Дом без стен

Мой дом красив и обширен; стены его неприступны.

Я просыпаюсь, когда восходит призрачное солнце. Ночи я провожу в камере бывшей темницы. Лучи заползают сюда через узкие окна и вытягиваются яркими дорожками на каменных полах. Даже в полдень здесь царят мрак и прохлада — зной же топчется снаружи. Я не переношу жару, а потому сплю здесь.

Потянувшись, я накидываю на себя балахон и захожу в соседнюю камеру, где давно обвалилась стена, а потому внутрь проникает больше света. Здесь я веду Календарную стену.

На некоторых стенах сохранились отметки, которые высекали узники, считая дни в заточении. Черточки. Когда набиралось пять, их перечеркивали для удобного счета.

Я, подобно им, считаю дни, но моя Календарная стена также служит дневником. Мои черточки совсем не скучны. Каждая столь же красива, как день, в который я ее нарисовала. Если я занималась огородом, то у черточки сбоку наверху будет выглядывать дуга, а сама черточка будет похожа на мотыгу. Если заготавливала дерево, то дуга резко нырнет вниз, где резко изогнется и вернется к черточке, изображая лезвие топора. Рисую я мелко. Эта Календарная стена не первая.

По утрам осматриваю стену, придумывая, чем займусь. Еще отсчитываю дни до Времени тумана. Тогда лишь обхожу дом.

Поднявшись по ступеням на улицу и оказавшись посреди руин Дворца, я делаю глубокий вдох и смотрю в синее небо. Затем медленно кручу головой. Я называю это упражнение “поиском солнца”. Двигать глазами нельзя — только головой. Но в моем доме солнце призрачное. Его не увидеть, его не найти. Как звезды и луну ночью. Зато свет его греет кожу не хуже настоящего. Я делаю десять поворотов головы в одну сторону и в другую и начинаю обход.

Сначала проверяю склад. Там хранятся заготовленное дерево, ветки-карандаши и прочие вещи, которые не портятся от жары. Но интересен мне не склад, а дверь. Без узора, скучная, такая оставит в ладони и пальцах заусеницы. Я зову ее Первой дверью.

Там, откуда я родом, боятся неизвестных дверей. Откроешь такую, и тебя заберет Хвать. А что будет после — неизвестно. Хозяин дома всегда показывал гостям все комнаты, вел за ручку, знакомил чужаков с домом и его дверями. Таков обычай.

Я не боялась Хватя: Первая дверь знала меня. Я боялась, что Хвать проведет через нее кого-нибудь еще, и держала Первую дверь закрытой. Не знаю, работало ли это, но через нее никто не проходил.

Закончив с дверью, я иду гулять меж разрушенных, поросших мхом и травами стен Дворца. По коридорам, где когда-то вышагивали цари, где по полу стелились алые, расшитые золотыми узорами, ковры. Ныне уже не отличить коридор от жилых комнат. Служебные помещения от обителей господ. Иду сначала по Дворцу, а после вокруг него, считая шаги. Двести восемь в ширину и сто один в длину.

После Дворца отправляюсь в Деревню. Поселение небольшое; только стены, ни одного целого дома. Деревня похожа на лабиринт, здесь легко заблудиться. Помню, я бродила по ней пару дней, прежде чем выйти обратно к Дворцу.

По небу летают то ли вороны, то ли голуби. Вокруг слышны треск и шебуршения. Если затаиться, мимо меня пробежит заяц или семья ежиков. Откуда в моем доме столько зверей, я не знаю. Один раз встретила кошку, но та шикнула на меня и убежала.

Я иду на не-запад, вдоль Главной улицы. Без солнца и звезд стороны света не узнать, потому я назвала и обозначила их по-своему.

В конце Главной улицы лежит сад, где растут яблони.

Проверив ловушки для животных, разворачиваюсь, иду на не-север. По ощущениям близится полдень. Скоро наступит Время тумана. Каждый раз в разное время дня.

Выхожу к Равнинам. Просторным каменным пустошам. Здесь нет стен, нет руин. Нет ориентиров. Я сажусь на границе Равнин, возле разрушенной стены одного из домов Деревни и смотрю вдаль, где разливается молочный туман. Не-северная стена. Тем временем на Равнинах греется в лучах призрачного солнца стайка голубей.

Нередко я задумываюсь о природе моего дома. В Другом доме, откуда меня забрал Хвать, существовали участки суши, отделенные от большой земли водой. Мой дом — остров, отделенный от остального мира туманом. Сюда не попасть обычными путями.

В Не-северной стене началось бурление, туман запузырился и полился по каменистой земле. Равнины тонули в белизне. Я сильнее прижимаюсь к стене. Зажмуриваюсь. Меня окатывает влажным холодом. Открыв глаза, я ничего не вижу. Лишь туман. Вожу перед глазами ладонью — только черную тень в форме руки. Я отсчитываю до десяти, и туман отступает. Выплевывает меня, стену, Равнины. Не-северная стена возвращается на свое место, но стайки голубей больше нет. Туман забрал их. Унес на другой остров — как я считаю. Хочу считать.

Во Дворец я возвращаюсь иной дорогой. Не через Деревню, а вдоль. Через окраины. Там в одном из домов стоит Вторая дверь. Я проверяю ее. В отличие от Первой двери, она открыта.

Каждый день я обещаю себе, что закрою ее, что отрежу мой дом от остального мира. И каждый день нарушаю обещание. Глупо. Сколько бы причин ни придумывала, всегда оставляла дверь открытой. Всегда. Я смотрю на нее издалека, из-за стены обвалившегося дома, будто вот-вот Вторая дверь откроется и оттуда выйдет чужак.

Когда небо одевается в красно-оранжевое платье, я возвращаюсь во Дворец, спускаюсь в свой лагерь и отмечают день на Календарной стене. Черточка Времени тумана волнистая. После я ложусь в кровать, собранную из листьев и лоскутов, и засыпаю.

Так было всегда. До того дня. Сначала он не отличался от прочих: пробуждение, Календарная стена, зарядка, обход. Но на обратной дороге я услышала голоса. Три. Мужских.

Прилипнув к стене, я спряталась в тенях. Выглянула.

Перед Второй дверью стояли трое в серых заляпанных плащах. Лица скрыты за капюшонами и тканевыми масками. Троица походила на сизых голубей, которые расхаживали и крутили головами осматриваясь. Я едва различала их, что еще сильнее роднило чужаков с голубями.

Они разговаривали друг с другом, но из-за расстояния я едва слышала. Человеческая речь показалась мне какофонией из рыков, свистов и уханий — настолько давно я не слышала ее. Тем не менее некоторые фразы и слова были знакомы. Не сразу, но через какое-то время потасовка самых разных звуков сменилась осмысленной мелодией. Я разобрала обрывки фраз: “... тупик”, “... сквозной, говорю тебе”, “дверь”, “уверен?”

Начало темнеть; призрачное солнце уползало за горизонт. Чужаки ушли через Вторую дверь, а я сидела в тени за стеной. Наблюдала. Вдруг вернутся?

Сумерки ушли, оставив трон ночи. Только затем я встала и подбежала к двери. Не знаю, какую историю я себе рассказала. Как убедила себя не закрывать ее? Я ушла, так и не тронув Вторую дверь.

Уже на кровати в своем лагере я вновь проживала день. Любопытно. Большая часть пролетела за один вдох, когда наблюдение за чужаками, казалось, длилось годами. Пока они бродили в доме, мои волосы седели, а кожа высыхала и обвисала на костях. Они ушли. И вот я вновь полна сил и здорова.

Мысли о возвращении чужаков пугали и в то же время… будоражили. Видения будущей встречи соблазняли. Закрыв глаза, я видела нашу прогулку по дому: вот я веду их по Главной улице, вот показываю Дворец. Мой лагерь. Первую дверь.

Вздор!

Ложь!

Сладкое вранье да и только. Они — чужаки! Они пришли в мой дом! Меня трясло от осознания, какую ошибку я совершила: Вторая дверь до сих пор была открыта. Они снова могли войти через нее. Я хотела подскочить, побежать к ней и закрыть, отрезав мой дом от остальных “островов”, но тело не слушалось.

Нежные тяжелые пальцы усталости прикрыли мои веки. Ночь пахла сырым камнем и травами, холод загонял под покрывало. Я обернулась им, словно коконом.

Мне приснилась девочка, что обитала в замке отца. Девочка редко выходила наружу — мир она познавала через окна и истории, которые рассказывали близкие и слуги. Отец называл стены замка неприступными, и девочка верила. Когда ей исполнилось четырнадцать, в замок прибыл ее будущий жених. Чужак. Дом сжался до комнат девочки: только их стены она считала неприступными. Она не покидала свои покои, притворялась больной, из-за чего встречи с женихом отменялись. Так продолжалось не долго. Обман раскрылся, отец заставил девочку прийти на встречу, но та не желала выходить к чужаку. В голове ее родилась задумка. Собрав припасы и одежду, девочка предупредила слуг, что желает погулять снаружи, а сама пошла прятаться. Она думала притвориться пропавшей, чтобы отец и будущий жених отправились на поиски. И на какое-то время крепость бы вновь стала ее убежищем. Но девочка ошиблась. Она сидела в своих комнатах слишком долго; двери совсем забыли ее. Она вошла в незнакомую, где ее и забрал Хвать. Девочка оказалась во Дворце. Одна. Сколько бы она ни открывала Первую дверь, вернуться уже не могла. Девочка нашла записку на неизвестном языке: кто-то жил в этом мире до нее и оставил огород и некоторые инструменты. Что с ним случилось не ясно. Так и потеряла девочка свой дом из-за чужака, который нарушил неприступность его стен.

Я проснулась позже обычного. Простыня лежала рядом, похоже, я ворочалась во сне. Во время ежедневной зарядки мне вновь вспомнился разговор чужаков. Вчера они спорили о чем-то. Я зажмурилась, попыталась вспомнить их слова и дрогнула. Кажется, они говорили про дверь. Почему? Вторая дверь находилась прямо перед ними…

Понимание больно ударило меня по щеке: они имели в виду Первую дверь, которая находилась во Дворце. В моем лагере.

Я побежала на окраину Деревни, ко Второй двери, забыв про Календарную стену, забыв про свои дела. Я думала лишь об одном.

Закрыть!

Закрыть дверь, чтобы они не вернулись!

Плевать на приторные мечты. Плевать на заманчивые видения. Я не позволю чужакам лишить меня дома снова!

Меня остановил громкий смех. Я замерла и задержала дыхание, отойдя за обломок стены. Меня не назвать высокой. Из-за плохого питания мой рост не изменился с четырнадцати лет. Зато я хорошо пряталась в том числе благодаря малым размерам.

У Второй двери три чужака расхаживали, как хозяева. Они вели себя наглее, чем вчера: громко болтали и ступали по каменному песку, издавая много звуков. Уверена, все животные давно убежали отсюда. На спинах чужаков виднелись большие сумки, и я вновь укорила себя за вчерашнюю ошибку. Они будут ночевать здесь. В моем доме!

Троица пошла в Деревню.

Двигались они медленно, не спеша, часто останавливались, рассматривали обломки зданий и подметали носками ботинок землю, чтобы увидеть, что под ней. Когда чужаки двигались, я становилась штилем. Когда останавливались, — недвижимым булыжником. Взглядом ощупывала их плащи, сумки, обувь, скрытые лица. Ветер доносил до ноздрей запахи грязи, трав и пота. Уши жадно поедали каждое слово, каждое цоканье, каждый вздох. Не забывала и о мире вокруг: я обходила места, где сидели голуби, дабы не спугнуть их, не выдать себя.

Разум жил отдельно от тела. Пока я кралась за медлительными чужаками, в мыслях крутился вопрос: “как прогнать их?” На каждом новом круге он обрастал задумками, которые, впрочем, жили не дольше бабочек. Но одна повторялась из раза в раз.

Показаться им. Отвести в свой лагерь и дать пройти через Первую дверь.

Нет!

Нельзя!

Они — чужаки! Они не уйдут отсюда так просто. Они поселятся здесь, обустроят лагерь, будут ходить ко мне, говорить со мной.

Нельзя им показываться. Чужаки не должны узнать, что в этом мире есть кто-то еще.

Мы играли в “добычу и охотника” до начала сумерек. Троица болтала не переставая: о местных растениях, о руинах домов, о животных. Обо всем, что они видели. Один из них — ростом вполовину от своих товарищей, за что я назвала его “полу-чужом” от слов “полу” и “чужак” — рассказывал о диком медведе. Зверюга была размером с дом, мордой алой, как небо во время заката, и клыками столь же острыми и длинными, как копья… каких-то хумов. А двое других кивали, но по движениям я видела — они сомневались в словах полу-чужа.

Они так и не добралась до Главной улицы, но разбивать лагерь пока не спешили. Чужаки шли в сторону моих ловушек для животных. Я ставила их на открытых пространствах, где много места и света призрачного солнца — звери любили греться в его лучах. Если троица продолжит идти, то к вечеру выйдет на Площадь с Фонтаном. И там увидит мои ловушки. И узнают обо мне.

Я вспомнила рассказ полу-чужа о медведе и поспешила вперед. Обогнула троицу, углубилась в Деревню. Всего за пятнадцать глубоких вдохов я оказалась между двумя разрушенными домами. Там, куда троица придет лишь через сто, а может, двести вдохов, если полу-чуж опять откроет рот. Выбрала место, которое чужаки точно заметят, и вытащила ветку-карандаш с черным кончиком — им я вырисовывала черточки на Календарной стене. Замерла.

Я хотела написать предупреждение об ужасном чудовище, хотела отпугнуть чужаков, сбить с пути.

Но… как выглядят буквы?

… Слова?

Пока я вспоминала алфавит, за спиной послышались звуки шагов и разговора. Они приближались.

Пальцы черканули на стене послание:

“ЧУДИЩЕ ВПРДИ. СМИРТЬ”

И я скрылась неподалеку.

Сначала троица вышла к дому с надписью и свернула по дороге направо. У меня упало сердце, ведь там Площадь с Фонтаном. Но затем один чужак встал и повернулся к моим письменам. Его плечи были широки, как наружная стена Дворца. Про себя я дала ему имя “широ-чужом”.

— Эй! — окликнул он товарищей. — Гляньте.

Полу-чуж и третий — он ничем не выделялся, поэтому я никак не назвала его — поравнялись с широ-чужом.

Третий провел пальцами по надписи.

— Угольный карандаш.

— Послание давнее? — спросил полу-чуж.

— Думаешь, знаю? Лучше взгляните на землю.

Все трое опустили глаза, а у меня перехватило дыхание. Следы. Так спешила, что оставила следы.

— Вот они-то свежие, — закивал третий.

Широ-муж крутанулся на месте и прокричал:

— ЭЙ!

Я сильнее прижалась к стене и опустила голову. В груди будто изнутри стучали молотки. Меня всю трясло.

— Ты чего? — воскликнул полу-чуж. — Вдруг хумит? Или… или…

— Разумный медведь с красной мордой? — хохотнул третий.

— В Кошмар тебя!

— Язык наш, — прервал их ссору широ-чуж и вновь прокричал в воздух: — Мы друзья! Покажись!

Разумеется, я не показалась. Мое дыхание замедлилось настолько, что я его не слышала, зато молотки в груди забили втрое сильнее.

— Судя по надписи, это или ребенок, или одичавший, — предположил третий, кивая самому себе. — Следы небольшие. Скорее всего, ребенок.

— Или женщина. — Полу-чуж попытался щелкнуть пальцами, но из-за перчатки не получилось.

— Мы тебе не враги! У нас еда! Вода! — не оставлял своих попыток широ-чуж.

— Бесполезно. Если она одичалая, то не покажется.

— Да даже будь я просто слабой женщиной, то не вышел бы к трем мужикам! — рассмеялся полу-чуж.

От его слов мое лицо сморщилось, но молотки в груди поутихли.

Чужаки осматривали следы, которые начинались и обрывались у надписи. Само послание их совсем не занимало.

Я сомкнула челюсти. Ну и ладно!

Темнело. Троица разбила лагерь недалеко от послания: подтащили обломки, чтобы сидеть на них как на скамейках, развели костер, чиркнув прутом по какой-то металлической штуке, и уселись вокруг.

Костер дышал в мою сторону дымом и запахом жареного мяса. Против воли у меня потекли слюнки, живот заурчал: с утра ничего не кушала. Я уже думала вернуться в свой лагерь и поесть, как чужаки заговорили о произошедшем. Обо мне.

— Ставлю на одичавшего мужика, — заговорил полу-чуж, глядя на куски мяса над костром и жадно потирая руки.

— Мужчина? — фыркнул третий. — Ты же говорил о женщине? — затем посмотрел на широ-чужа — А, Карим?

— Было-было, — закивал тот.

Я медленно проговорила его имя запоминая. Ка… риг. Карир… Карим…

— Почему передумал, Мин? — кивнул Карим на полу-чужа.

Его имя забылось сразу. Не хотела запоминать. Для меня он навечно будет полу-чужом.

— Сам рассуди. Руины. Небольшой мирок. Возможно, тупик…

— Он сквозной, — перебил третий.

— Мы не знаем. Так вот. Мирок-то небольшой. Животные есть, но мало. И я подумал… Вдруг тут живет мужик-карлик.

Как ты, подумала я.

— Как ты? — усмехнулся третий. Я улыбнулась.

Полу-чуж глянул на него стеклянными глазами.

— Ага-ага. Смешно-смешно. Сумин, неужели не мог придумать что-то новое?

Сумин. Я повторила его имя вдвое больше, чем Карима.

Когда я узнала их имена (кроме полу-чужа), фигуры чужаков будто преобразились, движения усложнились: Сумин размахивал руками, что-то объясняя, Карим сидел неподвижно, из-за чего я пару раз путала его с обломками стены, полу-чуж… просто сидел.

Я словно была там, у костра, с ними. Слушала предположения о себе и молча кивала или отмахивалась. Изредка морщилась, когда их мысли уходили далеко от правды. Например, о моем возрасте. Не знаю, сколько мне лет, но меня не назвать старухой, хотя полу-чуж утверждал обратное. Весь разговор он болтал, болтал и болтал. Но затем его слова просвистели и вонзились в меня стрелой:

— Я передумал. Девушка. Не старая, не молодая. Думаю, лет этак тридцать.

— Озарение? — без смеха в голосе спросил Сумин.

— Оно самое. — Полу-чуж стоял перед стеной с посланием и вглядывался в мой след, держа над ним факел. Он посмотрел на стену. — Есть ошибки, но она знает грамоту. Почерк размашистый, но ровный. Дворянка.

— Или дворянин. Или монах. Или храмовник.

— Она женщина, говорю тебе, — не отступал полу-чуж. — Следы женские. Ребенок бы не скрывался от нас так долго. Еда бы привлекла его. К тому же в каком возрасте он попал сюда, чтобы так одичать?

— Ты говорил о “маленьком мирке”, — влез в разговор Карим. — Мало еды. Сильное истощение.

— Ага-ага. Истощенные плохо растут. Но заметь, она не вышла к нам, а истощенный бы не выдержал запаха еды. Да я бы сам не выдержал! — сказав последнюю фразу, он рассмеялся. — Женщина. Точно женщина. Причем, охотница. Вот скажите, если бы не послание, вы бы заметили, что здесь кто-то есть?

Карим и Сумин помотали головами.

— Вот! Вот! Охотница. Превосходная охотница.

— Тогда будем звать ее так, — предложил Карим. Сумин молча поднял руку, Мин (я вдруг припомнила его имя) тоже. — Отлично… Не хочешь выйти к нам, охотница!

Он прокричал в черное небо, где не мерцали звезды. Я же замерла, вспомнив, что они не друзья, а чужаки, которые заявились в мой дом в поисках Первой двери.

Я попятилась, не сводя с костра и чужаков взгляд. Когда они сжались в оранжевую точку, развернулась и поспешила в свой лагерь.

Утром Сумин, Карим и Мин углубились в Деревню, но не сильно. Они двигались медленно, осматривая каждый обломок. Я наблюдала за ними издалека. Иногда бросала камень, пугая птиц и смотря на то, как троица удивляется. Иногда намеренно ступала на песок, чтобы они услышали.

Карим вел товарищей вглубь Деревни. К Площади с Фонтаном. Теперь меня не волновало, увидят мои ловушки или нет. Больше я беспокоилась о том, что Площадь станет ориентиром.

Для чужаков Деревня была лабиринтом. Я же знала каждый путь, каждую стену, каждый разрушенный дом. Они служили моими указателями. Выйдя к Площади с Фонтаном, чужаки разобьют там лагерь. Через неделю они доберутся до Главной улицы, если пойдут на не-юг. А пойдя по ней, легко дойдут до Дворца. Моего лагеря.

Я поспешила вперед, нашла стену, которая не до конца обвалилась, и нарисовала на ней стрелку на не-запад, в сторону Реки, где рыбачила. Затаилась неподалеку.

Первым указатель заметил Мин. Полу-чуж подбежал к нему, покачиваясь, и позвал двух других.

— Охотница? — спросил Карим.

— Она помогает нам! — воскликнул Мин.

— Почему не покажется?

— Боится, разумеется. Я бы вот боялся.

— Ты всегда боишься, — подошел к ним Сумин и вгляделся в рисунок. — Она знала, что мы увидим это…

— Вчерашнюю надпись тоже, — заметил Карим. — Не зря она “охотница”.

— Ага-ага. Девица следит за нами, как за добычей.

— Не ведет ли она нас в ловушку? Все-таки та надпись про чудовище… Она хотела напугать. Прогнать. — Сумин посмотрел на товарищей. — Не нравится мне это.

— Есть одно объяснение, — поднял руку Мин. — Она охраняет свою территорию. Знаете, животные так обычно…

— Охотница человек, — перебил Карим.

— Знаю-знаю! Она и действует как человек: держится в стороне, уповает на хитрость.

— Может, она помогает нам. Вчера охотница не знала, кто мы и зачем пришли. Поэтому попробовал прогнать. Затем увидела, что мы не враги.

— Крайне неразумно так думать, — заметил Сумин.

— Мы ничего не теряем. Последуем за ней. Осторожно. А там посмотрим. Согласны?

Сумин и Мин кивнули.

Троица пошла на не-запад. К Реке.

Я ожидала раздражения, недовольных вскриков, бухтений, чего угодно, кроме того, что увидела. Когда Мин заметил Реку, рассмеялся и схватился за живот. Полу-чуж едва не упал — его подхватил улыбающийся Карим. Сумин выглядел… задумчивым. Он закружился, высматривая меня, и, не найдя, громко цокнул.

— Она играет…

— Или намекает, что нам бы помыться! — смеялся Мин.

Какое-то время троица обсуждала мои намерения, после чего Карим приказал осмотреть Реку. Она текла параллельно Не-западной стене тумана; дальний берег пропадал в белесой дымке.

Мне повезло: Карим направил товарищей в сторону не-севера. Пойди они на не-юг, вышли бы к Дворцу. Теперь-то я поняла, что сильно ошиблась. И эта ошибка почти не обратила все мои усилия в прах.

Чужаки разбили лагерь далеко от берега Реки, чтобы та неожиданно не разлилась и не потопила их припасы. На следующий день я нарисовала стрелку в сторону Деревни.

Так проходили дни. Я рисовала стрелки на стенах и, когда троица уходила, стирала их мокрой тканью. Я водила Сумина, Карима и Мина кругами. Иногда заводила на Главную улицу, чтобы они не привыкли к одним местам, затем опять уводила на окраины Деревни.

Первым неладное заметил Сумин. Он спорил с товарищами о моей ненадежности. Даже оставлял ориентиры — обвязанные вокруг камней куски ткани. Разумеется, я снимала их. Когда Сумин вдавливал ботинок в землю, оставляя видимый след, я прикрывала их песком и обломками. Мне казалось, что если истощу их, если покажу, что здесь ничего нет, они уйдут. Они не уходили.

Также я носила с собой листы древесной коры, на которых заново училась писать. Сначала было тяжело, но руки вспомнили буквы и слова.

На пятый день с прихода в мой дом чужаков даже улыбчивый и веселый Мин перестал защищать меня от нападок Сумина. Карим молчал, но я чувствовала: он согласен с обвинениями. Неудивительно. Меня поразило, что это случилось лишь на пятый день. Настолько они верили мне…

На плечи будто упали большие мешки с песком. Я кралась сгорбившись и то ли кряхтя, то ли хныкая.

Утром шестого дня они прошли мимо моей стрелки, не посмотрев на нее. Я нарисовала еще одну, но троица прошла и ее. Они больше не верили мне. Чужаки вышли на Главную улицу и направились по ней вверх. Ко Дворцу.

Я побежала за ними. Думала, что делать, что сказать. Как оправдаться?

Благо к вечеру они разбили лагерь, не дойдя до Дворца.

В ту ночь мне плохо спалось: я ворочалась, холод бывшей темницы кусал плоть. Впервые захотелось спать на улице. Снаружи.

Мысли занимали чужаки… Нет. Сумин, Карим, Мин. В беспокойном сне я выходила к ним. Пыталась что-то сказать, но говорила совсем не то, что думала. Мин не смеялся и не подшучивал. Сумин воротил нос. А Карим смотрел на меня тяжелым, как грозовое небо, взглядом.

Я проснулась задолго до восхода призрачного солнца. Больше так нельзя. Они должны уйти! Мне вспомнился разговор троицы о тупиковых и сквозных мирах. Сумин убеждал товарищей, что мой дом — сквозной. Следовательно, в нем должна быть еще дверь. Карим и Мин сомневались, но не спорили.

В темноте под тусклым светом звезд и луны, которых не было на небе, я положила в мешок обломки камней и доски. За пять дней троица увидела почти все окрестные земли. Они знали, что там не было двери. Но я не показывала им Равнины на не-севере.

Когда небо оделось в голубой, я еще таскала мешки туда. Камни расставила так, чтобы они выглядели, как обвалившиеся стены небольшой сторожки. Доски же стали сломанной дверью. К полдню моя подделка была закончена.

Уставшая, я поспешила на Главную улицу, где обогнула троицу и написала на стене послание:

“ИЗВИНИТЕ МИНЯ! ВАША ДВЕР НА РАВНИНАХ. ДАВНО НЕ ВИДИЛА. МОЖЕТ СЛОМЛЕНА. ИДИТ ПО СТРЛКЕ”.

Внизу я нарисовала стрелку. Вдруг замерла. Хотелось смочить подол балахона и стереть надпись, но позади раздались голоса. Я сбежала. Спряталась неподалеку.

Троица, заметив очередную стрелку, почти прошла мимо. К сожалению, Карим остановился. Он позвал двух других и громко прочитал послание.

Они что-то говорили, но я не слушала. Лица и движения выдавали их чувства, но я не смотрела. Мой взгляд не отрывался от их ботинок — тогда меня волновало лишь направление, куда повернутся их носки.

Группа развернулась и пошла в сторону Равнин. Быстро. Не в своем медленном темпе.

Какое-то время — может, сто двадцать, может, пятьсот сорок два, может тысяча вдохов — я стояла. В голове пустота. В груди пустота.

День близился к вечеру, я — к лагерю.

Когда ноги ступили во Дворец, я поняла, что на языке горчило. Причину осознала намного позже. Выбор. Что бы троица ни выбрала, я оказалась бы разбита. Если бы они пошли во Дворец, это значило бы, что мне не доверяют, что мое существование больше не имело для них никакого значения. Они пошли на Равнины. Что означало: где-то в глубине души они хотят мне верить, но я предала их.

Я всего лишь хотела, чтобы они покинули мой дом!

Оставили меня одну!

Так, почему мое сердце сжимается до горошины?

Почему я шмыгаю носом и чуть ли не плачу?

Уже поздно. Вечером они дойдут до моей подделки и, может быть, уйдут через Вторую дверь. Я… добилась своего.

Спустилась в темницу, где сплю и веду Календарную стену. Подошла к стене, чтобы отметить прошедший день, и на меня словно обрушилось зимнее море.

Это ошибка. Я пересчитала все дважды: сегодня Время тумана. Вечером мой дом окутает белесая дымка и… все живое, что будет на Равнинах, пропадет.

Троица перенесется в другой мир, на другой остров, убеждала я себя. Потом закуталась сильнее в балахон, обмотала лицо куском ткани, выбежала из темницы и понеслась на Равнины.

Дура!

Надо вернуться!

Что я творю?

Запыхавшись, я встала на границе Равнин. Там, где обычно наблюдаю за Временем тумана. Троица обходила подделку: Карим приподнимал доски, Мин пинал обломки, а Сумин стоял рядом и хмурился. Далеко от них, на границе моего дома, бурлил туман. Его щупальца тянулись по земле, хватаясь за неровности.

Я открыла рот, чтобы прокричать, но в горле что-то хрустнуло и стрельнуло. Лишь сдавленный шепот выбрался оттуда. Троица не услышала.

Туман подступал ближе и ближе. Они не видели его из-за темноты, но я чувствовала мороз и влагу, которые предвосхищали его приход.

Я спустилась на Равнины и побежала к чужакам, которые пробыли в моем доме шесть дней. Всего каких-то шесть дней!

Меня заметил Сумин и попятился, затем Карим, Мин присвистнул. Я встала перед ними, прикрываясь и пряча лицо. Будь сейчас день, они бы увидели, как я дрожу.

Карим вышел вперед и встал передо мной.

— Охотница?

Я закивала и ткнула пальцем ему за спину, указывая на приближающийся туман.

— Дверь сломана, — сказал Карим, подумав, что я смотрю на подделку.

Нет! Туман!

— Кажется, она хочет что-то сказать, — предположил Мин.

Я вновь попыталась заговорить, но горло болело нестерпимо.

Моя голова трещала и гудела, ища как бы предупредить их. Тут вспомнилась наша “игра со стрелками”. Точно!

Миновав Карима, я приблизилась к подделке. Присела и вытащила ветку-карандаш, как ног коснулась холодная влага. Туман здесь. Опоздала!

Я бросилась к первому, кого увидела — им оказался Мин —, и прижалась к нему. Карим и Сумин тут же шагнули и крепко обняли нас. Тогда туман и набросился на Равнины.

Три вдоха я видела только тени, слышала чье-то дыхание. Потом туман выплюнул нас. Я отстранилась и едва не упала. Нога запуталась в высокой траве.

На Равнинах не было травы.

Вокруг из волосатой земли вырастали серые колонны с письменами на неизвестном языке. Куда бы я ни посмотрела, видела колонны. Ни камней, ни разрушенных домов на окраине Деревни. Это не мой дом.

Я опустила голову; ветка-карандаш выпала из руки.

Снова. Я снова потеряла дом из-за чужаков.

Нет.

Если бы я не оставила послание, они бы нашли мой лагерь и ушли сами.

На этот раз виновата я сама.

Карим обошел меня и обратился к товарищам:

— Знакомое место?

Мин пожал плечами. Сумин же откашлялся.

— Столбы, — сказал он. — Бывал здесь однажды. Мы не далеко от… прошлого места.

— … дом?.. — выдавила я из себя. Он знал, где мой дом.

Все трое удивленно посмотрели на меня.

— О, — улыбнулся Мин, — она как Сумин.

— Не был я таким!

— Был-был. Даже хуже. Охотница хотя бы понимает нас… Наверное. — Он взглянул на меня. Я кивнула. — Вот!

Я подошла к Сумину.

— … дом?..

— В трех мирах отсюда. Если пойдем сейчас, то…

Я заплакала и упала на колени. От слез щипало в глазах. Карим подхватил меня, поставил на ноги.

— Дом… дом… дом… — повторяла я.

— Ничего, — сказал он. — Через день будем там.

И взглянул на Сумина. Тот кивнул, но шепотом уточнил:

— Через два.

В моем доме сейчас царила ночь, в Столбах — утро. Солнце здесь было призрачным, как у меня. Не сомневаюсь: звезды и луна тоже.

Мы шли быстро. Карим часто спрашивал меня: не устала ли я; Мин не замолкал: шутил и рассказывал истории из своего прошлого; Сумин вел нас к двери. За ней разворачивался другой мир, похожий на мой дом: здесь была своя Деревня, свой Дворец — целый, но также обросший зеленью. Третий и четвертый мир ничем не запомнились. Всю дорогу, спала я или бодрствовала, я думала о доме.

Пятый мир оказался моим. Я сразу узнала Вторую дверь и окрестности Деревни. Если бы не усталость, я бы крепко обняла каждого из троицы. Но сейчас мне хотелось лечь спать и не просыпаться два дня.

Из благодарности отвела новых друзей в свой лагерь, где показала Первую дверь, которую они искали. Карим, Мин и Сумин не стали задерживаться. Перед прощанием Карим спросил меня:

— Я знаю группу из двух женщин. Они попросили нас поискать кого-нибудь. Не хочешь вступить.

Тогда-то я поняла, почему троица двигалась так медленно. Почему они осматривали окрестности так тщательно и пытались подружиться со мной. Еще в памяти всплыли слова Мина о Сумине: он был таким же как я — жил в своем мире-острове долго время. Может и Карим, и Мин тоже.

Я помотала головой. Мне нравился мой дом и покидать его не хотелось.

Они ушли, на прощание обняв меня.

Казалось, ночью я рухну от усталости, но мне не спалось. Стены бывшей темницы давили и угнетали. Я вытащила кровать на улицу. Тогда мои глаза закрылись сами.

Мне приснилась девочка, что обитала в замке отца. Девочка редко выходила наружу — мир она познавала через окна и истории, которые рассказывали близкие и слуги. Однажды в замке поселился ее будущий жених. Девочка притворялась больной, избегала его. А когда уловки перестали работать… впустила его в свои комнаты. Они проговорили до утра. После будущий жених повел девочку за ручку наружу. За стены отцовского замка.

Я проснулась, когда взошло призрачное солнце, и меня коснулись его теплые лучи.

Мой дом красив и обширен; у него нет стен.