Фосбери-флоп Леньки Свешникова

Шел Ленька Свешников по Подпросам. Сутулый, хромой, косой, но глазастый до невозможности, как будто Бог ему на всякий случай выдал лишний угол зрения.

Глазищи у него – один вдаль глядит, другой в бок поглядывает, потому Ленька сразу видит больше, чем положено обычному человеку. Люди-то смотрят, а не видят, глядят, а не понимают, а Ленька все видит, даже то, что лучше бы и не видеть вовсе.

Шел он по Подпросам давно обрушенным, обжитым руинам, что когда-то городом именовались, да кто теперь помнит? Кирпич врозь, стекло в прах, бетон будто погрызли, а кто погрыз – неизвестно. А среди развалов лачуги стоят, перекособоченные, внутри люди живут и вроде как не замечают, что все вокруг разрушено.

Язык у подпросцев чудной: говорят обломанно, рваными фразами, ровно как и их дома, покосившиеся и недоделанные.

– Знаешь, у Пелагеи сынок-то опять… ну, это… вывернулся в Сороколестнице, – горланит одна бабка на перекрестке другой.

— А что ж не вывернуться, — буркнула та в ответ, — коли башня к нему не с умом, вот и вышла промашкою.

Другой человек слушал бы и не понял, а Ленька понимал. Он как будто мир слушал не ушами, а сердцем.

У Подпросцев старшинство было наперекосяк устроено. Старший не тот, кто умный, сильный или нужный, а тот, у кого под мышкой дощечка с нацарапанным номерком повыше. Жителям давали эти номерки и каждый сиял цифрой, что показывала, до какой ступени Сороколестницы им удалось дотянуться. Табличку им давали словно медаль за терпение и выносливость.И чем номерок выше, тем человек выше делался. Так сказано было когда-то, еще до Разверзлы, что «так надо», ну и все. С тех пор так и повелось.

Идет, скажем, мужик кожа да кости, глаза в пол, а на дощечке у него жирное «24». И все: сразу понимают главный он в округе. Хоть, может, и слова толком выговорить не способен, а все равно главный.

А рядом баба идет крепкая, кабана бы с ног свалила, руки как жерди, а на дощечке жалкое «3». И тоже все ясно: ни шагом поперек, ни словом против. Он старший, она подчиняйся. Таков у Подпросцев закон.

Или вот у обгорелого перекрытия двое спорят: старик с номером «14» и парень молодой с номером «12». Молодец, рукастый, мог бы старика и в землю вдавить. А нет, старик вышел в разборе победителем, по номеру. И тот, молоденький, стоит стиснув зубы, но молчит, порядок соблюдает.

Ленька хмыкнул, губу закусил, свою дощечку опасливо зажал, и пошел дальше. Дороги треснутые, миллионы камней кругом, крыши перекрученные. Тоска куда ни глянь. Мир здесь жил по нелепым правилам.

Ленька жил тихо, будто и не было его. Люди глянут и сразу взгляд отведут. Мешал им его косой глаз: собьет с толку, спутывает, у них мозг и не настраивался. А Ленька все видит чужое, свое, и то, что другим вовсе не давалось. И номерок у него был самый низкий, почти подпол «1». Сразу ясно становилось: никто он, низеныш, а таких в Подпросах за людей не держат: глядят сквозь них, будто на пыль под ногами, и обращаются так же без счета, без имени.

И имелся у Леньки в Подпросах лютый враг. Ну как лютый, просто невзлюбил он Леньку с детства, и все тут. Звали его Скверин, и носил он на дощечке свое «37» гордо. Старший, он был из тех, у кого и номер высокий, и нрав такой, что видно: до Разверзлы мог бы начальником какого нибудь «Красмаша» работать. Широкий, бритый, ус кирпичом, голос скрипучий. Глянешь, и сразу понятно, спорить с таким себе дороже.

Скверин Леньку ненавидел открыто, не церемонился. За что? Да за все. За то, что Ленька видел больше, чем положено. За то, что думал иначе, «вкривь». За то, что не соглашался молча. Для Скверина такие и были лютые враги.

«Покривец этот низеныш, – говорил он про Леньку остальным, «идет покриву, как будто что-то скрывает»

Стоило Леньке показаться Скверину на глазаа, как тот сразу вспыхивал.

— Эй ты, кривоглазый покривец… сквер мне, опять шастаешь, где не велено. Кого спросил, чтоб можно?

Глаза у него темнели, наливались злой хворью. Он хватал Леньку за шиворот и швырял на холодные плиты так, будто хотел землю через него пробить.

— Чего молчишь, кривой? Думаешь, наперед хитрить? Думаешь, свои обходы прочел? Таким, как ты, тут не место, понял ты?

– Понял… – выдыхал Ленька, чувствуя, как под кожей поднимается горячий синяк.

– Вот и ладно. Запомни: лезть кривому туда, куда Старшие не велят, – не смелость. Глупость это.

Ленька терпел и молчал. Знал: ответь – хуже будет. Со Сквериным спорить, все одно что камню шептать, чтоб размягчился.

Люди смотрели на Леньку и не видели и только Скверин один видел его слишком хорошо, и от этого Леньке еще горше на душе становилось.

Горько жилось Леньке Свешникову в Подпросах, горько и гадко. Мир вокруг серость да сырость, лужи масляные, люди косые, ветер по завалинкам.

Но у Леньки свой тайный антидот от всей этой пакостной жизни имелся. Берег он его пуще зеницы.

Звали тот антидот Август ИИ Приблизительный, сам себе имя выбрал, сам и носил. Никто его так не звал, окромя Леньки: для прочих он оставался просто железюкой на шпыньках, безымянной, как всякая дрянь подпроская.

Внутри у него поршни, датчики, огоньками тлеющие, кудель-мудель проводов будто паутинка цветастая. А мыслил он светло и ясно; только метафоры у него выходили чудные: длинные, кривобокие, непонятные никому, кроме Леньки.

И вот за такие-то метафоры Ленька его и любил. Они спасали хоть чуть-чуть, хоть краешком от сырого Подпроского дня.

Где иной человек медный контакт разглядит, тусклый и бездушный, там Август ИИ Приблизительный видит «сердечную жилу, уставшую от одиночества». Ржавый шарнир? Для него «сустав старого воина, пережившего тысячу войн». А уж когда процессор перегревался, он говорил, что это: «мозг, вскипел от притока новых чувств». И чудилось Леньке, что Август не железюка вовсе, а как человек, хоть и чудаковатый.

Август ИИ Приблизительный был единственной Ленькиной отдушиной. Только перед ним Ленька глаза не прятал и чувствовал себя тепко. Глянет, бывало, робот своими стеклянными гляделками, да шагнет шатко на шпыньках и внутри у Леньки тепкость разливается, ровная такая, будто теплую ладонь кто положил на сердце и держит, греет, не дает замерзнуть в этом подпроском безвременье.

Так и жили они, вдвоем против всей житейской мокроты.
А жизнь в Подпросах тягучая и вязкая, будто патока. Иной раз засосет так, что хоть кричи, хоть камни жуй – не выберешься. Но Ленька держался. Август рядом. И оттого мир становился хоть на щепотку, да светлее.

Люди в Подпросах огрызались на жизнь, на друг дружку, на ветер, на кособокие стены своих халуп. У них способ существования был прямой, как рельса, грубый, без затей и фантазии. Если не работает – бей. Не понимаешь – ори, чтоб аж птицы с проводов падали. Если уж совсем невмоготу – беги.

Вот стоит, к примеру, мужик, долбит молотком по генератору, тщится завести, авось лампочка загорится. А генератор только кашляет металлическими искрами и плюется маслом. Мужик же лупит еще сильнее:
— Работай, холера! — и дубасит, пока ржавая обшивка не разлетается в труху.

А вот женщина канистру воды тащит на второй этаж разболтанной хибары. Каждый раз ногу расшибает о тот же самый сломанный кирпич. Но убирать кирпич? Да зачем? Привыкла жить через спотыкание. Так тут принято: обошел препятствие значит, слабак.

Двое пацанов тянут провода к старому трансформатору. верят: «Загудит! Станет светло!» И не важно им, что трансформатор внутри пустая жестянка, ржавая и давно умершая. Мальчишеская мечта светит ярче всякой лампочки, и этим только и держится их маленький мир.

Август стоял в сторонке на своих шатких шпыньках и наблюдал за всем этим сразу во всех спектрах, видимых-невидимых. Он видел сразу на двух уровнях: физическом где масло капает и железо трескается и другом, поэтическом, где смысл не всем понятен с первого разу.

— Человек, Ленька, — произносил он глубокомысленно, — как токарный станок без питания: вертится, скрипит, но ничего не производит. И все же не сдается.
И в его металлическом нутре эти слова звучали трогательно, до щемоты.

Но не всем такое было по вкусу. Были у Августа ИИ Приблизительного тоже враги. А вернее один общий враг на двоих с Ленькой.

Стоял как-то Август на бетонной площадке возле рухнувшей телевышки и сочинял стихи о Великой Сети, в которую, к слову сказать, давно уже никто толком не верил. Так, бабки у костра вспоминали, что когда-то по проводам текли слова и картинки, а теперь только туман да тишина.

Август гудел тихо, в основном для себя самого философствовал, чтобы не заржаветь:
— Мир… как перекрученный провод.
Дергай, не дергай,
искры не будет.
Живем, а будто в обрыве.
Шум есть,
смысла нет

И тут Скверин вырос как из-под земли, будто его сама злоба породила. Увидал он Августа и заорал так, что бетон дрогнул:
— Опять железюка стихи свои чешет, сквер меня! Ты кому читаешь, консерва? Кто тебя слушать-то будет?!

Август повернул к нему голову медленно-медленно, скрипя шарнирами, и не из-за презрения вовсе, просто механизм древний и заедал.

— Я разговариваю.. с миром, — произнес он тихо.

Скверин фыркнул::
— С миром он разговаривает. Мы тут воду корытами таскаем, трансформаторы из трухи лепим, а этот — мыслелягушка, чтоб его. Философ нашелся… тьфу!

Он шагнул ближе, ткнул Августа кулаком в металлическую грудь.
— Ты тут лишний, железюка. Страшный. И думать тебе никто не давал.

Лампочка на голове у Августа дрогнула, вспыхнула, так бывало, когда он нервничал:.
— Любая система, что боится иного… обречена на короткое замыкание, — сказал он уже тише.

Скверин метафор не понимал. Они для него были как ядовитые ягоды - яркие, да несъедобные. Он замахнулся, нацелил кулак.

Но тут Ленька появился из-за бетонных плит. Один глаз у него прямо смотрит, второй вбок, значит, все видел наперед. Шагнул ближе, ни слова не сказав.

Скверин ткнул Леньку в грудь так, что тот согнулся пополам.
— Опять приперся, низеныш! — гаркнул он и дернул Леньку за рубаху.

Ленька едва успел ухватиться за Августа, чтобы не грохнуться. Скверин снова занес кулак. На этот раз уже над парнишей. Удар свистнул, бетон под ногами застонал. Ленька рухнул на колени, Август завалился на бок, треснул по швам, вскрылся.

Из нутра его выпорхнули провода, поршни, ламели, словно кишки от червя. Сплетения, кудель-мудель, вся железная душа наружу вывалилась.

Скверин фыркнул, сморщился:
— Фу! Гадость мерзкая… сквер меня… — сплюнул он, глядя на робота и хромого пацана, лежащих на земле.

Ленька закашлялся, согнулся, как спичка надломленная. Август тихо щелкнул шарнирами . И никто, кроме них двоих, не увидел, как на одно короткое мгновение они стали маленькими, уязвимыми, точно двое потерянных детей посреди холодного, скрипучего, никому не нужного мира.

Лежа на холодном полу, Ленька думал, каким был мир до Разверзлая и хотел верить, что когда то в Подпросах опять станет тепко.

Разверзлай был тот самый страшный день, когда небо треснуло, и мир впервые увидел свои собственные внутренности, будто ткань реальности разорвали на щепки.

Говорят, еще до Разверзлая, когда небо было не из трещин и мокрых разводов, а настоящее синее, здесь появились и Паутинадные. Никто толком не помнил, кто они. Может, мутанты из дальних лабораторий. Может, бывшие люди, сломанные. А может, просто страшилки, чтобы дети не рычали на Старших. Но слухи ходили.

Говорили, ночью кто-то невидимый перебирал разбитые оптоволоконные жилы. Говорили, в пустых домах порой загорался свет на минуту, две. Говорили, кто-то наблюдал. Но не вмешивался… или вмешивался, но незримо. И кто знает, может, именно они так сильно повлияли на Башню Сороколестницу.

Сороколестница стояла посреди города огромная, ржавая, страшная, как обглоданный до стержня скелет. Когда-то лифтом была, говорят, вела на верхние уровни древнего мегаполиса. Теперь же Старшие превратили ее во что-то вроде священной мясорубки: кто слаб того и перемелет.

Днем она казалась просто развалиной: железо облезло, балки кривые, ступени каждая со своей трещиной, со своей историей падений. Но стоило взглянуть внимательнее и становилось ясно: это не просто башня. Это чистилище, терпеливо ждущее, когда в него подкинут новую партию вверхомученников.

Сорок подъемов тянулись ввысь, ломаными темными пролетами, а ветер иногда доносил тихий, протяжный вой, от которого сердце уходило в пятки. Так звучали голоса тех, кто погнался за большим номером, не захотел вернуться, но и не дошел до конца, сорвался, не дойдя до верхушки.

На самой верхотуре виднелась площадка. Говорили, что когда-то там была станция лифта стеклянная, светлая. Теперь же стойки торчали голыми ребрами, а между ними хлопали на ветру остатки пластика.

Про башню старую у Подпросцев говорили шепотом. Мол, на самой верхотуре висит колокольчик малый, кривозвонный, с зеленым налетом, будто сам по себе пророс. Дедами передавалось: если тот колокольчик тронуть, город проснется, вспомнит, для чего построен. Механизмы древние, что спят под завалами они, дескать, тогда шелохнутся, вспыхнут, поворочаются, и станет путь ясней, и людям полегчает.

Только одно стояло крепко: никто еще туда не забирался. Хотели, пытались. Но нет. Башня будто сама выбирала, кого подпустить, а кого нет. И все уже махнули рукой, думали: байка эта чтоб детей пугать.

Сороколестница была не зданием, а организмом железным, терпеливым, жадным до человеческого изнурения. Жила она давно, пережевывала всех, кто в нее лез. И вот снова подходило Вверхмучение на Сороколестнице - время, когда низенышей гнали наверх, а кто из Старших и сам шел, номерок повышать, хоть и смертельно опасно это порой бывало.

Накануне Старшие объявили новые правила. Испытания на Сороколестнице теперь были обязательны для всех низенышей, независимо от телесного состояния, и было у каждого на то две попытки – ни больше, ни меньше.

Номер у Леньки был незавидный. Раньше кривость могла выручить, отвести от Вверхомучения. Теперь же она не спасала. Значит, и Леньке предстояло пройти этот ад. Он слушал о новшествах молча. Что ему говорить?

Он знал наверняка: вертикальную гонку не выдержит, низвержение ему уготовано. Хотя куда уж там низвергаться то? Ниже некуда. Он и так жил на самом дне, на том уровне, где падать можно только внутрь себя.

Старшие ходили важные, лица надутые.

—Вверхомученники! — начал пузатый, номер «15», лицо красное, будто кто распарил его . — Годы Голода и Искрения приходят! Мы на вас надеемся… хотя, честно сказать, надеяться особо не на кого.

— Идите… дотянитесь, кто сможет! — говорил высокий, худой. — Если не достанете звонка… ну, город и так терпит голод, лишение… без этого, вроде как привыкли. А может… там, наверху, лучше остаться? Чтобы другим больше осталось… и чтоб без позора жить?

— Две попытки! — вкрадчиво добавила Старшая с крючковатым носом. — И помните: кто слаб — тому лучше не возвращаться. Не наказание это, забота о вас же. Пусть город не носит лишние животы, а надежда все равно останется…

— Идете, — заключил пузатый снова, — не для себя. Для башни. Для нас. Для того, чтобы мы знали, кто есть кто. Идите.. и дотянитесь.

Ленька стоял у подножия Сороколестницы маленький, неприметный. Ветер ходил вокруг, будто спрашивал: «Ну что, Ленька, готов себя списывать?» Он лишь плечами пожал. Готов не готов – все равно, а Август рядом суставами поскрипывал, линзой поводил по очертаниям башни, будто слушал, как Сороколестница сама с собой разговаривает. Хмыкнул:

— Жизнь, Ленька… она как жернова без крышки: как повернет – никто не знает.

Возле Леньки стояли еще двое низенышей, тоже на Вверхмучение записанные. Старших на этот раз среди них не было – никто не хотел добровольно повышать номерок.

Первый низеныш – Клавдий Тянущий. Худой, одна нога длиннее другой, поэтому он всегда ее «тянул». Второй Харитон Пых. Широкий, круглолицый, дышал так, будто в груди у него угольный мех от кузницы живет. Номера у них были такие: у Клавдия «5», у Харитона «7». Значит, идти наверх по приказу – не отвертеться.

Стояли, переглядывались боком, будто каждый ждал, кто первый сорвется с места. Но никто не срывался все глазели на Старших. А те, видно, запутались: совещались, шептались еще, дощечки трясли, словно забыли, зачем вообще народ согнали сюда.

Рядом заскрипел сервопривод; Август щелкнул линзой, наклонился к Леньке, шепнул, чтобы слышал только он:

— Прямо ты не залезешь, Башни прямоту не принимают. Не в твоем случае. Попробуем в сторону. Не в лоб. Мир ведь не камень, он вибрирует. Найдем его ход.

Ленька фыркнул:

— Это ты красиво говоришь. Только какой от слов прок?

Август продолжал:

— В лоб полезут сильные. Но ты не сильный. Ты внимательный. А иногда внимательные дальше добираются.

Он засопел, заскрипел суставами, и вдруг из щели в корпусе вытащил рваный клочок бумаги. Старая заметка из журнала «Спорт сегодня» пахнула пылью и ржавчиной. На бумаге спортсмен в прыжке через перекладину и подпись: «Техника Фосбери-Флоп в полете».

— Видишь, Ленька, — сказал Август почти шепотом, — спортсмен прыгал спиной вперед, чтобы перелететь высокое и не сломаться. Башня… тоже высока. Не лбом, не силой, а чувством. Спиной, осторожно, но решительно.

Ленька вгляделся в фотокарточку. Сразу не понял: голова спортсмена внизу, ноги вверх, будто мир перевернулся нарочно. Тело летит, а гравитация словно уступила ему дорогу. Ленька нахмурился: как так бывает? Что тут вообще происходит?

Он поморщился, почесал щеку и буркнул Августу:

— Я… не понял, как он это делает. Да и к чему это ?

Август лишь линзой мигнул, будто знал, что Ленька догонит позднее.

— Поглядите-ка, и кривой со своей железюкой в очереди на Вверхомучения! — скрипучий голос Скверина раздался откуда-то сбоку.
— Наконец то и ты тут, низеныш? Опять глазом косым зыркаешь? Не думай, кривой, а лезь уже! Думает он..

Толпа хихикнула. Ленька потупился, уши покраснели.

Скверин подошел ближе:
— Ты, кривой, все умнее всех быть хочешь, да дохлый ты. Думать прекрасно, а башню думами не возьмешь.

Август поднял корпус, линзы блеснули:
— Бывает, — тихо сказал он, — что башню берут не силой, а слушанием.

Скверин огрызнулся:
— Железку закрой. Древние тебя слепили не для этого, так служи молча, железюка поганая!

Толпа загудела: кто-то засмеялся, кто-то закашлялся. Август будто втянул корпус, как ребенок, которому опять сказали: «не высовывайся».

Леньке обидно стало,впервые зло посмотрел на Скверина:
— Ну а ты, Скверин, сам слабо?

— Ты меня, кривой, никак на «Слабо» берешь? — недобро прошипел он.

Шагнул ближе, глаза его налились кровью, кулаки он сжал так, что суставы скрипнули:

— Да не то чтобы, — Ленька пожал плечами, будто просто рассуждал о погоде. — Куда мне до вас, Старших. Я ж просто низеныш . Это ты здесь Старший и номер у тебя громкий, дедовский. Сам говорил: «Наш род высоко ходил». Вот и покажи, как это делается. Дед твой ведь не зря номерок оставил?

Скверин побелел от злости, сжал кулаки до хруста, потом ухмыльнулся:
— Номерок, говоришь… Ладно, посмотрим, кто здесь первоклассный «покоритель» башни.

— Ну и ладненько, — сказал Ленька, слегка кивнув. — Но помни: если сорвешься, вниз летят не только ноги.

Старшие переглянулись, пошептались между собой, и наконец просвистели в медную дудку — знак, что Вверхмучения начинаются.

И вот, почти одновременно, вверхомученники двинулись к первой наклонной плите Сороколестницы: Ленька легко, скользя тенью, Август за ним; Скверин уверенно, с силой; остальные кто как.

Башня стояла неподвижно, но Ленька вдруг услышал ее: где-то внутри постукивало, дышало, будто старое существо, что потеряло веру в людей.
Удар… пауза… скрип…

Ленька начал исследовать снизу.

Вот она, шахта: старая, с бронированными стенками, кабели висят по бокам пересушенными кишками. Когда-то лифты сновали, шуршали, железные пальцы цокали по направляющим ух, была жизнь. Теперь только ветер елозил туда-сюда: возьмется снизу, поднимется наверх, а потом обратно.

Ленька заглянул в темноту. Пахло сыростью, железом и электричеством.

— Наклон великоват, — пробормотал он. — Спущусь обратно, потом только дорога в один конец.

Август тащился рядом, приводы щелкнули, будто подбородок почесал:
— Любая шахта когда-то была прямой. Потом время прошлось и согнуло пополам.

— И что мне с этой философией делать? — фыркнул Ленька.

— Я говорю, как умею, — обиделся робот. Почти всерьез. Почти как человек.

Чуть выше торчала вентиляционная решетка. Вросла в стену, будто ее лет сто жевали и сплевывали обратно. Ленька ткнул пальцем. Металл вспухший, мягкий. Пруток поддался.

Ленька выдохнул, втянул живот и полез. Следом заскрипел Август.

Вентканал узкий , аж дыхание спирает. Ползти Леньке приходилось боком, плечом терется о стену, нога цеплялась за ржавые уступы. Но воздух тут был странный. Теплый, влажный… будто кто-то огромный дышал, и не факт, что добрый.

– Башня живая, – заметил Август.

– Только желудок у нее больной, – пробурчал Ленька, – гастрит еще тот.

Дальше воздуховод вывел в узкий коридор захламленный кособокими металлическими плитами. Ленька ступил, одна из пластин качнулась, он замер. Еще чуть-чуть и была б им крышка еще на нулевом пролете.

Но пластина выдержала..

Ленька сел, перевел дух. Башня шумела тихо: болты потрескивали, стыки стонали от ветра, где-то глубоко дребезжала арматура.

Август подтянулся следом

— Видишь, – сказал он, – лестница развалилась, а вентиляция держится. Что тебе говорит твой процессор?

– Лестница – для толпы. Воздуховод – для тех, кто думает.

– Вот! – обрадовался Август, приводами брякнул. – Башни любят тех, кто думает, а не тех, кто с кулаками пытается взять нахрапом.

Ленька прислонился к холодной железной плите, сказал тихо:

– А если она ничего не любит? Если она – абсолютно мертвое тело, как в твоем древнем учебнике ?

– Во первых абсолютно черное, а во вторых, – со знанием дела ответил робот, – мы хотя бы не будем выглядеть идиотами, которые машут кулаками перед бетонной стеной.

Где-то сверху дрогнули старые кабели. Донеслась ругань Харитона Рыка, вперемешку с рыком Скверина, что-то они там не поделили. Металл скрипел, обломки летели вниз, стук старых плит сливался с криками, и Ленька ловил это лишь урывками. Пока они отставали от других.

Воздуховод протяжно выпустил воздух.

Мутным облаком поднялась пыль и снова осела в ноздри, на ресницы.

Ленька взглянул вверх и сердце сжалось в груди, руки потянулись к холодным стенам, ноги подгибались, а в желудке скручивалось странное пустое ощущение: башня не просто стоит. Она ждет. Смотрит. Сквозь ржавчину, хлам и человеческие кости.

– В легендах про Паутинадов говорят, – прошептал он, – что они нас видят сквозь стены.

– Видят, — согласился Август , — сквозь тень, просто чтобы знать кто ты.

Сперва Ленька лез уверенно, будто знал, куда руки класть. Но на тринадцатой ступени нога у него поехала вкривь. Ладонь сорвалась, пальцы соскребли ржавчину и Леньку утянуло резко вниз, в гулкую пустоту.

Падал он, к счастью, недолго. Хотелось заорать, да воздух выбило в бок. Удар вышел тупой. Сначала он подумал, что рухнул на старый мусор, пока глаза не привыкли к серому мраку. Это были кости. Грудами. Как дрова, только белые, сухие. Человеческие, звериные, всякие. Все то, что башня веками пережевывала и выплевывала обратно.

От них тянуло пылью, сыростью и чем‑то всамделишно холодным.

Ленька не сразу поднялся. Лежал, слушал, как сердце бьется глухо, приглушенно. Думал: «Ну все. Приехали. Пора назад». И вдруг такая обида накатила на него нелепая, детская. Сидит он тут, среди безымянных, как никто и ничто. Значит, Старшие были правы? Не достоин он идти выше?

И тут сверху щелкнуло, заскрипело в яму спустился Август. Медленно, аккуратно, только приводы у него звенели, линза мягко вспыхнула.

— Ленька, — сказал он тихо,— пока жив твой сервопривод и процессор, ничего не кончено.

Он протянул манипулятор, чуть согнув захваты.

– Вставай. Кости - это просто кости. Они не про тебя.

Ленька воспрянул. Ярость пошла по ребрам горячей волной. Нет, не такой он. Не будет лежать тут, среди мертвых, дожидаясь своей очереди.

С помощью Августа он поднялся. Нащупал стенку, прислонился, пополз, пока впереди не вспыхнула тусклая полоска света: лаз, что вел наружу.

Август осторожно двинулся следом, освещая путь тихим, ровным свечением линзы, и Ленька выбрался. Живой. Пока что.

Попытка первая провалилась.

Старшие стояли полукругом. Молчали. Ждали. На груди у них блестели номерки. Вперед выступил Старший-Пятый тонкогубый, высохший, глаза у него как мокрые угольки.

Клюкой по земле хрясь. Прямо по Ленькиным нервам.

– Ну что, Свешников, – сказал он, – вдохновился? Как орел, значит, взлетел?

– Н-не… очень… – выдохнул Ленька, глядя куда угодно, только не в эти угольки.

– Как же так? – протянул Пятый. – Сороколестница — мать испытаний. А у тебя даже перышко не шелохнулось!

– Я… пробовал по-другому.

– Слышали? – хмыкнул Старший-Седьмой. – Он говорит: «по-другому».

– По-другому! – Пятый сплюнул так, что слюна легла на камень, как хлопок. – У нас «по-другому» только мыши шмыгают!

Старшие загоготали, хлопая друг друга по изогнутым позвоночникам.

А Ленька стоял и чувствовал, как внутри у него поднимается жар – тот, что толкает в пропасть, лишь бы доказать, что ты не пустое место. Что тебя еще не списали в башню, в ее кости и в мрак.

Старший-Пятый ткнул клюкой, будто указывал на ямку для захоронения:

– Ладно. Тогда попытка вторая. И последняя.
Хочешь у башни ответа докажи, что достойный. Достанешь звонок – будешь жить. Нет – сам знаешь.

Тишина стала тяжелой, как свинец.

Ленька глотнул воздух острый, пыльный и шагнул снова в зияющее жерло башни.
Свет остался позади.

Внутри ему на секунду показалось, что башня шевельнулась.

Сначала в глубине шахты раздался тихий, вязкий раскат, будто кто-то огромный перевернулся на другом боку.
Потом металлический цокот по кабелям. А затем тонкая дрожь прокатилась по бетонному сердцу , едва уловимая, но живая.

Ленька услышал. Август услышал.
Старшие нет. Они уже давно разучились слушать.

– Август… – выдохнул он.

– Да? – Робот щелкнул линзой, будто в темноте моргнул.

– Это… что?

Август чуть пригнулся, приводами скрипнул :

– Паутинадные. Башня иногда будит их, когда начинается что-то… интересное. Ленька.

И правда: в одном проржавевшем вентпроеме вдруг мелькнул слабый свет, хотя такие не горели уже больше века. Другой вспыхнул выше.Третий еще дальше, за пределом взгляда.

Сороколестница просыпалась.

– Видит, – прошептал Август. – Глядит, кто достоин позвонить.

Ленька почувствовал, как внутри по позвоночнику ползет змеиный холодок. Как будто башня нюхала его страх.

И в этот момент наверху, далеко под куполом, что-то тяжелое зашевелилось. Скрежетнуло.
Потянуло влажностью.

Вентиляционные решетки дребезжали тихонько, будто предупреждали.

Август сказал:

– Спокойно, Ленька… она не тронет тебя, ты слишком свой для них.

И вдруг Ленька почувствовал движение: теплое, настойчивое.
Он замер. Август тоже замер: линза погасла, корпус стал неподвижен, будто его выключило само присутствие того, что проснулось.

Из темноты выползло несколько чудищ. Сразу сделалось душно, будто воздух кто-то отключил.

Паутинадные.

Ленька видел их прежде только на дальних стенах: пятна, клочья, следы-отголоски.
А теперь они вот. Рядом.
Бледные, вытянутые, суставы дрожат, ходят, будто шарниры им кто-то наспех воткнул да не попал. И глаз у них нет. Только черные воронки вместо них.

И было еще их внимание. Тяжелое, липкое. Оно легло на Леньку, как мокрый холод, и зашевелилось возле самого сердца. Как будто они копались в нем изнутри, нащупывали то, что человек обычно даже сам трогать боится.

Леньку пробрала дрожь. Сердце бухало глухо. Он хотел отступить, да стена за спиной мокрая, грубая, безжизненная. От Паутинадных тянуло сыростью и смертью. Они подползли ближе. Один высоко поднял тонкую конечность и воздух вокруг потек, стал вязким, будто в нем что-то растворилось. Ленька понял: они ждут. Смотрят как смотрят без глаза. И все уже решено. Стоит им лишь наклониться.

Он понял, что сейчас умрет. Страх встал в горле. Ноги не слушались. Август тихо скрипнул где-то сбоку, но тоже не двинулся как будто его тоже страх выключил.

И тогда Ленька назло себе, назло ужасу поднял голову. Помедлил. Вдохнул. И посмотрел прямо в ту пустоту, где глаз не было и быть не могло. И увидел не то, чего ждал: не ярость, не смерть, а всего лишь тишину, что хотела его заполнить.

Он сделал шаг вперед. Просто чтобы не исчезнуть. Чтобы не дать страху сделать выбор за него. Грудь обожгло. Паутинадные дрогнули. Чуть-чуть. И медленно отступили, без звука, будто про него что-то узнали. Достаточно, чтобы оставить в живых. Они отступили и исчезли.

Темнота перед ними осталась той же, но воздух снова стал обычным. Можно было дышать.

Август ожил.

– Смелость – это когда страх есть, а ты все равно двигаешь свой сервопривод вперед.

Ленька ничего не ответил.

Он жив только потому, что сумел взглянуть в глаза собственному страху, не отвернулся. И этого сейчас хватало, чтобы шагнуть еще раз.

Они двинулись вперёд. Пространство впереди сжималось, словно башня сама сжимала его между стен, оставляя только тонкую полоску для шага.

В какой‑то момент Ленька почти согнулся пополам, протискиваясь в узкий лаз; стены вокруг пахли ржавчиной и пылью. Август шел следом, покачиваясь и тихо скрипя суставами. «Роботы тоже могут волноваться», — подумал Ленька, хоть и ни к месту.

Далеко вверху, бубнили другие.
Их голоса сползали в вентиляцию, расползались холодной плесенью по ребрам стен.
И Леньке чудилось, что сама башня нашептывает их слова:

«Не выйдет… не доползешь… сгинешь…»

Металл под их ботинками скрипел, лестничные скобы дрожали, и эта дрожь доставала Леньку везде.

Иногда до него долетали обрывки их фраз, короткие злые выкрики. Потом будто кто-то повернул невидимую заслонку настала резкая тишина.

Воздух снова стал тяжелым и спертым.

Резкий крик прорезал тишину. Приглушенный, липкий, будто мясо шлепнулось о камень. За ним скрежет, короткий, выдранный из горла хрип.

Тишина вернулась. Но другая глухая, пустая, без человека.

Август тихо щелкнул линзой:

— Паутинадные таки сделали свое грязное дело. Нас стало на одного меньше.

Они двинулись дальше. На двадцать девятом проходе перед Ленькой выросла преграда лес из сплетенных, ржавых балок.

Переплетение было плотным: ржавые балки наползали друг на друга, перекрыли весь проход и оставили лишь глухую, неприступную стену металла. Безысходно. Не пройти.

И Леньке показалось, что в этот момент мир сжался до узкого, пыльного лаза, а он сам последняя точка, которую тьма вот-вот проглотит.

Влажность опять разлилась повсюду.

– Они что, снова вернулись за мной?– едва слышно шепнул Ленька.

В темноте резко шевельнулось тень, словно подтверждая его догадку.

Угловатые, плавные Паутинадные растеклись повсюду, заполнили собой все свободное пространство. Один силуэт метнулся меж балок, Ленька застыл. Сердце царапнуло ребра.

– Не бойся. Они тебе показывают, – тихо щелкнул Август.

– Что? – едва выдохнул Ленька.

– Траекторию. Они тебя ведут.

Паутинадные скользнули вперед не прямо, не по лестнице, а зигзагом, меж ржавых прутьев, будто сама башня уступала.

И Ленька вдруг увидел: там, где казалось слишком узко, тянулся тоннель, спрятанный в самом ребре тьмы.

– Видишь? – прошептал Август, и в голосе было не железо, а тихая учительская забота. – Он не карабкается. Он проникает вглубь.

И правда: Паутинадные не шли напролом. Они будто ждали, пока башня сама приоткроет им следующее место. Каждое движение не толчок, а уступ, не давление, а тихое согласие. Они не продавливали путь, а вписывались в ее швы. Не побеждали Сороколестницу, а принимал ее такой, какая она есть.

Ленька втянул воздух и начал повторять движение Паутинадных: не давил, не толкал, а вписывался в щели, скользил пальцами по ржавым швам; тело будто само стало тоньше, мягче, каждое движение растворялось в пространстве. Стены сжимались и отпускали, словно дышали вместе с ним. Он чувствовал себя не сверху, не снаружи, а внутри самой башни: каждая щель, каждый выступ отзывались внутри, как собственные суставы. Каждое движение, вдох, выдох, скольжение, уступ сливалось в единое ощущение. Ленька понимал: он не идет по пути, он сам становится частью пути, нарушая законы физики, а возможно и изобретая новые.

Ленька скользнул через последний узкий лаз, вытянулся и тяжело выдохнул, прислонившись к холодной стене, пальцы дрожали, но тело наконец отпустило напряжение.

Август тихо щелкнул линзой: «Ты прошел не силой, а потому что понял, как жить в ее пространстве»

Где-то сверху прорезался голос раздраженный и злой.

–– Сквер меня, неужто кривой еще не лежит с раздробленными костями в яме. Не верю глазам своим.

Пока Ленька приглядывался к Башне, Скверин сразу, с первой же попытки как был, так и попер вверх по лестнице: прямо, нагло и без передышки. Но Ленька все-таки догнал его, хоть и со второй попытки.

— Ползи, низеныш, ползи со своей жестянкой. Земляной червь ты хромоногий. Для Башни ты все равно лишний. Она тебя выплюнет.

Ленька полз вперед, но вдруг перед ним возникла пропасть, а над ней нависла перекошенная балка, низкая и глухая. Под ней тянулся короткий лаз, требующий точного входа. Ленька глянул и растерялся: щель узкая, путь не читается, малейшая ошибка и полетишь вниз, разобьешься в труху.

Метод Паутинадных тут не сработает: их проход живой, подстраивающийся, а этот лаз чужих траекторий не принимает, он жесткий, как решетка, еще и над пропастью.

Скверин ушел по наружной лестнице вверх, грохотал шагами, будто нарочно показывая, что путь у него простой, а Ленька снова в хвосте.

Август щелкнул линзой, тихо:

– А теперь вспомни про Фосбери-Флоп, не лбом, а дугой.

Под планкой центр тяжести держи, тогда пойдешь не вверх, а сквозь.

Ленька взглянул на стену, и в голове всплыл образ спортсмена, летящего спиной через перекладину, тело дугой, не силой, а точностью.

Он выдохнул и подался вперед. Выбора все равно не было – только этот вход и его шаг. Вдох. Выдох. Он собрался, прислонился к холодной стали, почувствовал, как тело само ищет точку опоры.

Прыжок. Ленька выгнулся ровно, тонко, тело словно повторяло траекторию, которую только что высчитал в голове. Каждое движение мгновенно выверялось, каждый сантиметр контролировал дыхание, баланс, точку касания.

Лаз был узок, жесток, не прощал ошибок. Ленька чувствовал, как стена сжимается вокруг, как воздух давит, но он не сопротивлялся, шел сквозь. Сердце билось, кровь звенела в ушах, пальцы вцепились, спина прогнулась.

Выдох с другой стороны, резкий, освобождающий. Он прошел! Повторяя его прыжок, Август прошел вслед за ним.

– Вот видишь, смогли, – воскликнул Август и лампочка его засияла с удвоенной частотой, – Ты понял башню – и прыгнул, как она велела!

Ленька закрыл глаза, облегченно вздохнул. Они с Августом справились.

Тяжелые шаги двумя пролетами ниже и прерывистое дыхание прервали ликование. Харитон Пых догонял их хоть и отставал. Ленька слушал, как его ботинки шарят по железу, ищут опору, как дыхание местами сбивается от напряжения… и вдруг тихий крик:

— Помогите!

Он сорвался, но продолжал висеть в воздухе, зацепившись за выступ.

Ленька замер. Внутри кольнуло: часть его хотела крикнуть, дотянуться, помочь. Но знал, назад не пройти. Башня не пустит. Если шагнешь вниз, упадешь так же.

С криком Харитон сорвался вниз. Ленька ощутил холодный вакуум под грудью, и Август тихо щелкнул линзой: «Иногда, приходится выбирать между собой и другими — держи голову прямо, смотри, не теряй себя».

Башня раскрывала перед ними свой последний проход: узкий, жесткий, опасный. Скверин был уже почти наверху, у самой цели. Все ловушки прошел, выжил, стоял прочно - настоящий наследник своего номера, как ни крути.

– Кривой! Стоять! – загремел он оттуда. – Назад тебе сказали, у таких как ты уродов и твоей железюки нет права идти так высоко.

Ленька, не слушая, лез без остановок дальше, пролез боком; костяшки пальцев цепляли каждую вспученную ржавчину. Дыхание сбивалось, плечи скребли по стенкам, но он продвигался все выше и выше.

Август тихо скрипел следом:

– Последний шаг всегда самый важный.

Наконец они вылезли на небольшой уступ. Сели передохнуть и отдышаться. Отсюда открывалась прямая дорога на площадку.

Ленька хотел было улыбнуться, но не успел.

Сверху хрустнул металл и кто-то рухнул прямо на них, тяжело и без крика.

Ржавое железо взвыло, уступ дрогнул под ногами, Ленька вцепился в край ладонями, чувствуя, как под ним ходит пустота. Перед самым лицом возникла фигура в черной куртке. Судьба упрямо держала Скверина за шиворот: он не провалился в колодец, не ушел в бездну, а свалился точно на их узкий уступ, где еще можно было уцелеть.

– Ах ты… сволочь, – прошипел он злобно. – Полез не как все? Умнее нас решил быть?

Он ударил сразу коротко, резко, ровно настолько, насколько позволял узкий уступ. Костяшки врезались в Ленькину скулу; в тесноте тут и замаха не нужно было, пространство доводило удар до конца.

Ленька глухо ударился об стену, воздух сжался в груди.

– Людей учили идти прямо вверх! – выдохнул Скверин сквозь зубы, и сплюнул – А ты… как крыса через норы ползешь.

Ленька попытался сдвинуться в сторону по скользящему вектору, которому научился у Паутинадных, но Старший был тяжелее, опытнее. Он давил всем телом.

Башня дрожала под ними тихо, но ощутимо.

Август сказал:

– Не толкни! Здесь коррозия, плита срезана! Один шаг – и…

Но предупредить не успел.

Скверин ударил снова. Леньку сорвало и он полетел вниз.

Металл рванулся навстречу, и Ленька подумал, что это конец.

Узкая стальная дуга мелькнула в темноте .

Август бросился вниз неловко, почти по-человечьи.

Одним манипулятором вцепился в Леньку за ворот, вторым в ржавый край уступа.

Шарниры скрипели, будто сама башня сжимала их в кулак.

Сверху раздалось довольное хмыканье. Скверин уже нависал над ними, распухший от гордости.

– Гляди-ка, и правда железюка пригодилась… – протянул он сквозь сжатые зубы, подвигая подошву к пальцам Августа.

– Твои стишки, метафоры… пустой звук . Никто не заметит когда ты рухнешь с этим юродивым на землю. Таким как вы здесь не место.

Август завис в воздухе, линза будто всматривалась в саму суть:

– Смотри, Леня .. не слова делают тебя, а то, что ты делаешь, когда падать кажется единственным выбором.

Скверин сжал челюсти, глаза вспыхнули яростью, но слов он из себя больше не выдавил, просто наступил на железные пальцы робота.

Башня не промолчала. Металл под сапогом вздрогнул, кзалось, сама Сороколестница сжала свои ребра, треск разнесся по всем пустотам. Скверин качнулся, потерял равновесие и полетел вниз с глухим воплем, а вибрации от падения эхом пробежали по коридорам башни.

Ленька почувствовал, как руки Августа дрожат.

В воздухе пахло перегретым кремнием.

Август из последних сил дернул манипулятором и Леньку буквально выбросило на твердый, холодный выступ, где он распластался, захлебнувшись воздухом.

А внизу, в темноте, доносился удаляющийся механический шепот:

– Самое тяжелое, Ленька, – среди миллиардов огней разглядеть свой. И самое горькое видеть, как он гаснет вдали.

Плита сорвалась вслед за ним.

Ленька лежал, распластанный на холодном железе. Опустошенный, но живой. Вставать не было сил, идти дальше не хотелось. Ржавый нож ткнул прямо в сердце: не боль даже, а пустота, дырка, сквозняк в груди. Его оглушила не телесная боль, а та, что ломает изнутри навсегда — что-то хрустнуло, сломалось безвозвратно. Август был единственным, кто видел его по-настоящему… и вот — растворился, как будто его никогда не было.

Но Сороколестница гудела, словно напоминала: иди дальше, не отступай на финише, ты один сможешь.

И Ленька подтянулся, стиснув зубы так, что во рту появился вкус крови, и взобрался на последней выступ.

Он вскарабкался на макушку Сороколестницы. Сел, перевел дыхание. Бетон под ладонью оказался сырой и колючий.

Колокольчик на вершине башни был крохотный, медный, позеленевший от времени; казалось, он давно уж утратил и голос, и назначение.

Когда-то он подавал знак диспетчеру под землей, когда шахта жила и работала. С тех пор никто не дотягивался до него. Никто и не слышал, как он звучит.

Ленька коснулся холодного металла. Рука дрогнула. Звонок прошел по воздуху.

Внизу, под многолетним мусором и завалами, что-то откликнулось. Сначала почти нечутно: дрогнула тонкая створка, щелкнул ржавый засов, прошел какой-то скрытый ток. Потом уже — явственнее, увереннее — сдвинулась дверь, отошла в сторону тяжелая заслонка.

И тут лифт с громким грохотом поднялся наверх, разбудив город, словно сняв с него давнее проклятие. Башня, до этого недвижимая и мертвая, вздохнула и очнулась. Сначала тихо, как человек, пришедший в себя после долгой болезни, а затем глубже, полней.

Внизу смолкли голоса. Все глянули вверх. Эти сгорбленные, измученные люди, веками жившие боком к свету и лицом к страху, вдруг распрямились в душе: тихо, несмело. Почувствовали, что можно идти иначе. Не тыкаясь вслепую, не кружась, как потерянные, а шагнуть вперед по тропке свежей, осторожной, но своей, будто кто-то в темноте зажег крошечный огонек.

И Леньке почудилось, что он услышал тихий механический шепот:
«Пока есть жизнь, есть и надежда».