Мамочка моя любимая

Рысь сидела на сосновой ветке и настороженно смотрела на человека, бредущего по заснеженному лесу. Она шевелила ушами с пушистыми кисточками и раздумывала, стоит ли связываться с такой крупной добычей. Человек сжимал в руке оружие – воспоминания о пуле, когда-то прострелившей заднюю лапу, сыграли решающую роль, и рысь прижалась к ветке и затаилась.

Кирилл шёл медленно, опустив взгляд к земле и ничуть не заботясь о собственной безопасности. Он с усилием вытаскивал ноги из глубокого снега и делал драгоценные шаги, медленно, но неуклонно приближающие его к цели.

Мелкие кристаллики снега реяли в воздухе и всё норовили попасть в глаза. С утра их было немного, и Кирилл лишь чаще моргал и слегка щурился. Но к вечеру снегопад усилился, и плотный рой колючих снежинок стал настоящей помехой. Приходилось опускать голову и оставлять тонюсенькие щелочки, прикрытые ресницами, чтобы избежать боли и хоть что-то видеть.

Кирилл здорово проголодался. Но чтобы перекусить, понадобилось бы остановиться, стащить рюкзак со спины, открыть непослушную молнию и отыскать среди вещей один из трёх оставшихся шоколадных батончиков. Это означало потерю времени и сбой темпа. Пусть и черепашьим шагом, но мальчик всё же двигался и приближался к цели. В ушах всё ещё звучали прощальные наставления папы, который велел идти без остановок.

Кирилл шёл в одиночку уже четвёртый день. Усталость накапливалась и делала ноги тяжелее. Поверхностный тревожный сон не приносил отдыха и новых сил. К тому же, мальчик постоянно мёрз, несмотря на то, что папа снабдил его самой тёплой одеждой, какая только нашлась в домике лесника. По ночам он дрожал, с головой кутаясь в шерстяной плед, один край которого был перепачкан папиной кровью. А днём он трясся, страдая от резкого ледяного ветра, который то и дело налетал с вершин заснеженных гор, вздымающихся в белое небо.

Кирилл направлялся к обсерватории, которая находилась на вершине одной из этих гор. Безрассудно и нелогично, на первый взгляд. Но именно оттуда они поймали радиосигнал, когда пересекали обширную долину.

Вообще-то Кирилл с папой убегали от зимы. Они собирались перебраться в тёплые южные края, где легче добывать еду и не надо полгода страдать от снега и морозов. Но прохладной сентябрьской ночью, когда они жарили кролика на костре и мечтали о бананах и ананасах, их радиоприёмник вдруг ожил, и приятный женский голос произнёс: «Слышит ли кто-нибудь меня? Я живу в обсерватории. Мои координаты…». Папа тут же уронил кролика в огонь, бросился к вещам, выхватил блокнот и нацарапал грязным ногтем широту и долготу.

После изучения бумажной карты и непродолжительного обсуждения их маленькая семья отправилась в горы. Сложно сказать, кто из них хотел встретиться с обитательницей научной станции больше: папа, который изголодался по женскому обществу, или Кирилл, которому очень не хватало мамы. Они пошли на голос, который будоражил воображение и обещал новое счастье.

Шагая по лесу и взбираясь по склонам гор, они мечтали о настоящем домашнем супе, горячем душе и тёплой уютной постели. Остальными своими фантазиями папа особо не делился, а Кирилл любил представлять, что женщина на горе окажется такой же красивой и доброй как мама. Он мечтал о её тёплых мягких руках и нежном голосе, читающем сказку перед сном.

Зима настигла их, когда они преодолели две трети пути. Ещё вечером, когда они ложились спать, лес был заполнен рыжей листвой и терпким теплом. А утром зима побелила деревья и землю и стёрла все запахи. Снег заполнил весь мир и стал неотъемлемой частью существования…

Кирилл перелез через поваленное дерево и остановился. Он шатался от усталости. Очень хотелось лечь, но он заставил себя пойти дальше, ведь день ещё не закончился, а папа строго-настрого велел не останавливаться в светлое время суток. Нужно было дойти до обсерватории как можно скорее – до того, как с гор спустятся настоящие лютые морозы, а снег завалит лес выше человеческого роста.

Нога попала в небольшую ямку, мальчик споткнулся и упал лицом в снег. Фыркая и неуклюже барахтаясь, он перевернулся на спину и кое-как вытер лицо неудобной заиндевевшей перчаткой. Раньше её носил кто-то гораздо старше, маленькая ручка не заполняла даже половины внутреннего пространства, но гораздо важнее было то, что нежные пальцы оставались неотмороженными.

Кто-то мохнатый и пятнистый мелькнул в кроне дерева, и Кирилл испугано сжался. Он тщетно пытался нащупать в снегу упавший пистолет и ждал нападения. Рысь приняла его резкие хаотичные действия за подготовку к нападению, испуганно переметнулась на громадный дуб и отправилась в логово.

Кирилл с трудом сел и вздохнул. Падение отняло последние силы. Ночь стремительно выползала из ущелий, и мальчик решил, что на сегодня его путь закончен. Он принялся готовиться ко сну, строго следуя папиным советам. Нашёл под деревом небольшую низинку, разгрёб снег до листьев, расстелил туристический коврик из пенки и уложил на него половину пледа, который заполнял всё пространство рюкзака. Жуя каменную шоколадку с безвкусной начинкой, он мечтал о варёной картошке и жареной котлете.

Покончив со скудным ужином, Кирилл положил вместо подушки пустой рюкзак, взял в руку пистолет, лёг и накрылся с головой второй половиной пледа. Подтянув колени к животу, он закрыл глаза и тяжело вздохнул.

Ночью какие-то звери несколько раз будили его. Каждый раз он замирал в ужасе, переставал дышать и судорожно сжимал рукоять пистолета, глядя в темноту. Лесные жители бродили вокруг, похрустывали снегом и фыркали, а мальчик трясся от холода и страха и мысленно умолял женщину из обсерватории прийти и спасти его.

Под утро он снова провалился в глубокий сон без сновидений и умудрился проспать несколько часов.

***

Кирилл проснулся, открыл глаза и увидел свет, пробивающийся сквозь плотно прильнувшую к нему ткань пледа. Мальчик пошевелился и ощутил тяжесть снега, который нападал на него за ночь. Его охватил иррациональный страх быть погребённым, он порывисто отбросил покрывало и уставился на молодого оленя, стоящего неподалёку.

В лесу ниже по склону хрустнула веточка, олень сорвался с места и исчез меж деревьев. Кирилл встал, потянулся и быстро собрал плед, отряхнул его, аккуратно сложил и запихнул в рюкзак. Потом свернул коврик и пристегнул его к рюкзаку. Очень хотелось есть, но усилием воли он подавил желание проглотить шоколадку и пошёл дальше.

Кирилл шагал по тихому лесу, пел беззвучную песню собственного сочинения и представлял, что в огромном холодильнике обсерватории его дожидается многоэтажный торт, украшенный фруктами и нежным кремом. От мыслей о еде его слегка затошнило, и тогда мальчик принялся вспоминать одноклассников. Маша умерла одной из самых первых, кажется, её мама принесла заразу из магазина. Петя и Витька умерли где-то в середине эпидемии, когда школу уже наконец закрыли, а всех горожан заперли в квартирах. А вот Света и Андрей оказались в числе последних. Кирилл прекрасно помнил их белые, искажённые мучениями лица – солдаты в костюмах биологической защиты выносили трупы во двор и складывали возле горки и тренажёров. Он стоял у окна и старался рассмотреть, не покажется ли среди умерших и мама, которая однажды отправилась добывать продукты и просто не вернулась домой…

На громоздких папиных часах было начало третьего, когда Кирилл внезапно столкнулся с волками. Три серых юрких хищника выскочили из-за крупного валуна и кинулись ему наперерез. Вспоминать уроки стрельбы не было времени. Закричав во всё горло, мальчик просто вскинул руку и нажал на спусковой крючок. Он никуда не целился и ни на что не рассчитывал. Пистолет издал грохот, отдача вскинула его в воздух и вырвала из слабой руки. Тем сильнее оказалось удивление, когда один из волков с визгом повалился на землю, а остальные резко развернулись и умчались прочь. Кирилл стоял и смотрел на крупного мохнатого зверя, истекающего яркой кровью. Даже умирая, волк извивался и злобно скалился, глядя на несостоявшуюся добычу злым светло-жёлтым глазом.

Кирилл не знал, были ли это другие волки, или как раз те же самые, которые смертельно ранили папу пять дней назад. В тот раз звери тоже неожиданно выскочили из-за деревьев, и один из них успел разорвать папе ногу выше колена. Несколькими выстрелами их удалось испугать и прогнать, но вот остановить кровотечение папа так и не смог – несмотря на повязки, разорванная бедренная артерия обильно исторгала ярко-красную кровь, которая испачкала руки, штаны, плед и свежий снег…

Мальчик подобрал оружие и двинулся дальше, обойдя агонизирующего зверя по большой дуге. Он надеялся, что смерть волка как следует отпугнула остальных членов стаи и хотя бы на время отодвинула угрозу быть съеденным.

С наступлением дня почему-то не стало теплее. Мороз щипал щёки и нос и пытался пробраться под старый пуховик со знаками различия лесника. Кирилл то и дело ёжился и ощущал дрожь, хотя всё время находился в движении.

Он брёл вверх по склону и гадал, сколько ещё километров осталось до обсерватории. Карта могла бы ему помочь, но он ещё не научился разбираться в картах и поэтому даже не вытаскивал бесполезную бумагу из бокового кармана рюкзака. Радио он включал последний раз два дня назад, но так и не смог поймать ни одного сигнала. То ли у него плохо получалось менять частоту, а то ли обитательница станции больше не пыталась дать знать о себе. Он вообще не был уверен, что приближается к цели, а не тратит последние силы на ошибку. Но он всё равно поднимался всё ближе к небу, потому что папа перед смертью уверял, что они выбрали правильное направление.

Голод всё сильнее напоминал о себе. Кирилл смог дотерпеть только до половины одиннадцатого, а потом остановился и съел обе шоколадки. Вовремя остановиться не получилось, и папины советы тоже не помогли. Словно в бреду он прожевал и проглотил холодный шоколад, а опомнившись, в ужасе уставился на пустые обёртки. Сильный ветер выхватил из слабой руки пёстрые пластиковые оболочки и унёс куда-то в ущелье.

Мальчик вздохнул и побрёл дальше. Он шагал и шагал, глядя под ноги, не замечал пройденного расстояния и почти ни о чём не думал. В голове плескались обрывки мыслей о маме и вкусной еде, но они всё больше растворялись в усталости, которая заполняла тело и обволакивала разум.

Прошло несколько часов. На Кирилла снизошло состояние отупения – он перестал понимать, куда и зачем идёт. Время от времени он пытался припомнить цель похода, осматривал лес с тупым недоумением, тёр лоб, кружился на месте и потом снова взбирался вверх по горе, повинуясь остаткам разума.

Повалил снег. Сначала снежинки были крупными и мягкими. Но по мере того, как температура продолжала опускаться, а ветер усиливаться, снежинки становились всё меньше и в итоге превратились в острые кристаллы, терзающие глаза. Мало того, что снегопад и так сократил видимость до нескольких метров, так ещё приходилось щуриться и смотреть только вниз.

Кирилл заплакал от боли в глазах и остановился.

– Мама! – закричал он. – Мамочка! Помоги мне! Мама!

Подслеповато глядя в белую пелену, заполнившую весь мир, он рыдал и звал неизвестную бессердечную женщину, которая сидела в тёплой безопасности своей дурацкой обсерватории и не торопилась спасать его.

Кирилл прошёл огромное расстояние и преодолел множество трудностей. Но он был маленьким мальчиком, и его ресурс исчерпался гораздо быстрее, чем у взрослого человека. Он больше не мог идти. Ноги подломились, и он рухнул в толстый слой холодного снега. Какое-то время папины наставления ещё плескались в мозгу, побуждая встать и идти, но накопившаяся усталость и истощение погасили их.

Лёжа в снегу, мальчик плакал от тоски и обиды, пытался хотя бы сесть и без конца звал маму. Он так хотел, чтобы она всё же пришла и взяла на себя все трудности и беды, чтобы он мог, как и раньше, чувствовать себя счастливым и защищённым.

Чтобы снег не резал глаза, пришлось плотно зажмуриться и прикрыть их перчаткой. Всхлипывая и трясясь, мальчик лежал и медленно погружался в спасительное забытьё. Руки и ноги сначала ныли от боли, но постепенно сделались бесчувственными и перестали беспокоить. Ощущение холода сменилось приятным теплом, Кирилл слегка улыбнулся и с удовольствием скользнул в спасительный сон.

Перед тёмным беспамятством ему приснилось, что кто-то поднял его с земли и бережно куда-то понёс.

***

Кирилл не торопился просыпаться. Ему было мягко, тепло и приятно. Он плескался в ощущении счастья и совсем не хотел выходить в страшный жестокий мир, полный боли и одиночества.

А потом до него достучался голос. Такой приятный и манящий женский голос, который что-то рассказывал, напевал песни и иногда задавал вопросы.

Мальчику стало интересно, он потянулся к голосу и проснулся. И не смог открыть глаза. Они ныли и казались опухшими. И их прикрывало что-то мягкое и плотное.

– Не торопись, – произнесла женщина. – Не пытайся смотреть, ещё слишком рано. Снег и ультрафиолет вызвали повреждение конъюнктивы, какое-то время уйдёт на выздоровление.

Кирилл повернул голову в сторону женщины и замер. Он жадно прислушивался, чтобы не пропустить ни одного слова. В нём зародилась слабая надежда. Неужели он дошёл?! Неужели смог?!

– А где я? – прохрипел он и закашлялся.

К губам приставили что-то твёрдое, он сделал глоток и ощутил прохладную мятную свежесть, которая приятно обволокла горло и погасила кашель.

– Ты в обсерватории, – просто ответила женщина.

– Я дошёл? – горло сильно болело, но он упорно выталкивал слова.

– Почти. Пауки засекли тебя в полукилометре от забора.

– Какие пауки? – испугался он.

– Роботы, которые охраняют территорию. Симпатичные такие.

– А они не кусаются?

– Нет, малыш, – она слегка засмеялась. – Для нас они не опасны, а вот для волков и прочих непрошеных гостей очень даже.

– Ты спасла меня?

– Ну не могла же я оставить тебя там умирать. Тем более, что ты оказался первым человеком, который появился тут за долгое время.

– За какое?

– За два года, пять месяцев и шестнадцать дней.

Кирилл кивнул. Два с половиной года назад и случилась эпидемия, которая убила почти всех людей. Они с папой и сами не видели людей месяцами. Последним был старый хмурый дед, живущий в заброшенном дачном товариществе, который весной пустил их к себе на три ночи и накормил вкусной картошкой.

Он закашлялся и ощутил боль в груди и под лопатками.

– Я заболел?

– Помимо травмы глаз у тебя наблюдается обморожение пальцев рук и ног, воспаление лёгких, цистит, воспаление левой почки и язвенная болезнь желудка.

– Я умру? – испугался мальчик, поражённый длинным списком болезней.

– Конечно же нет, – женщина прикоснулась к его локтю, и он замер, наслаждаясь давно забытыми ощущениями. – Несколько дней в лазарете, и лекарства сделают своё дело. Но повязку с глаз снимать нельзя, иначе ослепнешь, понял?

Кирилл молча кивнул и улыбнулся. Ему хотелось задать множество вопросов, которые теснились в голове, но болезнь и лекарства сделали своё дело, и он снова заснул. Впервые за долгое время он почувствовал себя в безопасности и по-настоящему расслабился.

***

Несколько дней Кирилл провёл в постели, борясь с болезнями и общаясь с хозяйкой обсерватории.

Женщина оказалась очень заботливой и почти всё время проводила возле него.

Она без устали занималась его лечением: давала таблетки и колола уколы, пеленала руки и ноги и меняла повязку на глазах. И хотя многие процедуры были болезненными, Кирилл стойко терпел, и она хвалила его всякий раз.

Она протирала его тёплой влажной тряпочкой, и её прикосновения были настолько бережными, что Кирилл каждый раз замирал от удовольствия и хотел, чтобы это не заканчивалось.

Она терпеливо и заботливо кормила его с ложечки и совсем не злилась, когда он случайно проливал куриный суп или ронял крупинки варёного риса на грудь и живот. Кирилл сильно изголодался за долгие месяцы скитаний по безлюдным полям и лесам, а последние несколько недель и вовсе истощили его до опасного состояния. Теперь же он ел по семь раз на дню, и каждый раз она умудрялась удивить его новыми вкусами, хотя, как он подозревал, особым разнообразием её запасы не отличались. Но даже если бы ему давали одно и то же, Кирилл всё равно съедал бы всё до последней крошки.

Когда он не спал, в перерывах между едой и лечением она с таким увлечением читала сказки, разными голосами изображая персонажей, что мальчик живо представлял себе происходящее и словно сам окунался в удивительные события. Слушая истории, он смеялся и восхищался, страшился и поражался, удивлялся и задумывался, а женщина неизменно демонстрировала поддержку лёгкими тёплыми прикосновениями и поглаживаниями.

Она постоянно веселила и развлекала его, и оттого Кирилл очень быстро позабыл про смерть друзей и родных, про долгий поход с папой и опасное путешествие в страшном одиночестве. Все неприятные и страшные события ушли в дальние закрома памяти. Теперь это всё было не важно. Теперь Кирилл был рядом с заботливой и любящей женщиной, которую про себя низменно звал «мамой». И это делало его по-настоящему счастливым.

Всё, чего он хотел – чтобы это счастье никогда не кончалось.

Но на шестой день его пребывания в обсерватории женщина пришла и тихо села рядом. Она молчала, а Кирилл чувствовал на себе её взгляд и гадал, почему молчание затянулось так надолго.

– Пришло время снимать повязку с глаз, мой милый малыш, – произнесла она наконец, и в её голосе прозвучала странная грусть.

Накануне она уже распеленала руки и ноги, так что бинт на глазах оставался последним, что напоминало о перенесённых страданиях и болезни. Кирилл замер, охваченный жутким нетерпением. Ему очень сильно хотелось увидеть лицо новой мамы, и он был уверен, что она окажется такой же прекрасной, как он нафантазировал.

Женщина мягко и неторопливо разматывала повязку, словно оттягивала момент зрительного знакомства. Кирилл почти не дышал, он кусал нижнюю губу и прислушивался.

Слой, ещё один, ещё… Последний лоскут ткани соскользнул с лица, и Кирилл осторожно приоткрыл один глаз. Потом второй. Поморгал. И вскинул глаза на хозяйку обсерватории.

Его истошный крик отразился от стен небольшой уютной комнатки, снабжённой медицинским оборудованием и стеклянным шкафом с лекарствами.

Вместо красивой женщины со светлыми волосами и голубыми глазами он увидел женоподобного робота. Красивая маска из гибкого белого пластика отображала лёгкую грусть. Искусственные серые зрачки смотрели на него словно с пониманием. Из коротких рукавов белого медицинского халата торчали худые металлические конечности с силиконовыми кистями на концах.

– Ты обманула меня! – в отчаянии закричал Кирилл, отшатываясь от робота. – Я думал, что ты настоящая мама!

– Я даже лучше, чем настоящая, – быстро ответил робот, – ведь я могу всегда быть рядом, я никогда не устану и никогда не умру!

– Нет, нет, ты противная железка, а я хочу живую маму! – он резко подался в сторону и соскочил с кровати.

– Но живых мам больше не осталось! Я это точно знаю, ведь я обошла тысячи километров в поисках людей! Выжили только некоторые мужчины, считанные единицы!

Разочарование оказалось таким сильным, что мальчик не выдержал и зарыдал. Размахивая руками, он выскочил из комнаты и побежал по пустому белому коридору, в конце которого виднелась дверь.

– Подожди, малыш! – услышал он из-за спины. – Ты ещё слишком слаб!

Кирилл отмахнулся и навалился на дверь. И оказался в просторной тёплой овальной комнате, уставленной компьютерами и шкафами с книгами и журналами. Пищевой аппарат, стоящий у стены, готовил что-то мясное – густой аппетитный запах заполнял помещение.

Мальчик пробежал через комнату и толкнул тяжёлую дверь. Он оказался в небольшом вестибюле с заиндевевшими стеклянными стенами. На него сразу пахнуло промозглым холодом, пробирающим до костей. За пределами станции царила жестокая зима: снег заполнял воздух, сокращая видимость до нескольких метров, а сугробы уже выросли до половины стены.

– Подожди, малыш! – услышал он из-за спины слова, наполненные искренней заботой и душевной болью. – Ты простудишься!

– Лучше я простужусь и умру, чем останусь здесь! – выпалил он, кидаясь к наружной двери.

– Но ты нужен мне! Ведь я люблю тебя!

Кирилл замер на месте, глядя в жестокую метель, которая скребла по толстому стеклу и старалась попасть внутрь.

Он так мечтал услышать эти прекрасные слова от мамы, каждый день ждал и верил, что она тоже полюбит его в ответ и примет как родного.

– Долгое время я находилась тут совершенно одна, лишённая человеческого общества и не понимающая, ради чего я существую, – торопливо затараторила женщина-робот, словно боялась, что ребёнок сорвётся с места и исчезнет в непогоде. – Продолжала делать научную работу, уже никому не нужную, наблюдала за звёздами и всё ждала, что ко мне придут. Потом я искала людей, любых, лишь бы не быть одной. И всё искала новый смысл жизни и никак не могла его найти. И вот появился ты – слабый и больной ребёнок, о котором я могу заботиться. Я могу лечить тебя, воспитывать и учить. Я могу сделать тебя счастливым. Я могу любить…

– Но разве эта любовь настоящая? – промычал он, но она его поняла.

– Самая настоящая на свете! С твоим появлением я обрела новый смысл! Ты нужен мне! А я нужна тебе…

Мальчик всхлипнул и вытер слёзы рукавом красивой пижамы, сшитой из чьих-то фланелевых рубашек.

– Я так хотел найти маму, – с трудом выдавил он, потому что в горле стоял комок.

– И ты нашёл её. Лучше мамы и не представить.

Кирилл закрыл глаза и тяжело вздохнул.

– Я могу дать тебе душевное тепло… – мягко произнесла хозяйка обсерватории. – Могу дать заботу и ласку.

Она встала у него за спиной и аккуратно положила искусственную ладонь на плечо. Такую мягкую и тёплую ладонь.

Кирилл задрожал. Всей душой он хотел поверить ей и окунуться в обещанную счастливую жизнь.

– Ты можешь называть меня мамой… – еле слышно сказала она нежным приятным голосом.

Мягкая рука легла на его голову и пригладила волосы на затылке.

Кирилл снова заплакал, но на этот раз уже от облегчения. Ощущая босыми ногами страшный холод бетонного пола, он очень медленно развернулся и уткнулся лицом в тёплый белый халат, пахнущий едой и клубничным мылом. Невообразимо приятная смесь чувства защищённости и ощущения уюта накрыла его с головой.

Кирилл глубоко вздохнул, крепко обнял тёплое тело, представил себе живую женщину с голубыми глазами и светлыми волосами и прошептал:

– Мамочка моя любимая.