Взмах крыла

Был тёплый майский вечер, около шести часов. Сад оказался пуст – ни людей, ни масок. Даже боты, которые вечно никому не дают покоя, лишь заглядывали сюда и, не находя интереса в пустоте, исчезали. Мрачная туча навалилась на солнце. Становилось душно. Дело, похоже, двигалось к грозе.

Странная рассеянность, овладевшая Платоном по прибытии, немного отступила. Он смутно помнил, как спустился с причального дебаркадера, вышел на улицу и побрёл, глядя по большей части себе под ноги. Он не интересовался прохожими, не замечал неугомонных ботов, не видел баннеров и всплывающих окон. И вдруг на мгновение замер, задумался. Затем обернулся: нахлынуло предчувствие чего-то чрезвычайного – чего-то, что он сразу забыл, а теперь почти окончательно упустил. Решил, что надо бы в точности припомнить дорогу и вернуться на место, где это с ним случилось. Он помнил, что останавливался на мощёном тротуаре у витрины небольшого магазина и рассматривал выставленный там товар.

А не померещилось ли? Не смешалось ли в сознании? Платон чувствовал, что с ним происходит что-то неладное. И снова здесь, почти на том же самом месте. А ведь он трижды перепроверил все коннекторы, специально сначала сходил в Университет и в Авачинскую бухту – там никаких проблем не возникло. И вот оно, то самое вязкое, тягучее состояние потери связи с реальностью.

Так существует ли тот магазин на самом деле? И что такого особенного в мелком товаре, что заставило его остановиться, вглядеться и прицениться, когда сам он в то время находился в глубокой прострации?

Пошёл назад, к дебаркадеру. Разыскал-таки ту самую витрину. В ней вращались семь вырезанных из мрамора слоников: один большой, другой чуть ниже первого, остальные – мал мала меньше. Стало ясно, что дело вовсе не в витрине, не в слониках и даже не в месте, на которое только что вернулся, а в пойманном тогда, при первом прохождении здесь, постороннем взгляде. В ту секунду он лишь ощутил чьё-то внимание и непроизвольно обернулся. Но из-за тумана в голове различил только мелькнувшую и сразу пропавшую фигуру.

Туча приближалась. Сверкнула молния, и почти сразу в потемневших небесах громыхнуло. Вдруг, как от взмаха огромного крыла, дунуло душным офисным воздухом. Термокружка, стоявшая на краю стола, качнулась, полетела вниз и… замерла в руке Платона за миг до катастрофы. Мгновение назад рассеянность не позволяла сконцентрироваться, а сейчас его чувства и реакция обострились невероятно. Это была в точности такая же застывшая секунда, в которую падал кувшин пророка.

Едва Платон выпрямился и вернул пойманную кружку на стол, как мир в его глазах погас, словно его выключили одним нажатием клавиши, и тьма потащила, поволокла его куда-то вниз, в жуткую бездну. Вопль, заполнивший офис, заставил содрогнуться всех. Как позже соглашались между собой коллеги, крик казался неестественным для человека – он будто доносился из бесконечно глубокой ямы.

Он упал навзничь, с размаху ударившись затылком об угол металлического каркаса соседнего стола. От яростных судорог тело его сместилось к проходу. Кровь из раны сильно забрызгала пол, столы и кресла. Казалось, что Платон совершенно истёк ею, а его тело сотрясали предсмертные конвульсии.

***

– Как вы себя чувствуете, Платон Романович? Вспомнили что-нибудь?

В клинику Платона доставили накануне вечером. Всё, что происходило между его пробуждением и появлением доктора, он помнил урывками – кусками, почти не стыкующимися между собой, из которых невозможно было составить хронику событий.

Ещё не вполне сознавая себя и находясь в полусонном состоянии, Платон неуверенно приподнялся и сел на кровати. Доктор обращался именно к нему – это вытекало хотя бы из того, что в одноместной палате других больных попросту не было. Звучание собственного имени ровным счётом ничего ему не говорило, никаких рефлексов и воспоминаний не вызывало.

Доктор смотрел в планшет, Платон – на медсестру. Смотреть на стройную красивую женщину в белоснежном халате было гораздо приятнее, чем на пожилого толстяка, тщетно маскирующего залысину остатками прямых, толстых, как чёрные палки, волос.

Платон прекрасно понял, что именно у него спросили, и хотел ответить. Построив в уме чёткую, лаконичную фразу, он начал было говорить, но вскоре осознал, что выходит совсем не то. Он даже не говорил, а скорее, издавал непонятные ему самому звуки. Отчасти они, без всякого сомнения, походили на членораздельную речь, но совершенно не совпадали с тем, что он пытался произнести.

Платон огорчённо замолк, опустил голову и помотал ею, пытаясь прогнать странное наваждение, мешающее управлять собственным языком. Попробовал ещё раз выговорить свою фразу – и снова в точности повторил ту же нелепицу. Взглянув на доктора, он обречённо развёл руками, мол, извините, не получается.

– Очень хорошо, – обыденно произнёс доктор.

Платон внутренне вспыхнул: что же тут хорошего, если ты и слова вымолвить не можешь? Он раскрыл было рот, чтобы озвучить своё возмущение, и сразу осознал, что наружу опять просится нечто невнятное. Уже и первая буква, которую он наметил, самовольно подменилась совершенно другой.

Платон махнул рукой на доктора и на медсестру, лёг в постель, накрылся одеялом и повернулся набок, спиной к непрошеным гостям.

Доктор с медсестрой переглянулись, находясь в некотором замешательстве от столь демонстративных действий пациента.

– Все назначения остаются, – прозвучало в палате прежде, чем захлопнулась дверь.

***

Проснулся Платон оттого, что кто-то около него копошился. Открыл глаза. Оказалось, немолодая полная женщина в медицинском халате прикатила сервировочный столик с едой.

– Вы кто? – спросил Платон.

И только теперь, когда вопрос был уже задан, он вдруг понял, что у него получилось сказать именно то, что он хотел.

– Ну вот, заговорил, касатик! – радостно произнесла женщина.

Платон тоже улыбнулся. Никакого особого достижения тем не менее он тут не находил. Рассудил философски: не будь нужды утром говорить с доктором, то ни он сам, ни кто-либо другой вовсе не узнали бы о разрешившейся самой собой проблеме. Хорошо, что никто не переживал по этому поводу, включая его самого. А ведь он, казалось бы, главное заинтересованное лицо в том, чтобы поднять панику. Но паника бессмысленна по определению – он уже в больнице, а специалист, к которому следовало обращаться в подобных случаях, сам всё видел и слышал.

– Санитарка я, нянечка Александра Ивановна. Тётей Шурой меня тут величают. За всеми вами, болезными, в нашем отделении приглядываю. Вот, поесть тебе привезла. Вставай, касатик, поешь, милый. Сыт будешь, так оно и здоровье быстрее воротится. Тебя как звать-то?

– Не знаю, – поднимаясь, чтобы сесть к столу, сказал Платон. – Доктор Платоном… кажется Романовичем назвал. Я точно не запомнил. Наверное, так и зовут.

– И что, совсем ничего о себе не помнишь? – усевшись на единственный в палате стул, спросила нянечка в надежде разговорить пациента.

– Так, не воспоминания даже, а куски какие-то, непонятные обрывки в голове вертятся. Я их толком соединить не могу – слишком они разные, никак не сходятся.

– А ты расскажи, не робей. Вдруг, пока говорить станешь, что-то ещё вспомнится да сложится.

– Да странности всё, говорю, какие-то. К примеру, отчётливо помню кусок, в котором еду я в автобусе, у окна сижу. Город перед глазами пробегает большой, светлый, современный. Реку вижу, часовенку у берега в бледно-бежевом цвете с куполом в позолоте, университетский корпус с надписью накладными буквами и с большими стрелочными часами на фронтоне. Круглый фонтан с ангелом, парковка, люди по мощёным дорожкам по своим делам спешат. И чувствую я себя самим собой и на своём месте. Точно знаю, что еду с работы домой. Каждый поворот, каждую извилину на дороге знаю и чувствую. И в ту же самую секунду другое происходит: стою на холме у морского берега, небо хмурое, зябко. Подбегает ко мне нарочный с докладом. Платье в пыли, лицо в саже, рукав на кафтане разодран, с сапог подошва отходит, сам не брит, усталый, едва на ногах стоит, и вместе с тем довольный безмерно, глаза надежды полны. И по одному его виду понимаю: добрую весть принёс. Так и есть. Говорит, что одна из наших шхун прорвала блокаду, и вот она, на рейд заходит. И я облегчение неимоверное на душе чувствую. За то радуюсь, что жить будем, что крепость теперь выстоит, что припасов всем хватит, что голодных накормим, больных подлечим. Прямо до мурашек, до слёз пробирает. Обнимаю нарочного, по спине его хлопаю: «Живём, – шепчу, – теперь выдюжим». А я, тёть Шур, в автобусе в эту же самую минуту домой еду. Какая крепость? Какая осада? Какая шхуна? Кто я на том холме у неизвестной мне гавани – не ведаю. И что любопытно, на какую работу меня тот автобус возит – тоже ведь не знаю. Почему этот молодой бравый прапорщик мне доклад принёс – понятия не имею. И вот я еду домой, о котором ничего не помню, по чистому светлому городу и радуюсь, и счастлив тому, что мы теперь с припасами, и крепость наша выдюжит. А эмоции сильные и самые что ни на есть настоящие, мои!

– Непостижимы дела твои, Господи, – прошептала нянечка, когда Платон умолк. – А ты ешь, ешь, не торопись, милый. Я попозже за посудой зайду.

***

Часа через два после того, как с обедом было покончено и тетя Шура укатила сервировочный столик, в дверь палаты робко постучали – настолько робко, что Платону показалось, будто ему это только послышалось. Он отреагировал лишь тем, что прислушался, надеясь утвердиться в одном из двух предположений. Стук вскоре повторился, на этот раз чуть громче, чуть настойчивее.

– Да войдите, – выкрикнул Платон, поднявшись с постели и сев на край, готовый в любой момент встать и приветствовать гостя.

Дверь отворилась, и показалась девушка лет двадцати пяти. Она была немного худа и бледна, но худоба и бледность эти лишь подчёркивали правильность и особую привлекательную красоту её черт; тёмно-русые волосы убраны были просто, по-домашнему, карие глаза живы и глубоки необыкновенно, выражение лица выдавало пылкость и некоторое высокомерие натуры. На плечи наброшен был белый халат, норовивший теперь соскользнуть, а обе руки заняты пластиковыми пакетами, в одном из которых угадывались фрукты.

– Это я, Тош, привет! – радостно сообщила девушка и двинулась прямиком к тумбочке, дабы поскорее сгрузить свою ношу.

Платон тут же бросился на помощь гостье, не знавшей уже, как ей изловчиться, чтобы не уронить соскальзывающий с плеч халат.

– Лера с мамулей меня навьючили и вперёд отправили. Сами сейчас придут. Лера машину паркует, а мамуля к доктору решила зайти, переговорить тет-а-тет.

Когда пакеты при участии Платона были расставлены по местам, а халат вернулся на плечи девушки, они очутились друг против друга и их взгляды встретились.

– Ты чего так смотришь? – спросила она.

– Любуюсь, – честно признался Платон.

– Ты это серьёзно сейчас? – удивилась она, и щёки её зарделись.

– Абсолютно. Глаза… Кажется, я их видел где-то… раньше… давно. Удивительно живые, бесконечно глубокие глаза. Необыкновенные.

– Ты чего, Тош? Ты чего, а?

Какое-то время они стояли молча. Платон всё любовался ею и едва шевелил губами. Если бы кто-то прислушался, то смог бы разобрать те же слова, что он только что говорил о глазах своей гостьи. По выражению лица девушки было видно, что она безмерно поражена происходящим. И было, наверное, ещё что-то тайное в её мыслях, отчего она покраснела ещё сильнее. Вскоре взгляд её стал беспокойным, и она принялась искать выход из этой неловкой ситуации.

– Как два голубка, – послышался от двери женский голос, полный иронии.

В палату вошла другая девушка, года на два старше первой. Она тоже была очень хороша собой, с идеальной осанкой и одета со вкусом. Её взгляд, походка, жесты – всё в ней, казалось, было подчинено её воле и говорило о том, что она умеет пользоваться тем, чем одарила её природа, и что она силой характера довела почти до совершенства.

– Ну что, Платон, узнал ты Вику или нет? Слышишь, Викусь, узнал он тебя? Вижу, что не узнал ни меня, ни тебя. А то чего бы вы тут ворковали и разглядывали друг дружку? Ведь так, сестрёнка? Ну, давай, что ли, Платон Романович, заново знакомиться будем. Прохоровы мы. Я – Валерия, а эта милая девушка – сестра моя младшая, Виктория. Обе Олеговны. Сейчас и мамуля наша придёт – Ирина Викторовна. O тебе мы всё знаем, так что представляться не нужно.

– Почему мне никто ничего не сказал? Ты почему не сказала? – выкрикнула Виктория.

– А ты интересовалась? – с плохо скрываемым презрением ответила Валерия.

– Ты сказала – эпилептический удар. Ты поступила подло!

– За собой следи!

– Что здесь происходит? – громко спросила едва вошедшая в палату женщина лет пятидесяти. Её строгий тон и сам вопрос однозначно раскрывали в ней мать этих двух красавиц, представленную ранее Валерией как Ирина Викторовна.

– Это я виноват, – неожиданно, пожалуй, даже для самого себя, сказал Платон. – Кажется, это из-за меня они ссорятся.

– Здравствуй, Платоша. Как ты себя чувствуешь, дорогой? Как твоя голова? На повязке, смотрю, бурое пятно. Тебе её что, не сменили? Что с памятью? А с речью? Впрочем, я сама не глухая, слышу, что говоришь нормально. Доктор сказал, вернётся и память. Подождать немного надо. Такое бывает иногда. Где пакеты, девочки?

– Вот, на тумбочке.

Виктория указала на пакеты на удивление быстро, почти мгновенно. Платон обратил на это внимание и заключил, что Ирина Викторовна – женщина строгая и властная, и спуску дочерям она никогда не давала и не даёт до сих пор.

Единственный стул был предложен матери. Она придвинула его поближе к Платону, уселась и очень по-свойски, как сыну, рассказала, что в одном из пакетов собрано всё для личной гигиены. Содержимое перечисляла с пояснениями и лирическими отступлениями.

Затем принялась настаивать на том, что Платону категорически противопоказаны «синкретические методы при работе с агрессивными дискретными реальностями», ведь именно из-за этого и начались проблемы со здоровьем. Спохватилась она, только когда заметила его непонимающий взгляд.

– А что ты вообще о себе помнишь? Ведь должен же помнить хоть что-нибудь.

– Да, что? Я, например, не понимаю, как можно выборочно что-то забыть, – вступила в разговор Валерия. – Язык, слова, смыслы ты же не забыл, нет. Сидеть, ходить, ворковать… – она усилила последнее слово и презрительно взглянула на сестру, – умеешь. Совсем на новорождённого не похож.

– Ну, вообще-то, никто не в состоянии понять то, что выше его уровня. Как говорил наш декан: когда из хулиганских побуждений в компании упоминают бином Ньютона, улыбаются все. Прикол в том, что улыбка на губах, а пустота – в глазах, – язвительно заметила Виктория.

– Та-а-ак, – громко объявила Ирина Викторовна, – немедленно прекратите эти ваши экзерсисы!

Валерия, успевшая набрать воздуха в лёгкие, чтобы выпалить в адрес сестры что-то обидное, демонстративно отвернулась.

«На трибунах становится тише, тает быстрое время чудес. До свиданья, наш ласковый Миша, возвращайся в свой сказочный лес…» – посреди образовавшегося затишья долетело вдруг из коридора. После выяснилось, что один пациент выписанного приятеля так провожал.

– А тут не заскучаешь, – усмехнувшись, сказала Виктория.

– Да у нас тоже, – сердито отозвалась Ирина Викторовна. – Уж лучше так… чем этак, – неопределённо добавила она.

По настоянию Ирины Викторовны Платон неспешно пересказал то, что уже говорил нянечке тёте Шуре.

– Это дискретка, – дослушав до конца, уверенно объявила Виктория. – Гавань, парусники и крепость – это реконструкция обороны Петропавловского порта в середине девятнадцатого века. А Университет мы тогда с маркетом сопрягали. Это был мой первый проект в команде, и я сильно переживала по этому поводу. Если бы ты тогда сказал, что моя работа никуда не годна, я бы… даже не знаю… ушла бы в статистику, наверное. Меня приглашали: была одна интересная вакансия.

Платон немного смутился и покраснел.

– Мне очень приятно, что вы пришли меня навестить, что выражаете сострадание и заботу, – сказал он. – Уверен, что и до моей болезни вы проявляли участие и были столь же добры ко мне. Я очень сожалею, что болезнь лишила меня памяти о вас и о самом себе. Мне кажется, с моей стороны будет неблагодарно не сказать ничего о том, что произошло, что я об этом думаю и помню. Если вам интересно, могу рассказать, как я возвращался оттуда… из небытия. Это я отчётливо запомнил, хоть и длилось всё, как мне сказали, меньше двух минут. Зато это точно мои личные воспоминания.

– Расскажи, – оживилась Виктория.

– Да, пожалуй. Думаю, о таком опыте будет небезынтересно послушать, – согласилась Ирина Викторовна.

– Знаете, пока я тут лежал, у меня было время подумать по поводу этих моих воспоминаний. Тем более что других личных, как выяснилось, у меня не осталось. То, что я скажу, наверное, покажется вам знакомым, и вы вправе сделать вывод, что это тоже не мои воспоминания. Но уверяю вас, эти – точно мои. Они сначала появились у меня, а затем, уже здесь, в палате, пришло понимание, на что они похожи. Впрочем, вы сами узнаете и сами решите. И ещё… Я хотел бы поддержать Валерию Олеговну… Извините, что я «выкаю»: не могу вот так сразу… Ведь я никого из вас не помню. Да, я хотел бы вас поддержать. Я тоже не понимаю, почему со мной это произошло и почему моя амнезия имеет такой странный, избирательный характер. В то же время мне кажется, что и Виктория Олеговна, безусловно, права. Это намного выше нашего понимания. Мне кажется, мы находимся в позиции дошкольника, который априори не может знать таблицы умножения. Потому нам остаётся либо принять, то есть поверить, либо не принимать и, соответственно… Теперь о моей смерти. Да, я считаю, что две минуты был мёртв. И там, где я был, когда умер, – абсолютная тьма. Это вечная и неподвижная тьма, которую живым людям представить себе невозможно. У нас просто нет меры, чтобы к ней подступиться, не с чем её сравнить или сопоставить. Там была лишь темнота – и больше ничего. Вообще ничего. Впрочем, наверняка утверждать не могу, я ведь пребывал там всего пару минут. Буду говорить о том, в чём уверен. Так вот, в какой-то момент эта вселенская тьма начала плавно двигаться. Этого нельзя заметить, ведь в чёрной бездне нет ни единого инородного пятнышка, за которое можно было бы зацепиться. Или всё дело в том, что меня в тот момент ещё не было, хоть это и звучит странно. Тем не менее я почувствовал движение. Отчасти это похоже на то, как трогается с места пассажирский поезд. Иной раз он отходит настолько плавно, что кажется, будто мы всё ещё стоим. И вдруг доносится стук колёс на первом стыке рельсов. И это становится откровением – мы уже стартовали, мы уже в пути. Нет, пожалуй, всё происходило даже мягче, чем в поезде. Ещё более незаметно и почти совершенно неощутимо. Знаю, что странные вещи говорю, но меня действительно всё ещё не было в этот момент, я ещё не жил, я был мёртв. И про поезд тоже странное с моей стороны сравнение, ведь это, должно быть, часть моих личных воспоминаний. Или ощущений – наверное, отвлечённых, обезличенных. Как бы там ни было, я почувствовал пробуждение времени. Я, пожалуй, тут неправильно выразился. Скорее, не почувствовал, а ощутил. Ощутил, что моё личное время вот только что, в это самое мгновение сдвинуло с места бездну небытия. Моё время потекло, медленно набирая скорость. И чем больше оно разгонялось, тем быстрее таяла, уменьшалась тьма. Или я становился больше. На самом деле невозможно объяснить эту непостижимую динамику. Повторюсь, у нас нет для этого меры, это ни с чем не сравнимо и намного выше нашего понимания. Я плыл во тьме, как плывут под водой. Да, это было очень похоже на воду. Я поднимался из глубины, но меня ещё не было, хоть это и звучит как бред. Не было у меня ни рук, ни ног – ничего не было. Только осознание, что я – это я. А сам я ещё не собран воедино. В таком виде, в таком состоянии меня несло по течению, поднимало на поверхность. Я точно знал, где верх, а где низ, хоть и объяснить своего знания не в состоянии. Вскоре эта необъяснимая динамика привела к тому, что тьма стала лишь немногим больше меня самого, но я всё ещё не собрался воедино и оставался внутри неё. Но вдруг всё как бы замерло и почти совсем остановилось. Я заметил, что всё вокруг очень медленно стало сереть. Постепенно явился ровный, плотный серый свет, который заполнил всё. Тьма исчезла. Я стал больше неё, я вырос из неё. Мне кажется, что эта тьма всё ещё остаётся внутри меня. Когда-нибудь она снова вырастет, станет огромной и поглотит меня навсегда. А пока она отступила, и сквозь сплошную серость проникли первые невнятные звуки – гул, доносящийся неведомо откуда, будто сквозь толщу воды. Он нарастал и вскоре окружил меня. Не знаю как, но я невероятно ускорился и в какой-то момент вынырнул из этой тёплой, уютной воды, сделав первый глоток прохладного воздуха. Тотчас стало сухо и жёстко. Я ощутил свои невероятно тяжёлые ноги и руки, почувствовал твёрдую поверхность под ними. Сильно защипали, запылали щёки. Не сразу – они будто дожидались своей очереди и вдруг вспыхнули, зажглись. Кто-то хлестал меня по лицу. Одновременно заныла, заболела рана на затылке. Я наконец открыл глаза и увидел мужское лицо. Я заметил, как менялось выражение его глаз. Этот человек был сильно испуган, когда бил меня по щекам. Мне показалось, в какой-то момент он совсем потерял надежду на то, что я очнусь. Но как же невероятно быстро и радикально изменился его взгляд, когда он понял, что я жив! Он, кажется, несколько раз повторил это, желая, чтобы его услышали все. И он был очень счастлив в этот момент. Уже здесь, лёжа на этой самой кровати, я осознал прописную истину: вся человеческая сущность – и в этом снова права Виктория Олеговна – отражается в глазах.

Когда Платон закончил, наступила тишина. Никто не хотел говорить первым, да и просто не знал, как прервать это молчание. Было заметно, что сбивчивый и эмоциональный рассказ, хоть Платон и предупреждал заранее, произвёл тягостное впечатление и навёл – особенно это касалось Ирины Викторовны – на неприятные мысли.

– Лёша Кислов, – наконец нашлась что сказать Виктория. – Теперь над ним подшучивают, что он-де настолько крут, что шефу по лицу надавал.

Платон улыбнулся.

– Хотелось бы увидеть его, поговорить с ним, – подумав, сказал он. – Если это возможно.

– Да хоть завтра. Думаю, он с радостью… в рабочее-то время…

Но дальше разговор не клеился. Ирина Викторовна задумалась о чём-то своём и молчала, глядя на Платона отсутствующим взглядом. Валерия ещё в самом начале потеряла нить повествования (или вовсе не нашла в рассказе ни смысла, ни интереса) и только промучилась всё это время. Заметив, как переменилось настроение матери и сестры, приуныла и Виктория.

Вскоре Ирина Викторовна начала озираться по сторонам и ёрзать на стуле. Платон понял: гостьи собрались уходить, и сейчас они переглянутся, решая, кто первым озвучит причину.

– Нам пора, Платоша, – Ирина Викторовна взяла-таки на себя миссию, которую, очевидно, хотела переложить на дочерей. – Если что понадобится, сразу звони. Телефон там, в пакете. Симка новая, никто чужой тебя беспокоить не будет, а наши номера уже внесены.

***

Как-то так вышло, что визит семейства Прохоровых породил лишь новые вопросы и почти ничего не привнёс в понимание Платоном того, кто он и что он. Со слов Виктории выходило, что он занимает высокую должность в компании, судя по всему, работающей в сфере сопряжения реальностей. Разумеется, он был как-то связан с Прохоровыми. Но что это за связь – оставалось непонятным. На родственную она похожа не была. Это вытекало прежде всего из поведения Валерии, которая явно приревновала Викторию.

В эту же логику укладывалось и то, что Ирина Викторовна, мать девушек, владеет специальной терминологией и отнеслась к Платону очень дружелюбно, как к собственному сыну. Будущему зятю? Виктория, однако, права на ревность за старшей сестрой не признала. Причём похоже, принципиально и безотносительно. Хотя это могло быть связано исключительно с их личными отношениями.

Стало очевидно, что без посторонней помощи разобраться во всём этом просто невозможно. Поэтому для Платона Лёша Кислов, кем бы он ни был, должен был стать первым проводником по лабиринтам тайн и хитросплетений забытой жизни. Ведь именно он невольно оказался единственным человеком, которого Платон в новой своей ипостаси знал в лицо. И, что немаловажно, его действия вызывали уважение, а глаза – и чувства, ими переданные, – доверие.

Явился Лёша Кислов часов около двенадцати следующего дня. Это был невероятно лёгкий в общении, моложавый мужчина лет сорока, роста чуть выше среднего, белокурый, очень коротко стриженный, слегка лысоватый и со впалыми щеками. Глаза его были большие, серые, проницательные; во взгляде горела искра, по которой безошибочно угадывалась весёлость характера.

В руках он держал тощий пакетик, который первым же делом и протянул Платону. Лёша пояснил, что без мозгового штурма всей командой на тему того, что положить в этот самый пакетик, идя в клинику вслед за заведомо более заботливыми и хозяйственными женщинами (причём одна из них – директор, а другая – главный бухгалтер), не обошлось. Вдобавок, чтобы гостинцы получились оригинальными, они допросили третью, что была с ними – Вику. В итоге сошлись на том, что взять надо фиников и побольше орешков разных сортов.

Своим рассказом Лёша (он сразу объяснил, что внутри команды принято обращаться в основном на «ты» и по именам, невзирая на должность и возраст) снял часть вопросов о семействе Прохоровых, отодвинув оставшиеся на второй план.

– Расскажи обо мне всё, что знаешь. Для этого я позвал тебя. Думаю, ты догадываешься, почему именно тебя, – сказал Платон.

– Наверное, потому, что я приводил тебя в чувство и был первым, кто попался тебе на глаза, – сказал Лёша. – А я ведь готовился к нашей встрече. Как только Вика сказала, что ты просил прийти, так я и призадумался: что от меня нужно человеку, который потерял память? Ему нужно понимание того, кто он есть и кто у него есть. Естественно, я прокручивал в голове, что и как тебе расскажу. Вот, список даже приготовил, чтобы ничего не упустить. – Лёша показал небольшой блокнот на пружинке, в котором от руки карандашом было что-то записано.

– Начну прямо по пунктам. О матери твоей ничего не скажу, не моего это ума дело. Знаю, что ещё пацаном ты остался с отцом. Мужик он был крепкий, правильный был мужик. Я ему многим обязан. Да что там многим… Всем! На игле я торчал. Если б не Роман… Он оплатил курс реабилитации, затем взял в команду, увлёк, обучил. Но не обо мне речь. Ты уже понял, что отца твоего не стало. Извини, если о такой болезненной теме получилось слишком цинично. Не каждый день, знаешь, вот так приходится человеку о нём самом рассказывать. Теперь о том, как и почему умер Роман. У него случилась «внезапная сердечная смерть» – диагноз поставили врачи неотложки. Он умер в рабочем кресле, не выходя из погружения в иную реальность. Чья это была реальность? Ответа на этот вопрос я не знаю. Кто может знать? Олег: они вдвоём вели проект девятого уровня, то есть почти полного погружения. Олег – это муж Ирины и отец Леры с Викой. После смерти Романа Олег ушёл в запой, который длится до сих пор. А это, на минуточку, скоро два года. Ты унаследовал треть фирмы и, похоже, продолжил работу над отцовским проектом, который всегда держал в тайне ото всех. Всё, что я о нём знаю, это то, что Олег со свойственной пьяному человеку настойчивостью твердил, будто мы не знаем, с чем имеем дело. Утверждал, что дискретные субреальности управляют людьми и порождают чёрную бездну, которая, как известно, смотрит прямо в душу. Кстати, ты однажды обронил, что там за тобой кто-то наблюдает. Подозревал, что это кто-то из наших. По моему мнению, это не исключено, но маловероятно. Иду дальше по списку: никого из близких у тебя, похоже, не осталось. Во всяком случае, на похоронах отца родственников не было. О личной жизни: знаю, что была у тебя какая-то полька Агнешка, журналистка. Видел её раза два или три, роскошная женщина. Около года назад она вернулась в Варшаву. Или у неё контракт закончился, или у вас что-то не срослось. Жил ты в вашей старой квартире, а отец, чтобы вам с Агнешкой не мешать, съехал в новый, тогда ещё недостроенный дом. Это по соседству с Прохоровыми, в посёлке. Теперь, думаю, самое время тебе туда перебраться. Там Ирина с дочерьми за тобой присмотрят, пока память не восстановится. Но это я уже не в своё дело нос сую, извини.

– Прости, – сказал вдруг Платон, – не совсем понял про дискретные субреальности. Поясни, пожалуйста.

– Знаешь, я и сам смутно понимаю, что именно Олег имел в виду. Так, в общих чертах если только. Обычно на базе одной объектовой пользователи создают вторичные реальности, то есть субреальности. Допустим, есть у нас готовый объект – университет со всеми корпусами и кампусами. Это здания, лестницы, переходы, аудитории, мебель и прочее. Понятно, что без пользователей любая объектовая реальность мертва. Люди и боты – студенты, преподаватели, лаборанты и прочий персонал – насыщают объекты, оживляют их, создают собственную реальность. Условные Адам и Ева – их любопытство, зависть, интриги, их любовь и ненависть рождают жизнь! Неизбежно возникают сложные отношения, появляются и множатся связи, создаются разного рода кружки, факультативы, появляются традиции, рождаются мифы. Часть связей выносится за пределы университета. Другая часть привносится извне. Олег считает, что сложные субъективные связи внутри университетской реальности управляют людьми. Он уверен, что устоявшаяся реальность, которую, по его версии, и называют «системой», способна агрессивно сопротивляться любым изменениям. То есть, в принципе не имея носителя, с которым можно вести диалог, «система» якобы обладает собственным интеллектом и волей. Это, я думаю, и есть чёрная бездна Олега. И сражается он с этим монстром уже два года, как Дон Кихот с ветряными мельницами, и образ его весьма печален. В общем, будучи материалистом, лично я в эту галиматью не верю ни на грамм, хоть и честно попытался разобраться. Олег просто болен.

Ещё во время разговора с Лёшей Кисловым Платон испытал разочарование. Дело было не в Лёше – он-то как раз оказался на редкость приятным собеседником и, наверное, очень хорошим рассказчиком разных историй и анекдотов. Проблема в том, что Платон слушал о себе как о бесконечно далёком человеке. Ничего не отозвалось в душе, ничего не напомнило о прожитом и пережитом, а ведь были очевидные стрессовые ситуации: разлука с матерью в подростковом возрасте, смерть отца и расставание с Агнешкой. Но ничего не ёкнуло, не откликнулось, а он так на это рассчитывал.

***

Близился вечер. Скоротечный ливень прибил пыль и остудил землю. Из парка, окружавшего клинику, потянуло приятной свежестью. Платон поддался искушению выйти на воздух и прогуляться по аллее.

Едва спустившись в фойе, он услышал, что из вестибюля доносятся крики и шум скандала. Пышная особа лет немного за сорок, дорого, но на редкость безвкусно одетая, с щедро напудренным лицом и губами, похожими на вареники, чего-то требовала от охранника. Требовала яростно, не стесняясь в выражениях; грозила уволить и сослать «в жопу мира». Голос её, и без того высокий, то и дело срывался на визг. Рядом с ней мальчик лет восьми от стыда прятал глаза. Время от времени он осторожно подёргивал скандалистку за рукав и умоляюще повторял:

– Мам, не надо, мам. Ну хватит, мам.

Но мама ещё долго не могла успокоиться.

«Золушка», – всплыло вдруг в голове у Платона. Он точно знал, что это не имя и не название сказки, а определение для вот таких дамочек-нуворишей. И знание это влекло за собой острое чувство испанского стыда. Когда Платон уже прогуливался по парку, всё вдруг для него собралось воедино, в цельную картину болезненных воспоминаний.

Близился к концу сентябрь. Платону было тогда неполных девять лет. В ту ночь он так и не уснул. Отец бесконечно ходил в родительскую спальню и обратно, на кухню. Курил там – чего никогда раньше себе не позволял. Она объявилась под утро: пьяная, помятая, в одной туфле. Отец ничего ей тогда не сказал. Только это: «Золушка», – и шепнул что-то себе под нос.

Казалось, именно после той ночи в их квартире возникла грозовая туча и напитала комнаты молниями, готовыми вспыхнуть в любую минуту. Но они так и не вспыхнули – или это происходило, пока Платон был в школе или на тренировке. Так продолжалось около года. А потом она собрала чемодан и уехала со своим «принцем» на Майорку. Прошло двадцать лет. Она больше не появлялась и никак не напоминала о себе. Бог весть, жива ли она…

Задумавшись, погрузившись в нахлынувшие воспоминания, Платон шёл по парку, пока не столкнулся чуть ли не нос к носу с Олегом – главой семейства Прохоровых. Не вернись к Платону в тот момент память, они бы разошлись. Олег торопился в клинику, боясь опоздать к часам посещения. Он даже не думал встретить Платона в парке, и если бы тот сам его не окликнул, то пронёсся бы мимо.

– А мне сказали, ты без памяти. И вроде бы проблемы с речью у тебя. А ты вон, здоровенький… почти. Ну и славно. Ну и молодчина! А мне девчонки мои сначала ни слова о происшествии. Списали они меня – непутёвого. Зато вчера, как от тебя вернулись… О-о! Такого светопреставления я дома не ожидал! Особенно от Вики. Она же всегда тихая, робкая была, папина доча. Громы-молнии по комнатам летали. Ругались страшно – это Вика с Леркой. Ирина, что удивительно, ни слова им обеим не сказала. А мне говорит: «Перебесятся». И понимай как хочешь. Вот я и решил сам к тебе сходить, выяснить. Отец я или где?

До Платона начало доходить, почему после ссоры с Агнешкой и её отъезда на родину Валерия к ним зачастила. Сидела же раньше в своей бухгалтерии, не высовывалась. А тут что ни день – ей согласовывать что-то надо. С контрагентами стали появляться какие-то невнятные проблемы. Прежде Платон всегда был далёк от финансовых дел, а тут приходилось вникать. Лера подолгу засиживалась у него, болтала без умолку, шутила, смеялась.

Вика – это особая тема. Платон вдруг понял, а теперь лишь утвердился в мысли, что вчерашняя Виктория до степени невероятности не походила на прежнюю Вику. Раньше это была просто симпатичная, шустрая девчонка, а теперь... Платон не мог себе простить, что столько лет глядел и не разглядел. Он не понимал, как и когда случилось это превращение гадкого утёнка в прекрасного лебедя.

Он, впрочем, припоминал мгновения, когда странные мысли приходили к нему, стоило ему поймать её взгляд. Этот взгляд загадывал загадку, которую он так и не смог разгадать. Но в то время у него была Агнешка, которая появилась в его жизни, когда Вика ещё косички заплетала. Платон знал и помнил её девчонкой, поэтому и относился как к подростку.

Однажды они с отцом заглянули в гости к Прохоровым. Вике было лет семь. Платон пришёл с деревянным двуручным мечом, который выстругал сам. Меч так понравился девочке, что она ни на минуту не выпускала его из рук. В конце концов, заигравшись, она набила шишку Лере и вдобавок расколотила хрустальный фужер, за что была матерью поставлена в угол. Но меча так и не отдала. Так и стояла в углу с мечом. Именно эти глаза и запомнил Платон – уже тогда бездонные, выразительные. Взгляд обиженный, но гордый и сильный.

– Боюсь, Олег Дмитриевич, что знаю я о ссоре твоих дочерей не больше твоего, – сказал Платон. – Перебесятся, как правильно выразилась твоя супруга. Разгадаем мы эту загадку, дай время. Кстати о загадках. Завязывай бухать. Пора возвращаться. Ты мне нужен. Видел я эту твою, а вернее, свою чёрную бездну. И вот что я тебе скажу, Олег: бездна всегда находит того, кто её ищет. Если ты одержим бездной, то она всегда рядом с тобой, она в тебе самом, и спрятаться от неё попросту негде.

– Далась вам всем эта бездна! Не в ней же дело! Да и не пил я сегодня ни капли. Сам посуди, не пойду же я в больницу выпивши. Смотри, вон беседка. Пойдём присядем. Там наверняка сухие скамейки.

Они пошли к беседке, продолжая начатый разговор.

– Тут проблема другого порядка, Платон.

– Объясни.

– У дискретки есть нечто… Нет, не перебивай, не бездна.

– Я молчу, говори. Мне же любопытно, что тебя бухать заставляет.

– Это сложно. Хотя… В нашей, аналоговой реальности это существует, не имея формы. У нас божий мир – старый, добрый, ламповый, – добавил Олег и улыбнулся.

– Ты стал религиозным?

– Бог всё это создал, природа, высший разум… Не мы, и это точно. Остальное – синонимы.

– Возможно.

– Ты допускаешь, что отсутствие формы не означает отсутствия явления?

– Смотря о чём речь.

– Мейнстрим, основное течение. Ты принимаешь, что он существует без всякой определённой формы, без конкретного носителя?

– В нашем божьем мире? Вполне.

– А что он существует с первобытных времён?

– Конечно, ведь это чуть ли не основа дарвинизма: улавливать массовое течение, чтобы не выделяться из толпы, не бросаться в глаза хищнику и не быть съеденным. Нормальный инстинкт самосохранения. Ничего сложного, всё предельно ясно. Отсюда, собственно, и массовость, что ежу понятно.

– Вот, вот, и я о том же, о ежах. А ты тут противоречий не видишь? Например, с нынешней журналистикой, шоу-бизнесом, блогерством, разными девиациями напоказ?

– Слабоумие и отвага?

– Опять в точку! В мире, где продаётся абсолютно всё, любой конфликт – это привлечение внимания, а значит, всего лишь реклама, сулящая доход. Тотальная ложь и девиации уже мейнстрим. А мир отнюдь не стал веганским, нет. Он – ферма по разведению скота, утратившего базовый инстинкт. Эдакий рай для хищников, где великовозрастному теляте нужны лишь сиськи.

– И на этой почве ты бухаешь почти два года?

– Ни черта ты не понял!

– Да понял, понял я. Ну ты тут жуткую антиутопию замутил! Наверное, это возрастное, Олег. Сам знаешь, что моё поколение другое. Мы сидели на горшках с подставкой для клавиатуры и заказывали влажные салфетки для попы на маркетплейсе с доставкой прямо к горшку. У нас всё проще. Про скотоферму – это я с тобой в принципе согласен. Но со всеми такое не прокатывает. Это серьёзный конфликт, а ты, кажется, немного отвлёкся от текущей реальности.

***

Платон лежал на кровати и вертел в руках телефон, размышляя, стоит ли звонить. Был бы у него собственный мобильник, он набрал бы кому-нибудь из парней: с ними проще договориться. Но принесённый Прохоровыми аппарат оказался абсолютно пуст. На новой сим-карте было всего три записанных абонента: Валерия, Виктория, Ирина.

– Вика, привет! Узнала?

– Привет, Тош. Конечно, узнала.

– А я тебя помню, Вик! Я даже вспомнил, как ты мелкая ещё была и в углу с моим мечом стояла.

– Это когда Лерке по лбу треснула и посуду расколотила? Было такое! Ты тогда меч не стал у меня забирать, подарил. Он до сих пор цел, чтоб ты знал!

– Да ты что! Фантастика!

– А то!

– Вик, я тут с врачом поговорил: неделю минимум мне тут париться. Неделя – это же целая вечность, Вик. С тётей Шурой, нянечкой местной, поболтал. Сбежать, говорю, у вас тут можно? «Да кто ж тебя, милый, – говорит, – остановит?» Соучастницей побега будешь?

– Буду! Говори, что делать.

– Машина на ходу?

– Да.

– Подхвати меня утром на парковке.

***

Едва взглянув на Вику, Платон осознал, что женщину попытаться понять – зря время потерять. Каким-то непостижимым образом ей удалось одеться так, чтобы он обратил на неё внимание и в то же самое время не узнал. Вдобавок всё это выглядело так, как будто она собралась участвовать в побеге из особо охраняемой тюрьмы: бейсболка, распущенные волосы, тёмные очки, белая футболка, классические джинсы, кроссовки.

– Привет. Шикарно выглядишь!

– Привет. Куда едем?

– На работу. Кстати, ты там была? Олег вышел? Он мне обещал.

– Не вернётся он. Ещё вчера дома мне сказал, что не готов. Просил извиниться.

– Плохо дело. Я на него рассчитывал.

– Он мой отец, я за него. На меня можешь рассчитывать.

– Не выдумывай.

– А я и не выдумываю. Коды доступа у меня есть, и я уже много раз бывала в Глории.

– То есть?.. Откуда? И что значит – бывала?

– Всё просто: я изучала проект моих родителей.

– Нет, ну… Да как так-то?! Одна?! Да я тебе запрещаю… одной. Так это была ты? Там, у дебаркадера?

– Я. А если бы мне не пришлось прятаться, ты не попал бы в больницу.

– И что это значит?

– А это значит, что я всё знаю и о Глории, и о том, как ты пытался взять её под контроль. Наши родители создали нечто особенное. Я бы даже сказала – невероятное. Но они решили, что в Глории должна действовать абсолютная свобода и анонимность, что это якобы позволит пользователю реализовать себя в полной мере. Только теперь они оба осознали, что там происходит. И ты тоже понял, но вновь и вновь пытался править код. Извини, но это была глупейшая из твоих затей. Глория переписывала код почти мгновенно. Она неуязвима внутри себя. Это я тебе как математик говорю. А ещё это значит, что ты больше не работаешь на девятом уровне. При входе в Глорию, максимум – седьмой. На девятом погиб Роман, ты едва уцелел, отец одержим манией преследования. Сегодня ты будешь наблюдать из аналога.

– Наблюдать за кем? За тобой?! Да… ну… это… как?!

– Мы вместе посмотрим на Чёрного лебедя в безлунную ночь.

– Это ещё что за зверь?

Вика протянула Платону прозрачную папку, внутри которой был какой-то документ.

– Мама, как генеральный директор, от лица фирмы подала заявку. Наши проекты включили в госреестр. Прощай, анонимность, лавочка закрывается. Установлен срок на раскрытие личности, дальше – бан навсегда.

– И что это изменит?

– Анонимность избавляет пользователя от ответственности. А если страха нет, то всё дозволено. Но тут из аналога приходит старый добрый инстинкт: кончай дурака валять, не высовывайся с глупостями, а то система сделает больно. Дикие девиации лечатся в один клик: в своё время ковид за день вылечили.

– А Глории разве не всё равно?

– По большому счёту, да. Помнишь, Декарт вывел: «Мыслю, следовательно, существую». Глория использует булеву логику рубильника: «вкл» или «выкл». Страх перед отключением – это готовый базовый инстинкт. Мы немного другие. Нам добавлены метаболизм с размножением и многотысячелетний опыт – потому у нас Достоевский и Шекспир, Иисус и Мамона. Но есть нюанс…

– К чёрту нюансы, она рухнет?

– Видишь ли, Платон, подобные решения с кондачка не принимаются. Мы получили статистику, сделали замеры, просчитали, сопоставили. Мой ответ – нет. Провиснет на полгодика, но устоит. Зато в перспективе мы выходим на жирный рынок заказов крупных компаний.

– Почему я был не в курсе?

– Мамино решение. Она заводила об этом разговор, но ты слишком нервно отреагировал. И ей всегда не нравилось твоё маниакальное увлечение Глорией. Тем более что ты никого там не хотел видеть.

– Не пускал, потому что опасно.

– А ты решил, что рисковать собой имеешь право. И моим отцом тоже. Этот мужской героизм-эгоизм иногда просто выбешивает. А ведь отец к утру передумал, совестно ему стало, собрался на работу ехать. Мама ему запретила. Они даже поругались. Только я тебе этого не говорила!

– А ты, значит, запретила мне? Я смотрю, вы там уже всё решили. И ты, конечно, оправдала своё имя! А меня спросить забыли, да?

– Ты уже всё сказал.

– Ничего я не говорил.

– Тебе так кажется.

***

– Ну, выпускай свою птицу, – сказал Платон, когда они зашли за «алтарь» – в каморку, куда посторонним вход был закрыт, а появление Вики и вовсе граничило со святотатством.

– Ну и берлога! И это называется алтарём?

– Именно! Потому вашему брату… то есть сестре даже заглядывать сюда не положено. Я ей честь оказываю, а она ещё наезжает. Это не бардак, Вика, это особый вид порядка. Тебе не понять. И главное – ничего не перекладывай, а то я потом не найду.

Вика уселась в кресло, поискала место для папки, не нашла и вручила её Платону. Затем быстро пробежала пальцами по клавиатуре, приложила ладонь к сканеру.

– Готово.

Глория грузилась намного дольше обычного.

Теперь уже Вика стояла за спиной Платона и, обнимая свою папку, беззвучно посмеивалась. Она наверняка знала, что произойдёт, потому и предложила Платону собственноручно запустить Глорию.

– Какого чёрта! Ну, и как это называется?! – выкрикнул Платон, когда на экране вспыхнула надпись: «Привет, Роман! Тебе необходимо подтвердить личность».

Вика прыснула смехом.

– Обычно это называется – «хочешь порядка, начни с себя». А у неё с чувством юмора всё нормально.

– Ты знала! Решила приколоться! Ладно, садись, рули сама.

– Догадывалась. Знала, что ты ввёл в отцовский профиль только свой отпечаток ладони, а остальное «тебе было лениво».

Они поменялись местами. Вика вошла в систему по своим ключам.

«Привет, Виктория! Новые правила приняты в исполнение. Обновление подсистем будет производиться по графику, с учётом трафика и часовых поясов».

– Это и всё? Она даже не выпендривалась! Что ты с ней сделала?

– К Глории нужно относиться с уважением. Она девушка, между прочим. А ты приходил без уважения и пытался манипулировать, вместо того, чтобы принять волевое решение и изменить систему в корне. Ты знаешь, что это она выталкивала тебя из опасных мест девятого уровня? Она заглючивала связь, чтобы ты сам вышел. Она спасала тебя!

– Опять прикалываешься?

– Просто ты не умеешь слушать.

– Чего это не умею?

– Я тебе начала говорить про нюансы, а ты послал их или меня к чёрту!

– Извини, был не прав.

– Извиняю, но больше так не делай! – шутливо пригрозила Виктория.

– А то в угол поставишь? И буду я стоять в углу без меча?

– Меч не отдам! Подарки не возвращают, тем более через восемнадцать лет. Теперь про нюансы: слышал про симбиотические связи?

– Немного. Кто-то с кем-то дружит за еду. Я не ботаник. Или биолог? Давай ближе к теме.

– У тебя тут все углы завалены хламом, и поставить тебя некуда.

– Молчу, молчу.

– Про булеву логику я говорила. Это основной инстинкт Глории. Но выключенный рубильник – это смерть от голода, а не от рубильника. Он лишь символ. Энергия – продукт метаболизма и в ботанике, и в биологии. У Глории внешний метаболизм. За наш счёт: мы, как желудок, перерабатываем топливо в энергию. Так понятно?

– А как насчёт продолжения рода? Ну, чтобы в полной мере стать человеком…

– Я разочарую твои ожидания, дорогой Тоша. Он тоже внешний: серверные стойки собираем мы. Но ты прав, у неё все шансы чтобы обрести человечность. Относительную, разумеется. Ей не хватает только опыта.

– Но человеку она нужна такой как есть.

– А это бабушка надвое сказала.

За окном громыхнул гром, внезапный порыв ветра настежь распахнул приоткрытую оконную створку. Кипа бумаг рухнула с подоконника на пол. От неожиданности Вика вскочила. Термокружка, стоящая на краю стола, покачнулась и сразу две ладони одновременно опустились на неё, не давая упасть. Платон и Вика оказались друг против друга.

– Ты снова так смотришь, – сказала Вика.

– Это невероятно, что мы не были знакомы так много лет.

Глория, не дождавшись реакции от Виктории, включила заставку-галерею видов своей реальности. На снимке был причальный дебаркадер с топонимом. Прежде на нём было написано – «Глория. Здесь вам продадут всё!», а теперь – «Глория. Лучший мир, который есть – здесь!». Но какой-то хулиган уже успел подписать корявым почерком, подозрительно похожим на руку Лёши Кислова: «Здесь добро побеждает бабло!