Los Milagros

Часто я, полный обиды гнал по шоссе на своем стареньком форде, садился за руль вечером, ехал куда глаза глядят, не думая, по белому пунктиру на черном, пока небо не посветлеет, даст знак, что пора обратно.

В Город я возвращался засветло, в пекарне на первом этаже покупал горячие круассаны, обернутые в коричневую бумагу, кофе в пластиковом стаканчике с крышкой. Диего одышливый, толстый с усами, в полосатом переднике, протягивал их мне с жалостливой улыбкой.

Я хлопал сильнее дверцей машины под окном Эльзы, чтоб разбудить. На второй этаж поднимался, перешагивая ступеньки, стучал в дверь — щелкал замок. По лицу Ирен понимал, как прошла ночь.

— Милый, проходи!

Я шел в комнату Эль, заранее зная, что увижу. В хорошие утра ее спальня была полна теплого света. Моя любовь, моя детка, моя Эльза — Эль сидела в кровати, терла глаза по-детски, розовая спросонья, волосы пушистым светлым нимбом. В плохие — отвернутый ко входу, к нам бескрылый позвоночник. «Доброе утро», — говорила она шепотом. Ладонь на лице — скрыть заплаканные глаза.

Но в любое утро Эль открывала крышку стаканчика с кофе, макала в него булочку, говорила: «Ммм. Как вкусно! Спасибо!» За это «Спасибо» я был готов на все черные ночи с белым пунктиром разделительной полосы.

— Мика! Твоя яичница уже остывает. — Ирен всегда коверкала мое имя. Я был то Мишель, то Микаель, то Майкл. И никогда Мигель.

— Какое наденешь? — спрашивала она у дочки. Показывала всегда два платья. — Это мне больше нравится: и цвет, и рисунок, но оно потоньше. Можно сверху кофту. Ну а это — по погоде.

Я уходил. Не хотел видеть, как платья лягут на кровать, не дождавшись ответа.

— Хорошо. Пусть будет вот это, — делала выбор Ирен. На кухне в черной чугунной сковородке меня ждали жареные помидоры, кружки колбасок, залитые яйцом так, чтоб желток не потек. Сверху — весело, щедро, зеленым луком. Шкворчащее я ставил на доску — мой подарок, срез старого дерева, круглый, в кольцах, с точкой отсчёта посередине.

Приходила Ирен:

— Вкусно?

— Блаженственно! — Мы улыбались друг другу. Так говорила Эль совсем крохой.

На кухоньке было маловато места.

Большая Ирен грациозно поворачивалась в узком пространстве, варила мне кофе в турке. Всегда причесанная, без седины, с помадой, выдающейся грудью, она была очень похожа на птичку Эль — в старомодной до пят ночнушке, такая же сильная и беззащитная одновременно.

Я прощался, шел на работу. Моя лесопилка для меня была почти тем же, что и старенький «Форд». Оба никогда не причинят зла.

После моих ночных путешествий я с закрытыми глазами выполнял необходимые движения: резал, таскал. Ни один острый нож никогда не угрожал мне. Хотя я знал много историй, да и на моих глазах люди калечились, оставляли пальцы в визжащем обороте пил. Мне казалось, это происходит от уважения.

Я ценил красоту дерева, освобожденного от коры, считал это верхом служения, приношения пользы. В детстве отец спилил старую сухую яблоню у дома. Чурбачки освободил от шершавой кожи, покрыл лаком, расставил вдоль клумбы. Они, казалось, мерцали изнутри.

— Диего, зачем ты учишь пилить ребенка? — спрашивала мама.

— Мария, — отвечал он ей, — малыш способен видеть внутреннюю красоту. Это его дар.

— Ай, брось. Он пойдет в школу, где проявят все его таланты, поедет в столицу, выучится на архитектора, инженера, может, даже врача.

Увы, ничего во мне не нашлось. В городке была лесопилка. Туда я пошел на работу, едва вытянув начальное образование. К тому времени, как вместо старой яблони выросла новая моими достижениями были покупка Форда и возможность приходить каждое утро к Эльзе на завтрак.

В ту ночь я уже возвращался назад. Небо посветлело. Тьму рассекли розовые перья восхода. Оливы вдоль трассы впустили свет между своими телами, перестали быть темным монолитом.

Значок уровня бензина замигал тревожно. «Невозможно!» – подумал я и прибавил газа. У меня пунктик — заливать бак по полной. «Фордик» проехал еще с километр и встал. «Бредятина!» – ругань летела вперемешку с уговорами, мотор коротко вскрикивал на мгновение, подчиняясь ключу зажигания.

Я нашел мобильный на полочке, где должно было быть радио, открыл карты. Экран засветился, выдал стрелкой: вперед, налево — и погас. «Да что ж такое???» Это была еще одна привычка: стопроцентный заряд телефона, вечно включенный звук.

Еще поерзав ключом, попинав колеса, я пошел в полутьме, куда сказал телефон: вперед, налево. Солнце взошло наполовину, когда я увидел низкий железный киоск с надписью Los Milagros.

«Вот уж правда, чудеса, — подумал я. — Бензин входит в них? Эй! Есть кто?» — закричал я, подходя ближе. Киоск выглядел необитаемым: облупившаяся белая краска, заметная ржавчина на оконных рамах, трава у входа проросла сквозь гравий.

«Конечно есть!» — навстречу мне вышел коренастый мужчина в убитой жарой цветастой рубахе, очень похожий на пекаря из бакалеи в доме Эль. Спортивные штаны держались на честном слове под пузом. Лицо оказалось чисто выбритым и умным.

— Приветствую! Меня зовут Маттео! — объявил он громко и жизнерадостно.

— Привет! Я — Мигель! Мне бы заправиться! Ждут. — Я взглянул на часы. На них — 4:30. — Мне надо в город! Если у вас нет бензина, то, может, подскажете, где ближайшая заправка? Я заплачу!

— Вы очень взволнованы, Мигель. Отпустите все это. Никто ж не умрет! Давайте я вас покормлю, а потом подумаем, где взять бензин, — Маттео похлопал меня по спине и направил в ларек.

Внутри оказались длинная стойка, три барных стула и два маленьких столика. Хотелось продолжить про бензин, я даже открыл рот, но остановился, разглядев фотографии на стенах. Ими было покрыто все, некоторые даже внахлест. Люди, мужчины, женщины, дети с улыбками от уха до уха — счастье било от этих снимков. Хозяин кафе обошел стойку, встал за ней:

— Вам поесть бы, Мика. Вот, — передо мной появилась цветная на черном яичница. Рядом — вилка, салфетка. Кофе из турки черной патокой полился в кружку.

— Откуда я знаю? — не дал мне спросить хозяин кафе. — Хорошим людям всегда учет ведется. Им помогают. Точнее, дают шанс. Ты ешь, ешь.

Я не верил в происходящее, будто во сне все. Оправдывал: крыша поехала, недосып.

— Во сколько надо быть у пекарни?

— Она открывается в 5:00.

— Все успеешь!

— Ты помоги мне, а я тебе. Отвези письмо сестренке. Недалеко. Лентяй-почтальон к ним не доезжает. Отвезешь? Я заправлю, — он громыхнул о стойку красной канистрой.

Я взвесил ее в руке — на дне еле плескалось.

— Мария тебе полную нальет. Успеешь ты купить круассанов.

На часах застыло 4:30.

— Точно?

Маттео прищурился:

— 100 процентов. Поедешь?

Я звонил в звонок у кованой калитки добрые десять минут, слышал его визг, видел дом в два крыла от парадной входной двери с подъёмом к крыльцу в три ступеньки, розами по обе стороны на шпалере. Собрался уже уходить, вставил конверт между железными прутьями, как по ту сторону побежали ко мне трое.

Девушка в длинном и белом отворила:

— Простите! У нас здесь есть дятел. Ему понравилась кнопка звонка. Он по ней, сами понимаете, стучит. Мы не реагируем.

— Вам брат передал конверт, — я протянул письмо.

Она взяла, понюхала:

— Штемпели вкусно пахнут.

— За доставку обещали бензин, — стыдно было просить, но внутри крутились стрелки, считая минуты.

— Вы даже с нами не позавтракаете? — спросил мальчишка с левой стороны ее подола. Он спрашивал так, что с ним сразу хотелось дружить.

— Меня зовут Мика, — представился другой, взял меня за запястье и повлек за собой. Он был похож на первого, но глубже.

— Меня — Маттео!

— Я назвала его в честь брата, — девушка встала передо мной и сделала шутливый книксен, растянув светлое в натянутый парус. — Мария.

— Я очень спешу. Простите! — я настаивал, по-дурацки шевеля то локтем, то коленом, чтобы сбросить наваждение.

— Вы везде успеете. Обещаю.

На тонком запястье, повернутом ко мне тылом с голубыми венками, большие мужские часы показали 4:10.

— Не может быть!

— Может! — Мика кивнул головой серьезно. Светлый чуб упал на загорелое лицо.

Мы шли к дому, девушка показывала путь. Мешались одни и те же имена в голове, я хотел уехать и не хотел. У ступенек Мика меня отпустил, закричал:

— Я в курятник!

— А я наберу помидор! — отвечал ему Маттео.

— Снова будет яичница? — я был обречен. — Можно я просто поеду?

— Конечно же нет! — Мария взяла меня за руку. — Пройдем через дом, чтоб не обходить. Покажу кое-что.

Мы вошли в холл.

— Только надень куртку. Там всегда свежо, — Мария указала на приоткрытый шкаф в прихожей.

Я полез в него наощупь, оглядываясь по сторонам: на стене — кругляк секвойи, нежно зачищенный, отшлифованный, матовый от лака, с тоненькой стрелкой часов; длинная скамья под пестрым вязаным покрывалом; напольная каменная ваза с жесткими ветками олеандра; кружевные двери со стеклами в пол, ведущие дальше.

— Нашли себе по размеру? — спросила Мария.

— Одну минуту, — я залез рукой дальше в шкаф, притянул теплое и наконец посмотрел, что выбрал.

Понял, что держу за свитер худого высокого незнакомца с большими наушниками на голове и крохотной мобилкой в руке. Она светилась в полутьме шкафа.

— Тут... вот... — незнакомец вышел на свет, я отпустил свитер.

— Ди? Это Диего, мой муж, — пояснила Мария.

— Дорогой, почему ты залез в шкаф? — спросила она.

— Пальто. После химчистки оно мягкое и пахнет.

— Тогда, может, ты возьмешь его в комнату?

— Еще в шкафу темно и безопасно, но ты права. Да и сигнал не очень, — высокий, сутулый мужчина с белыми волосами, собранными в хвост, вышел в прихожую. Он был в детской пижаме и шерстяных носках.

— Ирен! — закричала Мария. — Проводи папу в кабинет.

Нежно-желтый ласковый лабрадор подложил свою голову под руку мужчины, появившись из ниоткуда. Я смотрел им в спины и на чуть виляющий хвост.

— Идем?

Я выудил трехцветную маленькую ветровку, прикрыл ею плечи, кивнул.

В гостиной, которую мы проходили насквозь, были полукругом кресла перед большим телевизором, подушки на полу. Я подумал, как классно семьей по вечерам смотреть кино, расположил их всех мысленно. Осознал: странному Ди — нет места. Внимательно посмотрел на Марию, хотел понять.

Мы вышли из других кружевных дверей, пошли по дорожке между грядок, продолжающих вязь, с помидорами, перцами, треугольниками подставок для огурцов.

— Погоди! Теперь давай присядем и поговорим, — Мария указала на плетеный стул у невысокой беленой пристройки.

Сама села на другое сиденье, оперев локоть по-мужски, уклоняясь от лучей солнца. Я позволил себе ее рассмотреть. От Эль в ней был стальной позвоночник, бессильные руки и белое платье, похожее на ночнушку. Я всех сравнивал с птичкой Эльзой. Но взгляд у нее был Ирен — ищущий, недоверчивый, вопросительный.

— К чему такая спешка? — спросила она.

— Это не имеет значения. Вы хотели что-то показать?

Мария хмыкнула:

— Все имеет значение. Мама привезла меня в Город, когда мне исполнилось четырнадцать лет. До этого мы жили почти в таком же доме, как этот: по периметру участка — кипарисы, гудение пчел, теплая земля под босыми ногами. Любое сырое, зеленое, красное, съедобное — отряхнуть от земли, съесть и бежать наперегонки вперед, пока небо не окрасится красным. Школа в монастыре. Прохладные, круглые коридоры, на каждый белый клобук — торопливый кивок, дальше — за руки к солнцу.

Мария замедлила темп:

— Вдруг — асфальт, раскаленная печь квартиры, жалюзи вместо зеленых ставень. Я не понимала, что мама хочет как лучше, хочет мне профессии, карьеры. Не верила в мое искреннее желание быть просто деревенщиной, сажать перцы, давить масло из оливок. Считала, я из-за нее такая... глупая. Как мой отец умер, продала все, и мы переехали.

— Я протестовала, убегала, ругалась. Совсем разругалась, — Мария вздохнула. — Кошкой проскальзывала в свою комнату, брала еду в холодильнике, будто воровала, запиралась на замок. Мне думалось: нет пути дальше, каждый день — последний. Не понимала, зачем я вообще живу в этом «образовании». Зачем знать физику, химию? Ведь все — по наитию. Само все в руки. Я увидела Ди, — девушка в белом взмахнула рукой, отделяя вымысел от правды, будто все в шутку. — Ди сидел на скамье в церкви и болтал ногой. Всегда правой. Вцеплялся руками в скамью, наклонялся вперед, подставлял голову будто под душ — под молитвы. После службы его мама вела его под локоть. Иногда я шла за ними, не понимала зачем, но шла. В нем была тайна, целый мир за глазами. Я откуда-то понимала, что он и есть мой путь.

— Аутист? — вопрос был с известным ответом.

— Да, — Мария отвернулась, прижала ладонь к лицу. — И вот тут главное: я долго не могла понять, молодая же была совсем, страхов Ирен. Она ко мне вроде благоволила, ездили летом на озеро. Ди шел в воду со мной за руку. Ел с моей ладони клубнику. Разрушался порог между мирами.

— Я была рекламой нашего... — Мария ударила ладонью по колену. — Я была дурой и не понимала, что мать боится, что станет с ее удивительным чадом, если она вдруг умрет. Смотрела на меня, плывущую лицом и фигурой, взрослеющую, без статичного плана на жизнь. И как такой поверить? Я ненавидела ее и жалела. Жалела и ненавидела. В каждом слове искала ее личное пренебрежение. Только не могла отказаться от допуска в глаза Ди. Ирен брала репетиторов, я водила Диего нюхать сирень. Мы вдвоем до упора закрывали бутылки с водой на пикнике, зная его страсть к текучей. Мы обе обнимали его, сидящего в углу, закрывающего уши, воющего одной нотой. Диего закончил университет, стал программистом. Мне позволялось иногда приходить, вытаскивать его из математики, чтоб поел. Я ныряла с головой в этот его рассеянный взгляд, видела его изнутри. Так влюбилась! Прошли годы. Ирен стала больше доверять или просто устала. Я возила его на выставки в Столицу.

— Он застревал на абстракционистах. Там я и узнала, что он не эльф, не ангел. Он — мужчина и тоже меня любит. Но взгляд Ирен...

Мария плакала.

— Тоже Ирен? — мне уже было не странно. Хотелось рассказать про Эль.

Мария кивнула:

— И вот тут, как говорит брат, произошло чудо. Кто-то из родни — такой далекой, что даже нет фотографий, — оставил мне эту ферму, — Мария обвела рукой все вокруг. — Запущено было все, никому не нужно. По колено в бурьяне я репетировала речь к маме Ди, ходила взад-вперед. Получилось по-другому. Это мне в память запало: Ирен стоит на кухне, готовит, ее спина — в перевязи фартука. И я в эту спину с дверей выпаливаю: «Мы любим друг друга. Нам есть где жить. Можете не беспокоиться». Это все, что я сказала из написанной на полтора часа речи, — Мария засмеялась и продолжила: — Диего обнял мои плечи: «Мам, я люблю ее. Отпусти». Ирен показала нам на дверь: «Бегите, детки, пока я не передумала».

— Ирен? Опять это имя.

— Почему? — мне было интересно.

— Может, потому что мы все исполняем роль, учим урок? Одну и ту же каждое воплощение, пока не станем мудрее или пока не простят. Мозаика. Гранями сцепились, цепляем один другого. В мире с нелинейным временем, без прошлого и будущего, где неизвестно, кто старше, кто чей проверяющий. Нам с вами до чуда остался один шажок. Расскажите мне про Эль. Я хочу убедиться, что брат не ошибся.

— Кто ваш брат? Что он такое? — я смотрел на Марию в плетеном кресле, верил ей, оттягивал, хотел глупой правды.

— Да какой брат? Маттео, имя — это все, что я знаю. В самую черную полночь, когда хотелось все бросить, я шла по дороге прочь и увидела кафе Los Milagros.

— Дальше можешь не продолжать, — перебил ее я.

— Про Эльзу?! — Мария настаивала.

— Я увидел ее на детской площадке. Она сидела в ярком платье и сыпала забранный в горсть песок тонкой струйкой. Вокруг были еще дети, их мамы и папы, но я не видел никого более одинокого. Ей было тогда три, а мне шесть — гигантская пропасть! Я уже гулял без присмотра, гонял мяч с друзьями, а она лепила куличики в песочнице. За улетевшим мячом тогда и прибежал.

— Всего три года, — Мария не спросила. Она подчеркнула.

Теперь уже я ладонью закрывал лицо, отворачивался. От собственной откровенности бросало в холод.

— Наши мамы оказались знакомы, жили мы по соседству, учились потом в одной школе. Само собой как-то случилось, что я стал заходить за Эль, отводил на уроки. Ирен нас «забирала».

Я прошел весь путь, теперь стало жарко. Я проговаривал, раскладывал на запчасти, сдирал с себя верхний слой, обнажал временные кольца.

— Эльза была младшей сестренкой, дочкой, знакомой девушкой, своим пацаном в доску. Сам не заметил, что она — все, весь этот дурацкий белый свет.

— Потом?

— Ей четырнадцать исполнилось, когда в первый раз заговорила о музыке. Попросила Ирен найти учителя. Та сопротивлялась. Может, чувствовала... Нашла ей седого маленького в заваленной хламом комнате с пронзительно-белым фортепьяно. Вот точно, Ирен чувствовала! — мне стало мало места на садовом стульчике, я встал, заходил, замахал руками. — Мы и не поняли, когда вдруг началось. Для Эль купили электронное фоно, я часами смотрел на ее пальчики, бегущие по гамме. Свет от окна тек по ее шее, застревал в волосах, красил щеку, подчеркивал бликами платье. — Я выдохнул, сказал приговором: — Эльза начала писать музыку. Странную музыку. Совсем не как у всех, ненормальную. У вас с Ди были абстракционисты! У нас были соборы с органом и рейв-вечеринки. С любого Эльза срывалась без повода. Один раз только сказала, что ей «это надо записать».

— Творчество, — Мария вздохнула, — оно такое.

— Какое такое?! —

Я взорвался и заорал:

— Творчество? Эль начала говорить о единороге. Мол, это он пишет ноты, прорываясь из другого мира. Единорог!

Я вернулся на стул после паузы.

— В общем, Эльза отправляла свою музыку везде: на радиостанции, продюсерам, везде... Нигде не брали. Скорее всего, из-за этого случился первый кризис. Отказ по электронной почте, написанный ботом, и моя Эльза, крушащая все вокруг с криками: «Вы тупые! Не понимаете!» Мы прошли психиатров, неврологов, магов, психологов. Сняли агрессию, уложили в кровать. Моя птичка, та, что одинаково льнула ко мне на дискотеке и под церковный орган... Ее вернули в реальность таблетками. Осталась лишь тонкая кисть руки из-под одеяла за круассаном — один в один та, что сыпала струйкой песок на детской площадке. В плохие дни она зовет Единорога, мечется. И тогда я бегу по шоссе — не знаю зачем. Может, ищу?.. Бред какой-то.

— Вовсе не бред, — Мария встала, придирчиво осмотрела детскую ветровку на плечах. — Пошли!

Завернули за угол. Моя проводница толкнула хлипкую фанерную дверь.

Я зашел и онемел. Внутри шел ливень под прекрасно-красным солнцем. Лупило сверху увесисто.

— Ди обожает это место! — мурлыкнула Мария. — Позови его.

Я стирал воду с лица, плохо видел, размыто, пеленой:

— Кого?

Мягкие, бархатные губы прикоснулись к моей ключице, выдохнули, коснулись лица. Я все понял. Слезы, стоящие в горле комом, запретили говорить лишнее. Я тер глаза от тропического ливня.

— Ему нравится такая погода, — сказала Мария. — Странное дело.

— Странное дело? — я повторил, чтоб не сойти с ума, откликался на нежность, трогал рукой — под ней билось мощное, настоящее, всхрапывало, трясло гривой.

— Он помидоры любит.

Мне в ладонь легло круглое. Я им ткнул в тепло, куда бы мне хотелось. Открыл глаза.

Конь выше меня в два раза опустил узкую морду ко мне ближе, смотрел как на дурака. Над ним в этой каморке сшибались в схватке тучи, метали молнии, лил дождь. Специально скатится каплями с круглых боков, подсветить выгодно вспышками жемчуг рога.

— Не бывает, — я стряхивал влагу с серебристой холки. — Не бывает...

— Очень даже. Мой муж прорывается из другого мира.

— Твоя Эль прорывается в другой мир.

Загремел гром.

— Вот! — Мария протянула мне спичечный коробок. — Отвези.

Я побежал. Был в шоке, стрессе — как сказать можно? Не помню пути обратно, пекаря, ступенек наверх.

Ирен долго не открывала дверь. Потом встала в проеме:

— Уходи. Она не проснется сейчас. Нам выписали новое лекарство. Пусть спит.

— Ну уж нет! — я рыцарем после победы, лихорадочным, испуганным ворвался в спальню. Пакет с круассанами кинул на столик. Моя птичка — в роли мертвой царевны. Но я видел ее изнутри, без кожи.

— Смотри! — заорал я, пихая пальцем крышку от коробка. Он не открывался.

Эль лежала, не говорила спасибо. Ирен застыла стражем, перекрестив руки. Руководствуясь сказками, я поцеловал спящую принцессу. Она не шелохнулась.

— Смотри! — я сгреб ее в охапку, посадил насильно в кольцо своих рук. Коробок лежал на одеяле у ног. — Проснись! — я рыдал. — Пожалуйста!

Ее тело, острое, одни кости, стало тяжелым. Я оглянулся за помощью к двери, к Ирен. Ее там не было.

— Любовь моя, девочка, музыкант, солнце, — шептал я или кричал, — пожалуйста!

Ирен возникла с маленьким магнитофоном, антенна длиннее корпуса в восемь раз.

— Дочка! Это же твое! — музыка затопила квартиру, дернула Эль ресницы. — Элечка! Проснись!

— Ирен! — я позвал, она приняла плечи своего ребенка.

Не было во мне больше ни ревности, ни злости, ни обиды. Я открыл коробок. Пошел дождь, настоящий ливень — по паркету, кровати, несчастному фоно. Бархатная морда ткнулась в безвольное тело Эль, ухватила простынь, начала жевать. Рог буднично светил лампой над кроватью. Ирен схватилась за сердце, уронила магнитофон.

Странная музыка плыла на завтрак к Городу. Оливы, кипарисы, клубника и многое другое потянулось к ней; где-то рухнула старая башня перед профессором-чудаком, нашли монеты, влюбленные забыли, о чем ссорились, — и это было самым главным.

Черные ноздри единорога выдохнули в лицо Эльзы. Она чихнула, ухватилась за гриву, вскарабкалась:

— Иго-го! Лошадка!

Вылетели в окно. Мы с Ирен наблюдали за золотыми отпечатками копыт на соседних крышах. Ждали.

Они вернулись. Соскользнув с бока лошадки, будто с детской горки, моя птичка, моя Эль — Эльза сказала, вбежав в меня и повиснув по-обезьяньи:

— Я люблю тебя, Маттео! Я так сильно тебя люблю!