Переезд

Рельсы на этом участке сняли ещё в середине девяностых, и от путей оставалась только неширокая просека, каждую весну густо зарастающая иван-чаем, который постепенно, но необратимо уступал место молодому густому ельнику. В стороне, среди кустов, торчал ржавый семафор, давно уже ослепший на оба глаза. Когда-то изъезженная лесовозами, но теперь подзаглохшая грунтовка пересекала бывшую насыпь и тянулась дальше, бесследно растворяясь в сизой ноябрьской хмари.

Но переездный пост на мёртвой ветке — удивительное дело — числился действующим. Массивная деревянная стрела, сохранившая остатки выцветшей красной и белой краски, надёжно перекрывала проезд. Рядом, осев в землю, стоял добротный, хоть и потемневший от времени путейский дом, сложенный из бруса. К дому лепился дощатый сарайчик, а за кривым штакетником огорода виднелись сухие стебли укропа и перекопанные на зиму грядки.

Петровна стояла на крыльце, дверь за её спиной оставалась полуоткрытой, выпуская наружу тепло натопленной кирпичной печи, крепкий дух сушащихся шерстяных носков да свежей заварки. Поверх стёганого ватника на женщине была накинута казённая железнодорожная жилетка со светоотражающими полосами, что должно было символизировать нахождение дежурной «при исполнении». Широкими ладонями Петровна обхватывала толстостенную фаянсовую чашку со сколотым краем, привычно грея об неё озябшие пальцы.

Стылая влага пробиралась под одежду, заставляя ёжиться, в воздухе зависла унылая тишина поздней осени, которую внезапно нарушил хруст подмёрзшей грязи — из-за тумана, скрывающего грунтовку, послышались шаги. Были они грузными, с подволакиванием — так ступает человек, вконец вымотанный долгой дорогой.

Из серой пелены проявилась мужская фигура. Вид у пришлого был недобрый, широкие плечи обтягивало старое, неопределённого цвета пальто с поднятым воротником, мокрые полы которого отяжелели от грязи. Такие одинокие путники в тайге перед зимой обыкновенно не сулят ничего хорошего — это может быть зимогор, одичавший на вольных промыслах, или даже беглый с ближайшей колонии. Мужчина остановился в нескольких метрах от закрытого шлагбаума. Надвинутая на лоб кепка скрывала верхнюю часть лица, оставляя на виду лишь заросший жёсткой щетиной подбородок и плотно сжатые губы. Но Петровна равнодушно смотрела на остановившегося человека и даже не покосилась на прислонённый к перилам крыльца колун для дров.

— Видать, к ночи снег ляжет, — произнесла путейщица без особого интереса, сделав глоток из кружки. Незнакомец поднял голову. В его угрюмом взгляде сквозила такая усталость, обречённость даже, что любому случайному встречному захотелось бы отвести глаза и поскорее убраться с дороги. Путник повёл носом, втягивая сырой воздух.

— Ляжет, — согласился он. Голос прозвучал хрипло, словно связки у него давно отвыкли от разговоров. — Откуда это мокрой золой несёт?

— Это оттуда, с дальней делянки тянет, — ответила Петровна, махнув рукой за шлагбаум. — Там порубочные остатки жгли на неделе.

Они помолчали. Мелкие капли оседали на деревянной стреле. Мужчина переступил с ноги на ногу, не делая, впрочем, попытки подойти ближе.

— Закрыто, — сообщила женщина, кивнув на переезд.

— Вижу.

— Поезда здесь давно не ходят.

— Мне не поезд нужен.

Путник сделал пару шагов вперёд и положил на потрескавшееся дерево длинную, узкую кисть с въевшейся в поры чёрной землёй. Под весом его руки старая древесина натужно скрипнула. На короткое мгновение воздух вокруг пришельца неуловимо уплотнился, повеяло раскалёнными под солнцем камнями, литой медью. Морок тут же рассеялся, сменившись привычной таёжной прелью, но Петровне этого было достаточно. Она неспешно опустила кружку на деревянные перила.

— Куришь? — спросила путейщица.

Мужчина покачал головой.

— Отвык. Дым горек, если его не возносят в твою честь. А подношений давно не было.

Скрестив на груди руки, Петровна бросила:

— Чьих сам-то будешь?

Незнакомец стянул кепку, его густые тёмные волосы с сильной проседью были спутаны, влажны от тумана.

— С юга.

— Далековато ж ты забрёл... Юг большой. Говорят, тамошние пески все перекопали. Нефть ищут, газ...

Криво усмехнувшись, он кивнул, подтверждая догадку:

— Сначала перекопали, потом залили бетоном. Люди всё измерили, всё назвали простыми и понятными именами и от этого перестали испуганно всматриваться в темноту. На месте древних алтарей теперь продают сладкую воду, им больше не от кого прятаться: повсюду стало слишком светло и тесно. Мне пришлось отступать. Я искал места, где ещё оставались слепые пятна, бродил по изнанке мира, прятался от электрического света. Выискивал углы, где люди всё ещё боятся заблудиться, уходил в горы, в леса. Долго ходил, долго искал край, где реальность ещё не затвердела окончательно, где материя рыхлая, где ещё можно дышать.

Мужчина обвёл взглядом хмурый пейзаж, врастающий в землю дом, грядки с торчащими на них сухими стеблями.

— Зато ты на своём месте. Эпохи сменяются, а ты всё держишь переправу. Я ведь давным-давно помню тебя, пусть ты и была тогда совсем другой. Когда-то ты сидела в пещере у костра перед горным перевалом, потом ты держала паром на мутной реке, затем наливала похлёбку в глухом трактире на старом тракте, куда людям ходу не было, лишь наши скитальцы грелись там перед дальней дорогой. А теперь... — он посмотрел на жёлтую ткань жилетки. — Теперь, значит, вот так вот.

— Суть-то не меняется, — Петровна погрузила руки в бездонные карманы ватника. — Алтари рушатся, а переправы — стоят. Кому-то же надо и здесь, на переходе, сидеть. Ведь граница — это не просто бревно поперёк дороги, она держится не на бетонных заборах да на пудовых замках, а уж такая, как эта, настоящая… Она работает, лишь пока есть кому присмотреть, кто через неё проходит. Так что давай, выкладывай, что там у тебя? Не просто ж так ты на край света припёрся?

Путник снова взглянул на шлагбаум, потом провёл по нему пальцами, стирая со старого дерева чешуйки краски. Рука его сжалась.

— Меня совсем позабыли. Я пришёл просить прохода.

Скользнув взглядом по его пальцам, вцепившимся в дерево, Петровна молча развернулась и, неторопливо ступая по крыльцу, скрылась в бытовке. Не шевелясь, только прикрыв глаза, будто вслушиваясь в осеннюю таёжную пустоту, путник остался стоять в тумане. Через пару минут женщина вернулась, держа в руках видавшую виды алюминиевую кружку, над которой подымался парок. Она спустилась со ступенек, подошла к шлагбауму и протянула кружку гостю.

— На вот, держи. Чай. С чабрецом и брусникой.

С лёгким недоумением, словно позабыв, что делают с такими предметами, он посмотрел на кружку, но всё же принял горячий металл. Пар коснулся его лица.

— Садись, выговаривайся, — Петровна кивнула на вкопанный у обочины толстый берёзовый чурбак, заменявший скамейку. — Я же вижу, как тебя распирает. На ту сторону с таким грузом нельзя идти, — негромко добавила она.

Медленно, словно боясь расплескать остатки сил, мужчина опустился на чурбак; его пальто грубыми складками легло на заиндевелую траву. Он поднёс кружку к лицу, но не пил — только вдыхал терпкий запах земных трав.

Прислонившись спиной к деревянной опоре шлагбаума, Петровна сделала глоток из своей посудины. А путник молчал, и тишина повисла между ними минут на пять. Он всё смотрел куда-то в землю рядом со своими сапогами, туда, где иней прихватил пожухлую траву, затем медленно поднял голову.

— Знаешь, когда я понял, что это конец? — голос его звучал ровно и обыденно, но в нём сквозила безнадёжность. — Не тогда, когда они перестали приносить жертвы: возжигать благовония, лить вино, резать скот... В конце концов, фимиам, вино и кровь — это просто валюта ранних эпох. И не тогда, когда был разрушен последний зиккурат. Камни в любом случае превращаются в пыль.

Он взглянул прямо на женщину.

— Я понял это лет десять назад. Я таился тогда в руинах своего главного храма. Солнце жгло так, что песок плавился. Подошла группа людей, обычные туристы: в коротких штанах, с открытыми лицами. И один из них, совсем мальчишка, встал прямо на алтарный камень, на то самое место, перед которым тысячелетиями дрожали от ужаса цари и полководцы.

Путник усмехнулся — коротко и неприятно.

— Он стоял прямо передо мной. Я собрал остатки своей сути, пытаясь нагнать на него тот первобытный страх, от которого стынет кровь. Тот самый страх, из которого рождается трепет — и вера! А мальчишка... он смотрел только в свой светящийся прямоугольник в руке, ловил там какой-то невидимый сигнал. Его не пугала ни жара, ни пустыня, ни моё незримое присутствие, он боялся в этот момент только одного: что у него сядет батарея.

Петровна вздохнула, грея руки о фаянсовые бока своей кружки.

— Дети выросли, — сказала она спокойно. — И съехали из родительского дома, своим умом жить начали. А ты, значит, всё ждал, когда они снова прибегут к тебе, отбивать коленки да просить прощения?

— Они не выросли, путейщица, они просто выключили темноту. — Мужчина сжал в руке алюминиевую кружку так, что на металле осталась вмятина. — Осветили каждый, даже самый глухой закоулок. Там, где всё освещено наукой и прогрессом, чуду не выжить. Чтобы поверить в искру, нужна кромешная тьма. А они провели свет в каждый угол — и ослепли! Боги ведь умирают не от того, что рушат их жертвенники, и не от молитв чужим идолам. Мы умираем в тот момент, когда человек смотрит на звёздное небо, но думает только о прогнозе погоды на завтра.

— И слава богу, — пожала плечами Петровна. — Меньше темноты и страха — меньше крови. Вам, великим, только дай волю — вы же города под корень готовы вырезать ради своей уязвлённой гордости.

— Может и так. Но вместе со страхом ушла тайна, — он опустил кружку на колено. — А я остался заперт в пустом зале. Ты не представляешь, каково это — быть вечным, когда в тебе больше не нуждаются, когда твой смысл исчерпан. Вечность — это ведь не просто бесконечное количество времени: это состояние, в котором тебе уже больше нечего терять. А там, где нечего терять, нет и самой жизни. Но это ещё не смерть — это гербарий. Ты лежишь под стеклом, сухой и плоский — форма цела, но соков внутри нет, и ни один лист уже не сдвинется с места.

Ветви ближайших елей едва заметно качнулись, роняя капли осевшей влаги.

— Зато у людей не соскучишься: никакого гербария, сплошной компост, — усмехнулась женщина. — Всё время ошибаются, страдают, вечно друг другу грызут глотки из-за лишнего куска всё равно, чего — а как загрызут, то потом хором плачут и хоронят.

— Так в этом-то и смысл! — Путник взволнованно поднялся неловким, стариковским движением. Кружку он оставил на чурбаке. — Я хочу зависеть от случая! Хочу не знать, проснусь ли завтра. Хочу, чтобы моё время утекало, как песок сквозь пальцы. Я устал быть мёртвым бессмертным, я хочу стать живым смертным. Пусть порядок остаётся камням, путейщица. Дайте мне энтропию!

Петровна глядела на него снизу вверх, её обветренное, морщинистое лицо оставалось спокойным, но в глазах промелькнула тысячелетняя, глубинная бабья жалость к мужчине, которому невдомёк, как устроена жизнь, до тех пор, покуда он не потеряет всё, чем владел.

— Дурак ты, Мардук, хоть и Баал, — незлобиво проворчала она. — Энтропию ему подавай: тоже мне, романтик с большой дороги. Тысячелетиями чужую кровь и боль пил, упивался — своей даже не нюхал. А теперь, поглядите-ка, настоящей, живой плоти ему захотелось. А живым быть — больно.

Петровна выплеснула остатки чая под куст и подошла к лебёдке.

— За линией тебе не всесоюзная здравница, — продолжила она, натягивая рабочие рукавицы. — Здесь, на этой стороне, ты хотя бы концепция. Миф! А там станешь куском мяса, да ещё и жёстко привязанным к расписанию болезней. То спину заломит на смену погоды, то зубы начнут крошиться. А потом и вовсе околеешь от пневмонии где-нибудь под забором, и никто над тобой даже гимна не споёт.

— А я и хочу настоящего финала. Без гимнов, без алтарей и без зрителей, — упрямо ответил путник.

Руки в брезентовых рукавицах легли на ржавую рукоять.

— Назад не пущу, — предупредила Петровна тоном, из которого враз исчезла всякая ирония. — И кем обернёшься за границей — не угадаешь. Может, человеком выйдешь, а может, тварью бессловесною: выбирать не дано. И память отшибёт подчистую. Напрочь позабудешь свои зиккураты.

— Тем лучше, — ответил путник, глядя на её руки, лежащие на лебёдке.

— Три раза спрошу, — отрезала Петровна. — Если ответишь твёрдо, чтоб ни тени сомнения — открою.

Путник молча кивнул.

— Отказываешься от прежнего имени и от права на вечность?

— Отказываюсь.

— Принимаешь голод, болезни и конечность плоти?

— Принимаю.

Она перехватила рукоять поудобнее, готовясь навалиться на неё всем весом.

— Готов ли стать кем угодно, чтобы однажды исчезнуть насовсем?

Мужчина не отвёл глаз.

— Готов. Открывай.

Заскрипел металл, зубчатые колёса внутри механизма провернулись, осыпая налёт многолетней ржавчины, и старая деревянная стрела нехотя поползла вверх.

Не произнеся больше ни слова, путник поднял воротник пальто и шагнул за линию. Туман тут же сомкнулся за его спиной, плотно, без просветов, поглотив не только его фигуру, но и звук волочащихся шагов.

Петровна отпустила рукоять, и шлагбаум со стуком упал на деревянную опору.

Она постояла немного у путей, глядя в серую мглу. Затем стянула рукавицы, сунула их в свои бездонные карманы, вернулась на крыльцо и, прихватив забытую кружку, скрылась в бытовке, плотно затворив за собой обитую дерматином дверь.

Внутри, вдохнув аромат мяты и сушёного чабреца, Петровна скинула казённую жилетку и сняла ватник, повесив всё это на гвоздь. Умылась над жестяным рукомойником, насухо вытерла руки вафельным полотенцем, затем достала из шкафчика эмалированную миску и старый, сточенный до состояния узкого полумесяца нож. Усевшись на табурет, поближе к печному теплу, она расстелила на коленях старую газету и взялась за картошку. Жёлтая кожура ложилась на бумагу тонкими спиралями.

— Энтропию ему подавай, — бормотала путейщица, аккуратно вырезая ножом тёмный глазок. — Живым он быть захотел.

Она бросила очищенный клубень в таз с холодной водой.

— Все вы одинаковые, что с небес, что из-под земли: мужики, герои, как есть. Масштаб вам нужен! Всегда с криками, пафосом и летящими во все стороны щепками прорубаете двери в неведомое. Построить башню до самых туч, заставить всех вам кланяться, кровь реками лить... А как наскучит играть в великих — так дайте вам уйти красиво. Драму вам подавай! Финал, кому со зрителями, кому без. Только чтобы сквозняком не выдуло в это ваше неведомое остатки мира, нужна баба, которая встанет и молча эту самую дверь за вами прикроет.

Петровна сгрузила очистки в ведро, достала старую четырёхгранную тёрку. По бытовке разнеслось ритмичное вжиканье перетираемой в кашицу картошки. Дотерев последний клубень, Петровна отжала из миски лишний сок, вбила в крахмальную массу яйцо, сыпанула соли, пару ложек муки и замешала всё вилкой.

На дальнем краю кирпичной печи в чугунке уже давно томился гуляш, побулькивая густой мясной подливой. Женщина сполоснула руки, сдвинула чугунную конфорку на плите и, поставив на открытый огонь литую сковороду, бросила на неё щедрый кусок топлёного сала. Оно тут же поплыло, зашипело, наполняя тесную комнатку сытным ароматом жареного.

— Строители эпох, — усмехнулась Петровна печной дверце, выкладывая ложкой первые порции теста на раскалённый металл. — Трагедии выкатывают, континенты двигают, а как до дела дойдёт — кто-то должен за вами мусор убирать. Небо они держат... Небо небось и без вас висело! А вот гуляш сам себя не потушит, и деруны не сжарятся.

В бытовке стало совсем жарко, стёкла маленького оконца густо запотели. Тем временем короткие ноябрьские сумерки снаружи быстро перетекли в полную темноту. Ветер усилился, начал бить в стены дома, с сухим шуршанием швыряя в стёкла мелкую снежную крупу. Настоящая предзимняя непогода вступала в свои права, засыпая снегом тайгу.

Прошло часа три. Несколько остывших драников лежали, накрытые миской, из чугунка доносился густой дух остатков пряного мясного гуляша. Петровна зажгла настольную лампу под зелёным абажуром, расположилась за столом и придвинула к себе большую, потрёпанную подшивку кроссвордов и карандаш. За окном подвывало, в трубе посвистывало.

И тут сквозь шум ветра пробился посторонний звук.

Сначала могло показаться, что надломленная ветка скребёт по стенам. Но звук повторился — ближе, настойчивее, в другом месте: у самого порога. Кто-то неуклюже завозился на деревянных ступеньках, а следом раздался хриплый, прерывистый вздох, переходящий в тихий стон какого-то существа, у которого не осталось сил.

Женщина отложила карандаш, не спеша, размеренно поднялась, подошла к двери и откинула массивный кованый крючок. В лицо дунуло колючим ветром со снегом. Полоса света из прихожей упала на крыльцо.

Там сидел пёс.

Рослый, мослатый, нелепо-ушастый, с клочьями свалявшейся грязно-серой шерсти, он поджимал замёрзшую переднюю лапу и дрожал всем телом — крупной, безостановочной дрожью существа, впервые познавшего настоящий холод. Снег таял на его чёрном носу. Пёс поднял голову и посмотрел на Петровну.

В этом взгляде не было ни памяти о крылатых быках, ни тоски по зиккуратам, ни многовековой мудрости: ничего от прошлого «мёртвого бессмертия» — только холод, голод и полное непонимание того, почему мир вокруг вдруг оказался таким ледяным, безжалостным и жестоким.

Петровна смотрела на него сверху вниз. Лицо путейщицы оставалось непроницаемым, не выражая ни узнавания, ни жалости, ни тем более торжества: безмятежное спокойствие женщины, привыкшей встречать на своём пороге кого угодно.

— Ого, — произнесла она будничным голосом. — Это кто тут у нас объявился?

Пёс виновато прижал уши и робко застучал хвостом по обледенелым доскам.

— Чего на сквозняке расселся? — Петровна шагнула в сторону, освобождая проход. Из прихожей тянуло жаром печи и ядрёным мясным духом. — Давай, заходи. Как бы тебя назвать-то? Чернышом? Может, Полканом? О, будешь Мардуком, — она едва заметно усмехнулась. — Тебе пойдёт.

Пёс неуверенно поднялся, скользнул когтями по ступеньке и, прихрамывая, шагнул через порог.

— Вот так, — она заперла дверь на крючок, оставляя снаружи ночь и метель. — Ложись у печки, оттаивай. Я там гуляша натушила лишку, сейчас, положу тебе в миску.

В маленькой деревянной бытовке на краю нигде стало тихо, только потрескивали поленья за чугунной дверцей, да пахло мокрой собачьей шерстью. Наполнив эмалированную плошку, Петровна вернулась за стол, к своему гигантскому растрёпанному кроссворду. Она слушала торопливое, жадное чавканье и думала о том, что бессмертному богу нужны миллионы молящихся, чтобы просто поддерживать в себе иллюзию того, что он существует. А обыкновенной дворняге достаточно одной надкусанной сосиски, чтобы стать совершенно счастливой.