могла. И везде, куда ни пойди, крутился чей-то смех. Голоса, женские и мужские, тихие и громкие, резкие и плавные, то бормотали что-то на чужом, казавшимся непривычно грубым языке, то сливались в беспрерывном хохоте. И тот бился Бьянке в уши, забирался в самую голову, душил волю, и ей хотелось тоже начать вот так смеяться, истошно, во все горло. Иногда же Бьянке чудились среди гущины зеленых листьев человеческие лица. В такие ночи она просыпалась, жалась к Козимо, чтоб прогнать морок, а младенец в животе пинался особенно сильно. И Бьянке казалось, что внутри неё не один, а целый десяток нерожденных детей, одновременно пинающих её своими ножками.

Козимо теперь и сам больше в доме сидел. Велел на порог никого не пускать. Даже с разносчиками из лавки слугам было приказано говорить через заборчик и махать перед лицом пахучими сушеными травами. Только это не помогло. Через две седмицы и в их дом пришла беда.

Первой свалилась одна из служанок. Джозетта говорила, та просто вышла утром на кухню, а у самой под самым горлом нарыв с молодое яблочко. Её тут же услали в пустую каморку, но было поздно. На третий день служанка умерла. Бьянка видела из окна, как спешно вытолкали за порог безобразное тело в черно-багровых пятнах, чтобы его подобрал могильщик. А к вечеру бубоны вылезли еще у троих слуг.

В тот день Бьянка молилась особенно истово. Лишь бы Козимо вместе с ней болезнь не тронула. А если заболеет Козимо, так и её пусть Бог приберёт. Ведь без Козимо разве сумеет она прожить? Испугавшись таких мыслей Бьянка тут же принялась креститься. Младенец в животе в тот вечер пинался сильней обычного, и в Бьянке впервые пробудилась вдруг такая нежность, какой до этого она не знала. Это же его, Козимо, дитя. Её любимого. Как же она раньше не понимала? Подумалось, что Козимо всё одно дитя любить будет, неважно, дочь родится или сын. Да и так только ближе к ней, Бьянке станет, привяжется навсегда уже.

Мысль эта грела душу, и Бьянка немного подуспокоилась. Вечером же так к мужу льнула, что тот не стерпел против запретов лекаря. Когда же Козимо уснул, утомленный страстью, Бьянка поднялась и приоткрыла окошко. Так жарко стало ей, так душно, хоть на дворе еще февраль. Прислонилась к ставенке, вдохнула морозную сырость, присыпанную солью, живот погладила. Взгляд упал на сухоцветы в серебряной вазе, и Бьянка нахмурилась, а в сердце пробудилась тревога. Страшная ведь болезнь вокруг. Слуги сидят притихшие, замолкают сразу, как её завидят. Но Бьянка всё слышит. Говорят, только с их улицы за последний месяц три дюжины мертвых вывезли. В голову полезло недоброе. Бьянка подняла глаза к чёрному небу.. Когда же это закончится, Боже? Чем она, Бьянка, могла так небеса прогневать, что и в её дом тоже пришла чума?

Она закрыла окошко и по привычке глянула на стену. Единорог покачал бледной головой, спрыгнул вдруг на каменный пол с громким цоком, и, зацепившись рогом за плотные нити гобелена, прямо по ковру потопал к ней. За ним тянулась распускающаяся нить. Бьянка протянула руку, но зверюга тут же отпрянула, а потом мягко боднула крученым рогом её живот. Как же он к ней подошёл? Она-то давно уже не дева, мать почти. Бьянка заглянула в волоокие, с тоскливой искоркой глаза, и всё поняла. Не к ней.

– Унес бы ты меня с Козимо отсюда. Подальше, туда, где нет опасности. Унесёшь? И дитя тогда спасётся, – зашептала она ласково, пальцы снова потянулись к бело-золотой гриве. Единорог покачал головой из стороны в сторону, но погладить себя позволил. Только из-за него. Из-за младенца.

– Почему? – спросила Бьянка.

Единорог кивнул в сторону постели, где спал наполовину скрытый тяжелыми шторами Козимо. Зверь ткнулся в её поясницу мягкой щекой, будто подталкивая к кровати. Бьянка насторожилась, запахнула разъехавшийся на животе халат, а потом подошла ближе. Присела на постель, протянула к Козимо руку и так и замерла. В темноте на шее его белела небольшая выпуклая шишка. Бьянка на миг даже дышать перестала. Как же так? Козимо, её Козимо. Не может этого быть. Разве не молилась она? Разве не просила за своего любимого? Разве провинилась хоть в чём-то страшном перед небесами? За что же тогда?

– За что?

Голос тихий, жалобный. Бьянка и сама-то не сразу поняла, что это она бормочет. Обернулась – за спиной никого. И холст пустой. Моргнула. Нет, на месте зверюга. Стоит, косится. Из глаза тоска немая сочится. Кожу сразу будто морозом обдало.

– Козимо…Козимо.

Нет. Не слышит. Ни шёпота, ни ласки не чувствует. Даже глаз не открыл. Только задышал сипло, неровно. Бьянка его нежно по щекам похлопала. Скользнули в вырез рубашки, огладили грудь горячие пальцы. Ничего. Бьянка забралась на постель, поворочалась неуклюже и легла рядом, обняла, прижалась. Всё равно теперь. Всё равно умирать вместе.

На другое утро проснулась чуть свет. За дверью слышались тихие причитания и плач. Тут же вспомнился вчерашний вечер и Козимо. Бьянка повернула голову и села. Да так резко, что шея противно заныла. Козимо беспокойно заворочался рядом. Над ключицей справа нависали уродливые покрасневшие мешки.

– Пить.

Бьянка сползла с кровати. Голова шла кругом. Она поморщилась, ухватилась за столбик. Едва отпустило, бросилась к столу, вылила в кубок остатки разбавленного вина, поднесла к пересохшим губам Козимо. Он пил жадно, быстро. Бьянка придерживала его голову, и душа её кровила от боли.

– Любимый.

Непослушные отекшие пальцы коснулись сухого, покрывшегося россыпью красных точек лба. Козимо на мгновение будто бы пришёл в себя. Зрачки его тёмных глаз расширились.

– Бьянка, да ты… – прохрипел он, взгляд скользнул вниз, на скрытый в складках халата живот. – Уходи. Уходи, пока не поздно.

– Поздно.

Бьянка покачала головой. Разве избежит она теперь болезни? Ведь она с Козимо всё время рядом была. Глупо надеяться. И молиться тоже глупо. Странно, но теперь такие мысли Бьянку совсем не встревожили. Раньше бы побоялась, креститься бы начала. А сейчас…

– Всё равно умирать. Так хоть вместе, – сказала она спокойно и на Козимо посмотрела. – Только вот… жалко, – Бьянка положила руку на живот.

Козимо ничего не ответил. Снова впал в забытье. Бьянка обхватила руками его горячую кисть и легонько сжала. Сколько она так просидела, Бьянка не помнила. Очнулась лишь, когда младенец внутри начал пинаться. Тут же и в дверь заколотили.

– Синьора! Синьора Бьянка! Отоприте же скорее!

– Джозетта, – прошептала Бьянка.

Пришлось встать, оставить Козимо.

– Я скоро вернусь, любимый, – прошептала Бьянка, погладила сухую, пышущую жаром щеку.

Взгляд упал на разросшийся бубон на шее. А потом Бьянка заметила и россыпь карбункулов на груди Козимо. Это означало только одно. Скоро. В дверь всё колотили, но Козимо не слышал. Так глубоко затянула его болезнь.

Бьянка побрела открывать.

– Принеси тёплой воды, поставь тут и уходи, Джозетта, – Бьянка махнула в сторону стенной ниши.

– Синьора Бьянка, на вас лица нет. Вроде не больны? – Джозетта подошла ближе, присмотрелась.

– Козимо заболел, – отрезала Бьянка.

– Ах, Господь Всемогущий! Синьор Козимо? А что же вы, синьора? Скорее пойдемте. Поберечься ведь надо, – запричитала Джозетта и потянула Бьянку за рукав тяжелого бархатного халата.

Бьянка молча выдернула ткань из пальцев бывшей кормилицы и упрямо повторила:

– Принеси тёплой воды. Я никуда не уйду.

Когда Джозетта снова постучала, Бьянка забрала расписанный посеребрённый тазик с подогретой водой. Рядом в нише стоял поднос с обедом и вазой с густо пахнущим сухоцветом. Бьянка поморщилась, но поднос тоже забрала. Вдруг Козимо есть захочет? Самой ей отчего-то было совсем неголодно.

К ночи явился доктор, до того прокуренный ладаном, что Бьянка не выдержала – приоткрыла окно, завешенное вощёным холстом.

– Что вы, синьора? Закройте скорее. Миазмов напустите! – возмутился доктор. Оказался он совсем молодым. Пожалуй, не старше самой Бьянки. Видно из тех студентов, что вызвались врачевать в надежде набить вечно пустые карманы.

Бьянка притворила окошко. Спорить с ним глупо, хоть ей сырой воздух с канала был приятнее душных курений.

В здравии и болезни, в счастии и несчастии… Слова всплыли сами, и Бьянка бездумно шагнула вперёд, взяла истончившуюся руку Козимо в свою. Студент закончил осмотр и лишь покачал головой. Большего ей и не нужно было. Бьянка молча кивнула ему и сделала знак затаившейся у дверей Джозетте, чтоб та тоже уходила.

– Что же это, синьора Бьянка… Всё? — пробормотала служанка, едва доктор ступил за порог.

Бьянка не ответила. Всё смотрела на Козимо. Он гляделся совсем бледным и дышал слабо-слабо.

– Синьора, давайте сведу я вас в дом к синьору Джулио? Он поутру опять человека за вами посылал. Пока не больны, так, даст Господь, и обойдётся?

– Нет, – покачала головой Бьянка. — Ты иди, если хочешь, а я тут останусь.

Пальцы ласково огладили горячую ладонь Козимо.

– Да как же я вас брошу? Помилуй вас Боже за такие слова, синьора! Да и слуг-то больше не осталось. Одни мы с вами.

Одни. Только теперь Бьянка сообразила, что и впрямь никто к ней, кроме Джозетты не заходил, а сама она уже и забыла, когда покидала спальню последний раз. Взгляд привычно скользнул по старому гобелену. Единорог моргнул, с тоской покосился на Джозетту, покачал головой. В листьях расшитой яблони позади него всё сильнее проступали лица. Они, как и прежде, что-то бормотали и посмеивались, но Бьянка всё также не понимала ни слова. Сердце недобро ёкнуло.

– Джозетта, подойди.

Когда служанка приблизилась, неловко стискивая в пальцах накинутый на плечи платок, Бьянка сказала:

– Я знаю. Можешь не таиться больше.

– Синьора, так давайте я с хозяином посижу, раз уж так? А вы, коль не больны, то отправляйтесь в дом к синьору Джулио. Он о вас позаботится.

– Нет, – Бьянка качнула головой и коротко вздохнула. Протянула руку, коснулась кудрявых волос Козимо. — Вы оба теперь больны, стало быть, и мне недолго осталось. Да и вдруг отца заражу? У них-то в доме пока обошлось — всего пятеро умерло.

Они помолчали немного. Джозетта побрела к камину, сунула в огонь последние поленья.

– Пойду ещё принесу, синьора. Да поесть чего раздобуду. Ваш отец недавно корзину отправил.

Под вечер еле перебиравшая ногами Джозетта приволокла соломенный матрас и положила на ковер, подальше от окон, в которые уже третий день подряд стучал назойливый мелкий дождь. Опять высокая вода будет. Только что, будто бы, зима терзала холодами. Бьянка и не заметила, как на смену ей пришла весна. Интересно, увидит ли Козимо лето? А сама она? Нет, наверное. Не будет у них больше ни лета, ни зимы. Ничего не будет, кроме царствия небесного. Только заслужили ли они и это? Раз грехи людские столь велики, что чума обрушилась на них наказанием с небес, так может это потому, что никто не достоин попасть туда?

– Тут буду, синьора. И не спорьте. Пока могу, с вами останусь и помогать стану, – вырвала ее из мыслей Джозетта.

Бьянка легонько тряхнула головой. Что за мысли странные ей лезут в голову. С Джозеттой спорить не стала. Не было на это сил. Козимо становилось всё хуже, и ходить за ним ей одной было трудно. Живот отчего-то начал расти как-то очень уж быстро, сделался тяжёл, или это просто она, Бьянка, совсем счет дням потеряла? Разве не к лету дитя должно родиться? Так ведь доктор сказал.

Ночью спалось плохо. Едва провалилась в сон, опять оказалась в каком-то лесу, а вокруг всё деревья. Лиц Бьянка больше не боялась. Пусть себе смеются, глядят и бормочут. Только сегодня что-то будто бы было не так. Бьянка шла, плутала, как всегда выискивая тропку, что выведет её из проклятого леса, голоса вокруг не умолкали, и живот отчего-то тягуче заныл. Только теперь говорили лица в листве не на том странном грубом языке. Теперь слова их звучали знакомо.

– Помощь? Помощь?

– Помощь, – устало кивнула Бьянка, ощутив сквозь сон, как младенец мягко пнул ее под ребра.

Она шагнула к ближайшему дереву. Дикая яблоня с мелкими плодами, среди которых проявлялись незнакомые лица, затрепетала, точно от ветра. Бьянка протянула руку и коснулась ствола. Лица разом замолчали. Одно из них потянулось к Бьянке и зашептало что-то ей на ухо. А потом она проснулась. Лоб покрыла испарина, живот вновь противно заныл.

– Джозетта, – тихо позвала Бьянка. — Я...кажется, я…

Старая служанка не сразу откликнулась, а когда подошла, кое-как поднявшись со своего тюфяка, у Бьянки похолодело на сердце. На шее Джозетты виднелись карбункулы. В свете свечи они казались темными, почти черными.

– Простите, синьора Бьянка, – служанка виновато понурила голову, вокруг усталого лица повисли растрепанные пряди. Джозетта поморщилась, потерла виски, а потом принялась медленно, еле ворочая руками, поправлять подушки и помогать Бьянке сесть.

– Не бойся, голубка моя, – бормотала Джозетта, будто позабыв, что Бьянка давно уже не малое дитя. — Не оставлю тебя. Хоть бы только небеса не прибрали меня раньше.

Старая служанка помолчала, переводя дух, и покачала головой:

– Пойду, воды согрею… За что же нам такое наказание? Больные вокруг, до синьора Джулио даже и послать некого. Ох...да и дитя… Рано. Доктор-то говорил к лету, а теперь только март. Ох, что будет.

Бьянка едва ли слушала её. Боль была пока совсем слабой, но все одно от неё голова становилась тяжелой, будто соломой набили. Служанка заковыляла к двери, держась за стены. Единорог провожал её скорбным взглядом. Он поглядел и на Бьянку, а вместе с ним прорезались и уставились на нее из тёмно-зеленых шёлковых нитей гобелена знакомые любопытные лица. Они уже не шептали, не смеялись, лишь глядели с интересом и будто бы жалели её. Бьянке хотелось спросить, правда ли всё то, что они обещали ей во сне, но рядом вяло дёрнулся Козимо, и она забыла обо всём остальном.

– Любимый…

Бьянка больше не плакала. Она знала, что будет дальше. Ей бы только выдержать, только бы спасти его, Козимо, дитя. Их. А дальше, если эти болтливые лица не соврали…

Больно было долго. Так долго и так сильно, что Бьянка запуталась во времени. Не замечала, день ли теперь или ночь. Да и не до того было. В редкие минуты забытья она замечала Джозетту, которая сидела на краешке кровати, держась за столбик, и тихо шептала молитву. Рядом со старой кормилицей стоял единорог, а за ним вновь тянулись длинные зеленые нити. Светлые, точно первая трава, темные, будто густая чаща, яркие, как изумруды на ее любимом ожерелье. Нити сползались вместе, переплетались с каждым ее, Бьянки, криком и стоном, росли вместе с её болью. Перед глазами кружил хоровод болтливых лиц из снов. Они молчали, тихо шептали что-то, и в шепоте этом Бьянке чудилось утешение.

– Обещайте...обещайте...Козимо и я… – выла она не своим голосом, вцепившись зубами в подушку, а Джозетта отирала ей лицо и крестила трясущимися пальцами.

Козимо лежал тихо. Лишь вздрагивал иногда, когда она кричала. Бьянка порой тянулась в забытьи к его руке, но Джозетта скрутила и привязала к изголовью простыню, сунула ей в руки, велела тянуть, когда будет больно.

А потом всё закончилось. Старая кормилица положила Бьянке на грудь маленький теплый комок и велела снова тужиться, чтобы вытолкнуть послед. Лица таращились на неё теперь со всех сторон и вновь оживлённо болтали, а единорог подошёл ещё ближе. Он тихо фыркнул, и лица замолкли. После сил у Бьянки совсем не осталось. Устала. Так устала. Успела лишь взглянуть на Козимо, даже не поняла, живой ли он ещё? Дышит ли? Младенец у неё на груди заворочался, закряхтел недовольно. Бьянка коснулась, машинально погладила маленькую голову с темным пушком ослабевшей рукой и начала проваливаться в сон.

Рядом хлопотала Джозетта. Движения ее казались Бьянке медленными, точно само время вокруг засыпало.

– Синьора! Синьора Бьянка!

Сухие шершавые пальцы коснулись её лица, возвращая в реальность. Бьянка кое-как открыла глаза. Над ней склонилось осунувшееся лицо кормилицы, будто разом постаревшее на десяток лет. За плечом её белела в полумраке то ли раннего утра, то ли сумерек морда единорога. Вокруг него, тихо перешептываясь, толкались в вышитой листве гобелена лица.

– Дочка у вас, синьора, – Джозетта тяжело дышала. — Ты уж дождись, голубка моя. Я к синьору Джулио пойду. Силы оставят, так и поползу. Нельзя тебе тут одной...а мне...скоро уж...

Бьянка лишь кивнула, и Джозетта ушла, спешно ковыляя к двери. Как только на ногах до сих пор держалась?

Крохотные пальчики ухватили Бьянку за ворот пропотевшей насквозь рубашки. Всё тело было липким и будто бы чужим. Только теперь Бьянка почувствовала, как отчетливо пахнет в воздухе кровью. Она вяло погладила ребёнка по голове. Дочка. А Козимо как же? Повернув голову, Бьянка всмотрелась в его неподвижное лицо. Жив?

– Козимо...любимый…

Голос совсем охрип. Бьянка кое-как переложила младенца на середину постели, повернулась на бок, застонав от боли. Дитя закопошилось, размахивая кулачками. Бьянка протянула руку, жадно ухватила Козимо за пальцы. Холодные.

Как же так? Плакать и кричать сил больше не было, и Бьянка подняла голову. Яблоня с гобелена пологом разрослась над кроватью. Расшитые листья мягко трепыхались, точно от легкого ветра, и казались совсем настоящими.

– Я готова, – прошептала Бьянка, встретившись взглядом с одним из лиц, таращившихся на нее из густой зелени, и сжала руку Козимо. Повернулась напоследок к белой морде, с тоской глядевшей на нее в потёмках. — Сбереги её. Отец придет...должен прийти… Джозетта обещала.

Бьянка коснулась пальцами губ, потом дотронулась до щеки младенца. Дочь. Их с Козимо дитя. Может, будет на него похожа. Если случится обещанное чудо, если выживет. Лица вокруг вновь заговорили, затараторили на её родном языке вперемешку с тем другим, непривычным и режущим слух.

– Любимый, – тихо выдохнула Бьянка, вложила свои пальцы в остывшую ладонь Козимо и закрыла глаза. По телу пошло странное тепло. Перед глазами замелькали, будто в лихорадочном бреду, воспоминания. Точно река её жизни двинулась вспять, потекла обратно, в самое раннее детство. В растревоженной раненой утробе что-то проклюнулось, потянулось на волю. Поползли по венам гибкие ветви, пробились сквозь пальцы свежими зелеными нитями, оплели их с Козимо руки.

Где-то хлопнула дверь, по давно не полированным ступеням торопливо застучали каблуки сапог. Девочка беспокойно закряхтела и открыла глаза.

– Бьянка! Дочка!

Взлохмаченный, небритый, в криво застегнутом камзоле, синьор Джулио бросился к кровати. Посередине, на простынях, перепачканных потом и кровью, лежал закутанный в чистую рубашку младенец. Он осторожно взял ребёнка на руки. Крохотная ручка дёрнулась, на мгновение разжимая кулачок. К ладошке прилипли два крупных семечка. Странные, таких синьор Джулио даже в далеком Китае не видел. Он зачем-то сунул их в карман и, неловко покачивая дитя, уже без надежды в голосе, позвал снова:

– Бьянка?

Дом отозвался мёртвой тишиной.